Глава 30

      Драко был прав.              В понедельник заголовки газет были посвящены исключительно его редкому появлению на вечеринке и о привычных скандалах, происходящих в поместье. Всё было так же, как и в прежние понедельники, включая отсутствие каких-либо упоминаний о Гермионе.              Однако дни, последовавшие за этим, ничуть не походили на обычные для Драко и Гермионы. Они словно утонули в блаженстве, добровольно отдаваясь ему, позволяя этому чувству укутывать их, как одеяло во время зимней бури. Притянутые друг к другу, как розы к солнцу, как двойные звёзды, навеки запертые в общей орбите. Безразличные к тому, что происходит вокруг, и при этом болезненно осознающие, насколько хрупко то, что между ними — как крыло мотылька. Гермионе кажется, что то, что у них есть, — нечто ещё не открытое, совершенно революционное для ритма этого мира, для хода самого времени.              И несмотря на это восторженное чувство, на желание кричать об этом с крыш, Гермиона не может побороть страх поделиться этим с другими. Она не знает, с чего начать, как объяснить, что это такое, и почему то, что у них есть, идеально во всех смыслах. Тем более что Гермиона и сама не в силах дать этому какое-либо название.              Как она может описать то, что чувствует к нему, простыми, ограниченными словами?              Как сказать кому-то, что всё это не имеет никакого смысла, и при этом это единственное, что когда-либо было совершенно очевидным в её жизни?              Нет таких слов, которые могли бы по-настоящему объяснить, что всё это для неё значит.              С Драко всё всегда было сложно — слой за слоем, которые они только начали снимать и разбирать, и Гермиона не может позволить, чтобы всё это развалилось в её руках, как бумага в воде. Что ещё хуже, так это то, что Гермиона постоянно боится, что Драко примет её осторожность в том, чтобы рассказать другим, за сомнение в нём. Это последнее, чего она хочет — чтобы он подумал, будто даже теперь, после всего, он всё ещё недостаточен для неё.              — Я расскажу им, — говорит она ему с настойчивостью в голосе. — Дай мне немного времени, и я расскажу всем.              Сначала своим друзьям, а потом и всему миру.              — Как пожелаешь, Грейнджер, — отвечает Драко с лёгкой улыбкой, а затем целует её, чтобы стереть из памяти причины, по которым им вообще приходится скрываться.              Но есть в этом для него нечто большее — некое понимание, уходящее глубже, чем она может постичь.              Драко знает, что такое потеря, и знает непостоянство всего, что есть в его жизни — как ничто из этого на самом деле ему не принадлежит и потому может быть легко отнято. И хотя Гермиона старается показать ему, что она может стать одной из немногих вещей, способных пережить мир и его оковы, ощущение неотвратимости и тщетности всё равно никогда не исчезает.              Гермиона чувствует это каждый раз, когда находится рядом с ним.              Отчаяние цепляется за него в том, как он держит её руки, машинально проводя пальцами по её костяшкам снова и снова, будто пытается убедить себя, что она настоящая. Или в том, как Драко всегда отпускает её последним, сжимая её ладонь чуть сильнее в безумной попытке продлить этот момент ещё на мгновение. Гермиона ощущает эту обречённость в каждом их поцелуе, когда она отстраняется первой, а его глаза остаются закрытыми на секунду дольше, словно Драко не может вынести того, что она уходит.              Это болезненно очевидно по тому, как он наблюдает за ней — будь то что-то обыденное, вроде того, как Гермиона готовит ему чашку чая, или когда читает «Пророк», ворчит и закатывает глаза из-за какой-нибудь нелепости, упомянутой в статье. Драко всегда смотрит. И Гермиона, заметив это, иногда ловит его взгляд, полный немого восхищения. Тогда Гермиона улыбается, и порой кончики его ушей краснеют от того, что его поймали, но чаще он просто наклоняется и целует её. Однако её каждый раз поражает выражение безмерного желания и тоски в его глазах.              Гермиона думала, что знает, что значит хотеть чего-то так, как хочет Драко. Он однажды рассказывал ей о своих золотых птицах, и хотя Драко старается, как и обещал, кажется, что он не может избавиться от этой мёртвой хватки, с которой держится за всё в своей жизни — как держится за неё. Возможно, Драко предпочёл бы, чтобы они оставались заперты в клетке, если это значит, что хотя бы на время они могут быть вместе. Но кажется, будто Драко знает что-то о том, чем всё это закончится, чего не знает Гермиона, и страх внутри неё только растёт. Это безжалостный круг: её необходимость молчать о них усиливается всякий раз, когда она чувствует, как крепко он обнимает её, а его объятия становятся всё более пылкими, чем дольше они вместе. Всё та же игра, как и всегда между ними, но Гермиона не может избавиться от мысли, что на этот раз ни один из них не сможет победить.              Иногда, когда они смеются над какой-нибудь глупостью или только что отстранились после поцелуя, она замечает, как он отводит глаза, прежде чем она успевает поймать их, и его взгляд становится отрешённым, будто он уходит куда-то в себя.              — Я прямо здесь, Драко, — шепчет она.              — Я знаю, — отвечает он, но при этом смотрит на неё так, будто она уже ушла.       

***

      По мере того как шёл июнь, находить время, чтобы быть вместе, становилось всё труднее.              В их жизни постоянно что-то происходило, и из-за этого было почти невозможно выкроить даже несколько часов, чтобы увидеться. Чаще всего всему виной было плотное расписание Гермионы, и хотя Драко проявлял удивительное для себя терпение, она знала, что он хочет видеть её чаще, чем эти редкие крохи времени, которые ему сейчас достаются.              А Гермиона сама не понимала, куда уходит всё её время. Оно тянется бесконечно медленно, когда она рядом с Драко, но стоит им расстаться, и те же самые часы словно ускоряются в разы. Каждая минута без него проходит стремительно, оставляя её вымотанной и истощённой. Она постоянно чувствует, что отстаёт в работе, несмотря на то, что жертвует едой и сном. И всё же ей никак не удаётся уделить достаточно внимания обязанностям, что стоят в её жизни выше Драко, для того, чтобы освободить от них хоть немного пространства для него.              Чтобы всё стало ещё сложнее, всё, что она делает, — это думает о нём, и потому её разум бесконечно вращается вокруг одного имени. С Драко она может думать только о его руке в своей, о своих губах на его коже. А вне его, Гермиона всё равно думает о его руке, о его губах, его имя звучит в её голове как молитва, а его кожа — единственная тайна, которую она стремится удержать в памяти. Она смотрит на других, охваченных таким же желанием, как она, на Джинни и Луну, на незнакомцев, идущих по улице, держась за руки или переплетённых под одним зонтом, пока их тела не сливаются в одно, и задаётся вопросом, чувствуют ли они то же, что и она.              Наверное, и им кажется, что то, что у них есть, — это нечто, чего не испытывал никто другой, это что-то новое, обнажённое и хрупкое чувство, доступное только им одним. Будто они путешественники по земле, которая поддаётся лишь их особому узору прикосновений. Будто их сцепленные руки — единственные руки во всей вселенной. А их поцелуи — единственный истинный язык, когда-либо существовавший.              Драко и Гермиона настолько ослеплены светом, исходящим от присутствия друг друга, так опьянены ощущением соприкосновения своей обнажённой кожи, что им остаётся лишь запереть это внутри, закупорить плотно, как бутылку, и зарыть глубоко в землю, чтобы никто, кроме них, не знал, что между ними происходит.       

***

      В конце месяца Гермионе предстояло представить вместе с Невиллом законопроект в Министерстве, а значит, к тому времени у неё должна быть готова финальная версия для рассмотрения. По предложению Драко она подняла вопрос о включении в проект судебного иска, и хотя Невилл поначалу сомневался, утверждая, что дело вовсе не в деньгах, а в том, чтобы растения росли и процветали, Гермионе удалось убедить его, используя те же доводы, которыми Драко когда-то убедил её саму.              Это сработало, потому что Драко действительно умел убеждать.              А значит, ей приходилось работать сразу после возвращения из Министерства и затем часами по ночам — писать черновики, исправлять, переписывать заново, следуя замечаниям своей подруги Хиры Хан. Хира оставила должность преподавателя Чар в Хогвартсе, чтобы стать общественным адвокатом и работать на безвозмездной основе.              — Не представляю, как ты смогла так долго там продержаться, Гермиона, — говорит Хира, когда они встречаются за ужином в субботу, чтобы обсудить иск. — Это же невыносимо находиться среди всего этого. Ходить в те самые классы и пытаться учить, когда знаешь, что именно здесь ты видела, как кто-то...              Хира осекается, и Гермиона тянется через стол, берёт её руки в свои. Обе плачут по дому, который потеряли, и по детству, которое уже никогда не вернуть.       

***

      Через несколько дней Гермиона отправляет письмо Драко с приглашением прийти к ней домой. Он отвечает незамедлительно, как всегда делает на её чересчур формальные послания, и сообщает, что будет у неё днём.              Это первый раз, когда кто-то из них приглашает другого к себе домой. Обычно их встречи были тихими, короткими, оторванными от всего, что могло напомнить им об их именах и о том, кем они являются, когда не вместе.              Иногда у них бывало полчаса в её кабинете в Министерстве, куда Драко каким-то образом умудрялся незаметно проскользнуть мимо всех бдительных глаз, а потом исчезал, будто призрак. Иногда они проводят час или два в субботнее утро в маггловском кафе, где Драко ждёт её с двумя шоколадными круассанами и наблюдает, как она, не замечая, уничтожает оба, пока яростно жалуется на кого-то из коллег. Он слушает, пока не может больше терпеть пытку, глядя, как Гермиона облизывает шоколад с пальцев, и тогда, не выдержав, утаскивает её из ресторана — куда-нибудь за угол, где целует уголок её губ, шею, ключицу, оставляя её в головокружительном состоянии и без слов.              Но даже тогда, в те украденные мгновения, они всегда были сдержанными и осторожными. Оглядывались через плечо, заглядывали в переулки, прежде чем в них войти. Они никогда не могли полностью отдаться друг другу, ведь в любой момент их могли поймать. Иногда они накладывали вокруг себя чары невидимости, но ощущение всё равно оставалось. Пока они находились здесь, среди обременяющей истории, ежедневно напоминающей им, кем они были, их поцелуи никогда не могли быть бездонными.              Этого всегда было мало, и Гермиона знала, что никакого времени с Драко ей никогда не будет достаточно. Поэтому она и позвала его к себе домой, решив, что у неё нет иного выхода, кроме как украсть хоть немного времени. Она не знала, почему раньше не думала пригласить его, но ответ становится очевиден, как только он появляется на пороге.              Её живот трепещет от нервных бабочек, пока она стоит перед Драко — стоящим на её кухне.              Драко Малфой. На её кухне.              Гермиона наблюдает, как его взгляд скользит по маленькому помещению, которое она весь день приводила в порядок, переставляя каждую мелочь в зависимости от того, что та может рассказать о ней.              Стоит жаркий летний полдень, и Гермиона вымотана после тяжёлой рабочей недели, но Драко здесь, стоит перед ней, весь в своём идеально сшитом чёрном костюме. Единственная точка притяжения во всём пространстве. Будто свет одновременно поглощается им и отражается от него, и Гермиона не может смотреть никуда, кроме как на него.              Она внимательно следит за выражением его лица и следует за его взглядом, пытаясь увидеть своё жилище с его точки зрения. Гермиона осознаёт, насколько всё здесь тускло и просто по сравнению с блеском поместья Малфоев. И хотя Драко сказал, что больше там не живёт, Гермиона знает, что любое другое место, где он бывал, всё равно затмит всё, что она может предложить. Она почти морщится, когда Драко отодвигает занавеску, чтобы выглянуть наружу. Ни бродящих павлинов, ни бесконечных зелёных лабиринтов, ни бурлящего фонтана.              — Хочешь пойти поужинать куда-нибудь? — спрашивает Гермиона. Драко наклоняется ближе к стеклу и смотрит на улицу. Обычный задний двор маггловского района, но что-то в нём приковывает его внимание. — В какое-нибудь хорошее место, где вкусно готовят?              Драко оборачивается к ней, засовывая руки в карманы.              — Мы можем поужинать здесь, тем, что у тебя есть.              — Ты уверен? Это будет самый обычный ужин. Ничего особенного. Можем заказать еду навынос, если хочешь, и поесть здесь.              — Мне подойдёт всё, что у тебя есть, Грейнджер.              И внезапно само пребывание здесь, рядом с Драко, кажется Гермионе почти невозможным. Она лихорадочно пытается вспомнить хоть один действительно хороший маггловский ресторан, хоть что-то, чтобы компенсировать недостатки её кухни.              — Я просто говорю, — настаивает Гермиона, — тебе, может быть, больше понравится... где-то ещё.              Она морщится.              Малфой медленно моргает.              — Ты не хочешь быть здесь?              — Здесь тесновато, разве нет?              — Мне нравится, — отвечает он, снова оглядывая комнату.              Он, похоже, говорит искренне, но Гермиона не уверена, что ей хочется здесь находиться.              — Мы можем найти место получше. А потом вернуться, если хочешь.              — Я хочу того же, что хочешь ты.              — Я просто думаю...              Малфой берёт её за подбородок, ладонью обхватывая лицо, и тем самым обрывает поток её тревожных мыслей. Мягко притягивает к себе и шепчет у самых губ:       — Здесь идеально. Я хочу быть здесь, с тобой. Это всё.              — Хорошо, — говорит Гермиона, чувствуя лёгкое головокружение от его поцелуя. — Но предупреждаю, я не очень хороший повар.              Малфой усмехается.              — Навыки продвинулись дальше подогрева еды?              Гермиона прищуривается и идёт к шкафчикам.              — По крайней мере, я умею готовить для себя. Не у всех нас есть Полли, которая помогает с базовыми потребностями. Кстати, она уже закончила стирать и складывать тебе одежду? Мне бы очень хотелось как-нибудь пообедать с ней и обсудить шампуни.              Драко смеётся, а Гермиона опускает голову, не в силах скрыть улыбку.              Она достаёт всё необходимое для рецепта, который дала ей Лина, надеясь воссоздать хоть что-то, напоминающее тот вечер, когда они в последний раз были вместе на кухне и делили еду. Слышит его шаги где-то позади и бросает быстрый взгляд через плечо. Драко подходит к камину и начинает рассматривать корешки её книг на полках. Берёт в руки горшочек с асфоделем — подарок от Невилла за помощь с законопроектом, — поворачивает его в ладонях, а затем аккуратно ставит обратно. Его пальцы скользят по рамкам с фотографиями её друзей в «Red Shot» и замирают над снимком её родителей, сидящих на диване.              — Мои родители, — объясняет она.              — Ты на них похожа.              Он подносит фотографию ближе и разглядывает с неожиданной внимательностью, словно изображение её родителей могло бы объяснить о ней что-то.              У Гермионы сжимается сердце при мысли о том, что Драко мог бы встретиться с её родителями.              Он был бы первым парнем, которого она когда-либо привела домой.              Гермиона представляет, как он принесёт букет нарциссов для её матери, которая сразу растает, не устояв перед обаянием Малфоев. Её отца будет гораздо сложнее убедить, он будет упрямо непреклонным, и, хотя поначалу заставит Драко изрядно постараться, чтобы заслужить его одобрение, в итоге всё же уступит и согласится с матерью, как только тот уйдёт. Драко будет держаться уверенно всё это время, но Гермиона заметит, как порой в нём проскальзывает нервозность, и тогда под столом она сожмёт его руку, а он в ответ трижды сожмёт её пальцы, а затем ответит на очередной вопрос отца без единой запинки.              Он наверняка настоял бы, чтобы не показывать никаких знаков привязанности при родителях, но перед уходом украдёт поцелуй у неё за их спинами, и Гермионе придётся всю следующую неделю убеждать его, что он прошёл испытание.              Они бы его полюбили. Конечно, полюбили бы.              Мать гордилась бы ею, думает Гермиона, за то, что она дала Драко шанс. За то, что сумела разглядеть что-то в мальчике, которого никто не любил, и проявила безрассудную доброту, несмотря ни на что.              Она снова поворачивается к плите, чувствуя, как горло сжимается от очередной утраченной возможности в жизни. Драко не задаёт никаких вопросов, и она благодарна ему за это. Не думает, что смогла бы сдержать слёзы, а ей не хочется омрачать вечер грустью. Она ощущает, как он подходит сзади, тепло его тела согревает её спину. Его губы касаются изгиба её шеи.              — Что я могу сделать?              Гермиона протягивает ему нож и помидоры.              — Можешь начать с этого.              Он смотрит на помидоры с озадаченным отвращением, словно она вручила ему орущего младенца.              — Это не Нумерология, Драко, — смеётся Гермиона. Осторожно берёт у него нож и показывает, как нарезать помидор кубиками. — Вот так, видишь?              Гермиона возвращает ему нож, и он, нахмурившись с решительным видом, медленно повторяет её движения. Ей приходится сдерживать порыв как-то запечатлеть образ прилежного Драко Малфоя, режущего овощи, и она тянется за рисом.              Они погружаются в тихую, уютную рутину.              Время от времени Гермиона подходит и снова берёт нож, чтобы подправить его нарезку, приговаривая:       — Я же сказала тонко, Драко, а это не тонко!              Он закатывает глаза, забирает нож обратно и уверяет, что его способ не хуже, а даже лучше. Всё превращается в своеобразное соревнование — кто нарежет аккуратнее или кто точнее подберёт соль и специи. Мгновенно они словно возвращаются на уроки зельеварения, и Гермиона следит за его кипящим котлом, а он косится на маггловские приборы, которые кажутся ему слишком мелкими и неудобными в руках, постоянно выскальзывающими, потому что он никак не может понять, как их правильно держать. Когда томатный соус брызжет на его рубашку, ей кажется, что он сейчас подожжёт кастрюлю из чистого возмущения. Гермиона протягивает ему фартук и вынуждена сделать пятиминутный перерыв, потому что не может перестать смеяться, пока он хмурится на её громкое дыхание.              Когда между его бровей появляется морщина, а зубы сжимают уголок нижней губы в глубокой концентрации, Гермиона проводит пальцем по его лбу, разглаживая морщину, а потом касается его губ, освобождая зажатую губу. Драко замирает, глаза расширяются, и, вырвавшись из своего транса, он бросает лопатку на стол, хватает Гермиону и осыпает её лицо хаотичными поцелуями.              Гермиона визжит и смеётся, а Драко отпускает её только тогда, когда вода в кастрюле закипает и шипя разливается по плите.              Они двигаются по кухне в плавном ритме, его тело касается её спины, когда Малфой тянется через столешницу за чем-то нужным, Гермиона проходит мимо него или под его рукой, чтобы быстро схватить ингредиент и добавить его в блюдо, и всё это происходит так естественно, так легко.              Они словно созданы для того, чтобы быть такими, создавая что-то новое из ничего.              Драко не спрашивает, почему она не пользуется магией, и сам не пытается искать обходные пути. Вместо этого Гермиона много раз чувствует на себе его взгляд, пока она погружается в привычную рутину готовки, тихо напевая себе под нос, вслух повторяя все измерения, потом качает головой и начинает заново, когда сбивается из-за его пристального внимания.              В какой-то момент Гермиона замирает в стороне, молча наблюдая, как Драко помешивает соус — последнее, что осталось сделать, и то, с чем он упрямо решил справиться сам, без её помощи.              Странно видеть его здесь, в своём пространстве, но в этом есть какое-то смутное чувство знакомости. Будто стены этой квартиры преобразились, став чем-то почти метафизическим от его присутствия, и всё же остались прежними во всех своих формах и углах, словно он всегда был здесь.              Гермиона давно уже забыла о своей неуверенности по поводу дома и вдруг осознаёт, что само слово «дом» звучит правильнее, когда Драко рядом и делит с ней это место. И тогда в её голове вспыхивает образ — они вдвоём, вот так, каждое утро и вечер. Готовят вместе. А когда она устаёт, как сегодня, Драко делает всё сам, только для неё. Она рассказывает ему про свои любимые чаи, про то, как правильно их заваривать, потом наливает чашку с четырьмя ложками сахара и приносит ему в постель.              Быть с ним на кухне, чтобы Драко снова и снова подходил сзади, обнимал за талию, пока она моет посуду вручную или жарит для них французские тосты на завтрак.              Создать дом друг в друге, снова найти этот райский уголок.              После ужина они пьют чай, и Драко предлагает посмотреть черновик судебного иска, который она начала вместе с Хирой. Насытившаяся ужином и согретая тёплым чаем, Гермиона опирается подбородком на руку и слушает, как Драко высказывает свои замечания. Его голос спокоен, сосредоточен, и глаза у неё постепенно закрываются. Сознание колышется где-то между сном и бодрствованием, пока она слушает его дыхание, чувствуя, как накопившаяся за день усталость тянет её вниз. Гермиона не замечает, когда он перестаёт говорить, но тихо вздыхает, когда ощущает, как его пальцы убирают кудри с её лица и нежно касаются щеки.              — Устала? — шепчет Драко.              Гермиона моргает, поднимая на него затуманенные глаза, на мгновение потерявшись в пространстве. Кивает.              Гермиона видит, как он хмурится, и чувствует, как подушечка его большого пальца мягко скользит под её глазами.              — Тебе нужно больше спать, Грейнджер.              У них обоих завтра работа, и, возможно, это единственное время за всю неделю, когда они могут быть вместе без помех. Ей не хочется тратить ни минуты.              — Нет, нет, — Гермиона выпрямляется, проводя рукой по лицу. — Всё в порядке. Я не сплю.              Но голос у неё уже невнятный, и она чувствует, как снова начинает клонить в сон.              — Почему бы тебе не отдохнуть немного? — говорит он мягко, и его голос звучит как колыбельная. — Я всё закончу сам.              Гермиона хочет возразить, но слова не выходят, и она с лёгкостью сдаётся, когда его пальцы начинают медленно и приятно перебирать её волосы. Гермиона кладёт голову на руки и обещает себе, что проснётся через пять минут.              Она не знает, сколько проходит времени, когда тело вдруг вздрагивает, вспоминая обещание. Гермиона поднимает голову и, моргая, оглядывается по тусклой кухне. За окном уже наступила темнота, и на секунду Гермиону охватывает паника, что она проспала его уход и потеряла целую ночь, которую могла провести рядом с ним.              — Драко?              — Я здесь.              Она слышит его низкий голос совсем рядом, чувствует, как он отзывается эхом где-то в груди, а потом слышит тихие шаги. Гермиона ощущает его, а не видит: руку под коленями, другую — под спиной, и Драко поднимает её на руки. Голова её опускается в изгиб его шеи, и его хватка становится крепче. Так он несёт её по кухне и вверх по лестнице, в спальню. Свет загорается, когда они входят, и Драко бережно укладывает её на кровать. Снимает с неё тапочки, затем подтягивает одеяло — сначала из-под неё, потом поверх.              Сознание лишь наполовину пробудилось, и Гермиона, с трудом пошевелившись, тянется к тумбочке, вытаскивает из ящика зелья на ночь. Малфой отводит взгляд, поворачивая корпус в сторону, будто желая дать ей немного уединения, пока она выпивает зелья и возвращает пузырьки обратно. Гермиона падает на подушку, и когда Малфой делает шаг назад, намереваясь уйти, она успевает схватить его за руку, не давая отойти.              — Останься, — просит она, глаза уже закрываются. Она заставляет себя их открыть, щурится, глядя на него сквозь пелену сна.              Он качает головой.              — Я должен уйти. Завтра тебе на работу, тебе хотя бы сегодня нужно выспаться как следует.              — Мы можем поспать, — бормочет Гермиона и тянет его за руку, когда чувствует, что он собирается вырваться. — Останься, Драко.              Драко колеблется, а потом, спустя несколько долгих секунд, снимает рубашку одним плавным движением. Гасит свет и неловко ложится рядом, на спину, застыв неподвижно. Его дыхание тихое, грудь напряжённо вздымается и опускается в тусклом свете луны. Челюсть то сжимается, то расслабляется, глаза моргают слишком часто. Он выглядит неуверенным, будто не знает, что ему теперь можно, а что нет.              Тогда Гермиона подвигается ближе и кладёт руку ему на грудь. Её прикосновение оказывается для него разрешением, и она буквально чувствует, как все мышцы его тела расслабляются с одним выдохом. Он поворачивается так, чтобы его рука оказалась под её головой, и Гермиона устраивается у него на груди, слушая, как быстрый ритм его сердца постепенно замедляется под её ухом.              Это не то, что Гермиона представляла себе на этот вечер, но ничего более совершенного она бы и не придумала. Они просто лежат рядом, обнимая друг друга без слов, без лишних движений, но всё это значит куда больше, чем могло бы значить что-либо другое.       

***

             — Ты веришь в Бога?              Гермиона сидит на краю кровати, подбородок опирается на подтянутые к груди колени. Взгляд её расфокусирован, устремлён куда-то в сторону восходящего солнца, растворяющегося в розовых завитках рассвета за открытым окном. Её локоны свободно ниспадают по обнажённым плечам, как дикий водопад.              Наступила уже следующая суббота, и Драко провёл с ней три ночи на этой неделе.              В груди у неё поселилось спокойствие, где-то глубоко, в самой сердцевине, и это делает её конечности тяжёлыми, словно она свернулась клубком внутри кокона.              Гермиона и сама не понимает, откуда взялся этот вопрос, куда вообще унеслись её мысли, чтобы привести к чему-то столь случайному. На секунду ей становится неловко безо всякой видимой причины, и она опускает глаза на пальцы ног, притворяясь, будто ничего не сказала. Пальцем она медленно обводит узоры вен на подъёмах ступней, следуя по линиям, как по карте. За окном начинают петь птицы.              У неё нет ни малейшего представления, каким может быть его взгляд на религию. Что для него значит поклоняться чему-то, кроме самого себя, с почтением, которое он, возможно, никогда ни к чему не испытывал. Что может быть достойно большей преданности, чем ты сам? Что вообще может заставить Малфоя преклонить колени?              Драко молчит.              Гермиона бросает на него осторожный взгляд.              Он сидит, опершись на изголовье кровати, одеяло небрежно наброшено на одну ногу, почти не скрывая его длинное, гибкое тело. Этот вид, кажется, никогда не станет для неё привычным — Драко Малфой, в её постели, обнажённый.              Гермиона задерживается взглядом на линии его подтянутого живота чуть дольше, чем следовало бы. Внутри поднимается жар, хотя она уже прекрасно знает каждую черту, каждую тень его тела. Быстро переводит взгляд на лицо. Непослушные светлые пряди падают на лоб, придавая ему почти мальчишеский вид в колеблющемся свете, льющемся из окна.              Они не спали ни часа за всю ночь.              Усталость видна на его коже, наверняка отражаясь и на её собственном лице. Но в полуприкрытых глазах Драко есть удивительная ясность, особая острота в том, как он смотрит на неё из-под ресниц, и это лишает её вины за бессонную ночь. Похоже, он сам не чувствует ни малейшего сожаления о том, что не дал ей заснуть, раз за разом целуя её живот, стоило Гермионе лишь закрыть глаза чуть дольше обычного.              Гермиона видит, как он борется с ответом, пытаясь подобрать слова, которые могли бы смягчить или, наоборот, укрепить его позицию. Возможно, он думает, что по какой-то причине этот вопрос что-то значит для неё.              — Нет, — произносит он наконец.              В его голосе звучит уверенность, твёрдость в ответе, но губы изгибаются в хмуром, задумчивом выражении. Его взгляд внимательно скользит по её лицу, будто он ищет на нём тень печали или разочарования из-за своих слов.              Гермиона лишь кивает и мягко улыбается. Она и не ждала какого-то определённого ответа.              Гермиона перебирается через небольшое расстояние между ними и касается его губ лёгким поцелуем, чувствуя, как его плечи тут же расслабляются под её ладонями в облегчении. Драко целует её в ответ, и Гермиона разворачивается в его руках лицом к окну своей спальни. Вместе они опускаются на подушки, и Драко натягивает на них одеяло, обнимая её за грудь, прижимая к себе. Гермиона тянет руку вверх и переплетает их пальцы.              Гермиона не религиозна, по крайней мере, уже не так, как была когда-то до войны.              Когда-то, в другой жизни, она следовала вере своих родителей. Впрочем, и они никогда не воспринимали религию как окончательный закон бытия, скорее, как моральный ориентир, способ понять непостижимое. Отец был более верующим из них двоих, а мама охотнее делилась с Гермионой историями о могучих богах и хитроумных богинях. И всё же Гермиона находила утешение в редких воскресных утрах, когда отец брал её с собой в церковь, в уюте рождественских и пасхальных традиций, таких по-маггловски простых и домашних, напоминавших ей о семье, особенно когда она проводила праздники с Роном или Гарри. Гермиона ждала этих моментов, которые заставляли смотреть на ночное небо с тем же благоговением и изумлением, что и в день, когда она впервые произнесла заклинание. Гордилась противоречием между религией и магией в своей жизни — двумя силами, открывавшими перед ней нечто запредельное, бесконечное, выходящее за рамки привычного мира.              Но война всё изменила.              Праздничные торжества всегда поощрялись старшими членами Ордена, чтобы отвлечь детей и помочь им хоть как-то сохранить ощущение нормальной жизни. Но было трудно праздновать, когда сама смерть стучалась в двери, напоминая о себе ежедневно. Ходить в церковь без отца, открывать подарки, зная, что больше никогда не получит от мамы книгу, обёрнутую бумагой — всё это, независимо от исхода войны, делало невозможным веру во что-то, кроме простого выживания.              Бывали моменты, когда вместе с войной приходили лишь ярость и полное истощение, и тогда Гермиона смотрела на то же ночное небо — только теперь с гневом, а не с восхищением.              Какое вечное спасение можно обрести, пережив такой ужас и смерть? Какие уроки должны были усвоить дети, отправляясь в школу, из которой им не суждено было вернуться?              Что знал Бог, тот, кого прославляли веками, о голоде, о тоске?              И всё же даже тогда, несмотря на горечь, на гнев и яростное отчаяние, были ночи, проведённые в одиночестве и в заброшенных убежищах после сражений, когда Гермиона всё равно опускалась на колени и, едва шевеля потрескавшимися, окровавленными губами, произносила забытые молитвы. Обрывки, едва слышные, но всё же произносимые. Молила о передышке, отчаянно желая вновь стать той самой девочкой с яркими глазами и безграничной отвагой, что впервые ступила на перрон, ведущий в другой мир.              В те минуты страха она произносила всё, что могла, молилась о чём угодно, лишь бы забыть боль существования в мире, который рушился у неё на глазах. Со временем, по мере того как тянулись годы и полыхала война, в памяти остался только один обрывок из строки, которую когда-то научил её отец: «но избави нас от лукавого», и этого должно было быть достаточно.              Гермиона шептала эти слова, закрыв глаза, в тишине палатки, когда Рон ушёл; когда стояла рядом с Гарри у могилы его родителей в ту зимнюю ночь в Годриковой впадине; и когда Гарри уходил от них в лес, а она могла только смотреть, не в силах остановить. В те мгновения она молилась так, как не молилась никогда прежде.              И, возможно, прожив долгую жизнь и вновь научившись находить красоту и милосердие, Гермиона сумеет однажды вернуться к утешению, к ощущению вечной, поддерживающей ладони на своём плече. Может быть, придёт день, когда Гермиона поймёт, что только Бог способен постичь то одиночество, что она чувствует — одиночество человека, которого мир превозносит, но никогда по-настоящему не понимает.              Но пока что Гермиона верит в истории. Она верит в начало и конец, а также в путь, что соединяет их. Она верит, что люди вплетены в сложные приключения, и что одни исчезают, чтобы быть вплетёнными в полотно других.              «Мектуб», — однажды сказала ей Лина, когда Гермиона ещё почти ничего не знала. — «Что бы ни было написано для тебя, ты это найдёшь».              Люди могут быть написаны друг для друга, их истории переплетаются самыми немыслимыми, чудесными способами. Они способны найти друг друга, несмотря на все преграды, ошибки и войны. Через концы старых миров и начала новых. Через океаны, между горами, сквозь пустыни и под палящим солнцем.              Сила любой истории в читателе и в том, кто берёт в руки перо и пишет первую строку.              И у Гермионы перехватывает дыхание, потому что в великой истории, какой является сама жизнь, Драко написан для неё.              Он предназначен ей.              И Гермиона надеется, молится всем, кто готов её услышать, чтобы и она была написана для него, и чтобы эта история никогда       не закончилась.