Глава 31

      Что такое возрождённый мир, если сам мир не был свидетелем его создания?               Для чего всё это, если никто не стремился принять в этом участие?               Сцена готова, актёры наготове.               Занавес поднимается, мгновение паузы, и представление начинается.               Затем: истерическое беспокойство и бесконечное желание всего этого. Река возвращается в то же русло, несмотря на краткое отклонение от курса или простой шторм.               Итак: жребий брошен, пусть удача будет на Вашей стороне.       

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

      — Ты готова?               Гермиона поднимает глаза от «Пророка» в своих руках.               Драко сидит на краю её кровати, опираясь локтями на колени, руки свободно лежат перед ним. Его взгляд устремлён на неё, голова чуть наклонена.               Он изучает её.               Гермиона молчала весь день, хотя в этом не было его вины. Она замечает, что замыкается в себе, когда сталкивается с приближающимся завтрашним днём. Её разум — ловушка, запирающая её и оставляющая один на один с бесконечным списком дел, которые нужно выполнить.               Гермиона снова опускает взгляд на газету.               — Семь лет всё это длится, и, я не думаю, что когда-нибудь буду к этому готова.        

Министерство приветствует весь мир на ежегодном Национальном выставочном турне!

      В попытке поприветствовать соседних союзников и представить миру сплочённую нацию, Министерство устраивает ежегодно недельное мероприятие в июле — череду ужинов и приёмов. Представители со всего мира собираются под предлогом празднования свободы и продолжающихся усилий Британского Министерства магии по укреплению терпимости и единства. Годовщина окончания войны всегда была праздником для тех, кто выжил, торжеством выживания, но эта неделя предназначена для того, чтобы весь остальной мир признал, кем они стали после уничтожения зла.               Драко не отрывает своего взгляда, пока Гермиона просматривает первую полосу, быстро пробегая глазами по абзацам, улавливая тот же самый политический жаргон, что продавали людям все последние годы. Абстрактные слова, не несущие по сути ничего, созданные лишь для отвлечения и создания иллюзорного образа того, кем они стали теперь. Страница разделена на две фотографии: вверху — нынешний состав Министерства; внизу — фотография Гермионы, Гарри и Рона.               Гермиона подносит газету ближе к лицу и прищуривается, глядя на снимок. Он старый, кажется, с прошлого года, ведь в этом году она не присутствовала на новой съёмке в честь годовщины. На фотографии она стоит между Гарри и Роном, их руки сцеплены перед собой, плечи напряжены.               Гермиона — единственная, кто не улыбается.               На следующий день ей посвятили целую статью в колонке мнений, критикуя именно этот факт. Писали, что она неблагодарна, что её простое выражение лица грубо и неуместно, что она и вовсе недостойна, если даже не способна притвориться радующейся празднику. Мир смотрел, а Гермиона Грейнджер не смогла подарить им даже улыбку. Она пытается вспомнить, почему так вышло: возможно, фотограф просто поймал её в неудачный момент, а может, она тогда устала после всех тех мероприятий и забыла о необходимости «держать лицо». Как бы то ни было, на следующий день истина уже не имела значения. Джинни нашла её вечером в слезах — Гермиона плакала из-за того, с какой жестокостью о ней писали, из-за того, что никому не было дела до того, что Рон всегда хмурился или был пьян, а на лице Гарри постоянно присутствовало выражение неловкости.               Нет, внимание всегда было приковано именно к Гермионе, и всё же она не могла открыто жаловаться на несправедливость и двойные стандарты, которых придерживалась пресса по отношению к ней, потому что, по правде говоря, Гермиона действительно была неблагодарной. Ведь несмотря на всю помпезность и церемонии, к ней по-прежнему относились с почтением, она встречалась со знаменитыми людьми, ела еду, за право на которую многие отдали жизни в войне, тогда как другие, тоже воевавшие, лишь наблюдали со стороны, приглашённые только тогда, когда это было удобно или нужно для демонстрации единства.               Джинни сказала ей не обращать внимания на недоумков, которые предпочитают обсуждать отсутствие улыбки, а не абсурдность всего мероприятия, но Гермиона знала, что Джинни, как и все остальные, справилась бы с этим куда легче, и Джинни сама втайне думала то же самое.               Гермиона складывает газету пополам и бросает её на кровать. Не поднимая взгляда на Драко, спрашивает:               — Во сколько ты уезжаешь?               — Утром.               Драко будет отсутствовать всю неделю и вернётся в город только в следующий понедельник. Он говорил ей, что всегда старается выделять именно эту неделю в году, чтобы заняться делами своей матери во Франции — попытка держаться подальше от эпицентра бури, если это возможно. Драко предлагал изменить свои планы, остаться ради неё, но Гермиона отказалась. Он был нужен там, чтобы разобраться с оставшимися владениями со стороны матери, а не здесь. И, что куда важнее, ему лучше держаться подальше от внимания прессы на этой неделе и не давать поводов втянуть себя в очередной хаос.               Но при мысли о разлуке с ним в животе Гермионы образуется комок, и отвратительная, эгоистичная часть её самой хочет, чтобы она передумала, сказала «да» и оставила его рядом с собой. Ей предстоит одной столкнуться с ужасом того, что принесёт эта неделя, без возможности опереться хоть на кого-то. Дни будут заполнены встречами, приёмами, появлениями на публике, и остаются лишь считаные часы для беспокойного сна. Гермиона всерьёз подумывала написать Амине и спросить, нет ли ещё какой-нибудь поездки, в которую можно было бы сбежать, лишь бы избежать всего этого, но понимала, что пропустить эту неделю, после того как она уже не явилась на празднование годовщины, было бы перебором. Если Гермиона не появится, её разорвут на куски.               Гермиона бросает взгляд на часы на прикроватном столике. Пытается говорить ровно:               — Значит, через пару часов.               Драко пытается поймать её взгляд, на губах появляется лёгкая тень недовольства, но Гермиона быстро отворачивается и уходит к шкафу.               — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Драко, голос слегка приглушён из-за расстояния.               — Это мой долг. Мне повезло, что мне доверили встречать представителей со всего мира. Это великая честь, оказанная мне Министерством.               В комнате повисает тяжёлая тишина.               — Я не об этом спрашивал, Грейнджер.               Гермиона колеблется.               — Я чувствую себя привилегированной, занимая это место.               — Это они должны считать за честь, что ты вообще согласилась пойти.               — Драко…               — Они не делают тебе одолжение, отнимая у тебя целую неделю жизни. Это просто чёртово сумасшедшее место, притворяющееся нормальным учреждением.               — Мы их пригласили, Драко.               Гермиона почти видит, как он закатывает глаза от разочарования при таком ответе.               — Ты ведь можешь и не идти, если не хочешь, Грейнджер.               Гермиона вздыхает:               — Это традиция.               Гермиона обходит шкаф, ища платье, одобренное Министерством, которое ей прислали на прошлой неделе для первого приёма. Тогда она, не разглядывая, сунула его внутрь, а теперь достаёт, морщась при виде ярко-красной ткани.               Гермионе, Гарри и Рону сказали надеть что-то золотое, как дань титулу, который теперь будет тянуться за ними всю жизнь. Но двое других лишь усмехнулись и решительно отказались, заявив, что не собираются носить то, что никогда бы не надели в обычный день. Бедная сотрудница Министерства, назначенная готовить их к этой неделе, старалась изо всех сил, но в итоге согласилась хотя бы на красный — цвет их факультета. Вместе с платьем Гермионе вручили бархатную коробочку — такие же получили Гарри и Рон. Внутри лежала небольшая позолоченная булавка, которую им необходимо носить всю неделю.               Гермиона открывает коробочку. Проводит пальцем по букве «M», вырастающей из пламени — новому символу Министерства магии. Металл холоден на ощупь, а острые края могли бы легко поранить палец.               Трудно не заметить очевидность всей этой символики. Явная карикатура на войну и на то, кем им велено быть, нося это на себе. Они — талисманы, и принадлежат Министерству, — вот суть, и было бы глупо забыть о своей роли в этом спектакле.               — Министерство, как всегда, не упускает случая показать миру хорошее представление, — говорит Гермиона, доставая булавку и прикалывая её к груди платья. — Им нужно, чтобы все знали, как радостно и слаженно мы всё ещё функционируем после всех этих лет. Кроме того, там будут Рон и Гарри. Я не могу их бросить.               Она выглядывает из шкафа. У Драко теперь хмурое лицо обращено к первой полосе «Пророка», левая рука рассеянно гладит край простыни, на которой она спит.               Пустота в её желудке становится ещё глубже.               Драко иногда так делает. Гермиона замечает, как его руки скользят по вещам, к которым она только что прикасалась, или которые принадлежат ей: задерживаются на книге, что она отложила, проводят пальцами по отпечатку её губ на краю бокала, из которого она пила. Иногда он просто кладёт ладонь на подушку, где она спит. Будто ему нужно впитать каждый оставшийся след её присутствия. Это почти как рефлекс. Она даже не уверена, что он осознаёт, что делает это — жест кажется скорее продолжением его руки, чем осознанным действием. Гермиона никогда не упоминала об этом, ведь сама спит на его стороне кровати, когда его нет.               Гермиона возвращается к нему. Драко поднимает взгляд, и она показывает ему платье.               — Что скажешь?               Взгляд Драко устремляется на булавку. Он хмурится.               — Слишком уж прямолинейно, не находишь?               Гермиона оглядывает платье.               — Так и задумано. Все должны знать, кто я и зачем там нахожусь.               — Думаю, все и так знают, кто такая Гермиона Грейнджер.               Драко произносит это легкомысленно, но её невольно захлёстывает беспокойство, и Гермиона поворачивается, собираясь вернуться к шкафу, чтобы он не увидел выражения её лица.               Драко ловит её за запястье. Осторожно разворачивает и ставит перед собой, между своими коленями. Аккуратно берет платье из её рук и кладёт его на кровать.               — Грейнджер, — мягко произносит Драко, и эти слова расплетают что-то внутри.               Гермиона наконец поднимает глаза и встречается с его взглядом. Она знает, что в последние дни была жестокой, намеренно отдалялась от него, чтобы его отсутствие далось легче, чтобы разлука не ранила так остро. Гермиона говорила коротко, касалась его мельком, и он, конечно, это замечал, хоть никогда ничего и не говорил. Но теперь исходящее от него беспокойство ощутимо почти физически, и от этого Гермионе становится только хуже.               Глупо до абсурда, как отчаянно она нуждается в его присутствии. Ещё несколько месяцев назад она не видела его годами, а теперь неделя без него кажется потраченной впустую жизнью.               Гермиона понимает, что чем дольше выстраивает вокруг него своё существование, позволяя ему занять в своей жизни тёплое, комфортное место, тем зависимее от него становится. Это вызывает привыкание — тело, разум замирают в покое, стоит лишь встретиться с его взглядом, стоит его рукам коснуться её, и напряжение уходит, а шум в голове рассеивается. Драко — это наркотик, который ей хочется разлить по флаконам, носить с собой повсюду, держать рядом, чтобы он проник в её кровь и заставил забыть обо всём, что болит. Даже в самые спокойные дни его отсутствие особенно болезненно, и Гермиона думает, что, наверное, так люди и сходят с ума, когда двое становятся одним целым, неразделимым. Когда, возможно, однажды мир услышит имя Гермионы и подумает о Драко.               Гермиона бросает взгляд через его плечо на окно. Темнота ночи растекается по комнате, как опрокинутая чернильница. Через несколько часов ей предстоит явиться в Министерство. Нужно хотя бы попытаться поспать пару часов. Нужно подготовить темы разговоров, вспомнить имена всех ожидаемых гостей, заучить, что говорить и кому. Нужно подготовить себя к тому, что ждёт впереди.               Вместо того чтобы ответить, Гермиона наклоняется и целует Драко. Берёт его лицо в ладони и резким движением прижимает губы к его губам. Она чувствует его удивление по тому, как его тело дёргается, но уже через секунду он отвечает ей на поцелуй, полностью, без остатка. Его поцелуй мягкий, осторожный, и это совсем не то, чего Гермиона сейчас хочет. Тогда она становится настойчивей, всасывает его нижнюю губу, а затем просовывает язык между его губами. Его дыхание обжигает, и Гермиона углубляет поцелуй, сплетаясь с его языком, чтобы впитать его тепло, чтобы холод в ней растаял. Драко издаёт низкий звук, не то стон, не то рычание, и это только подстёгивает её. Гермиона прижимается к нему сильнее, и тогда его руки поднимаются к её бёдрам, чтобы притянуть ещё ближе к своему телу. Его ладони легко скользят по её боку, но Гермионе нужно больше, что-то разрушительное, ей хочется, чтобы он впился в неё пальцами, надавил так, чтобы остался след. Что-то, что будет напоминать о нём, когда он уйдёт.               Ей нужны зубы, но Драко всё ещё слишком нежен, будто держит в руках нечто хрупкое, что можно разбить неосторожным движением. Что-то, что сломается, если он вдруг станет слишком быстрым, слишком грубым, а Гермиона только и желает, чтобы это наконец произошло — разбиться, исчезнуть, чтобы утром от неё ничего не осталось.         И всё же она чувствует, как Драко сдерживается, будто хочет запомнить каждое прикосновение, каждый поцелуй, чтобы тоже запомнить, сохранить это и взять с собой, когда уйдёт.               Гермиона запускает пальцы в его волосы, приподнимает его лицо и вновь целует глубже, ещё отчаянней, а их стоны сливаются в один.               Позволь мне гореть, — думает она в горячем безумии. — Пусть останутся шрамы, пусть я стану тобой.               Её колени спотыкаются о край кровати, и Драко, наконец, обнимает её крепко, чтобы они не упали и не разорвали поцелуй. Но Гермиона всё равно тянется вперёд, не отпуская его. Одна рука скользит вниз, опираясь о кровать, чтобы удержать равновесие, пока она устраивается ногами по обе стороны от него. Волосы падают с её плеч, закрывая их от остального мира и создавая для них двоих маленькое пространство, где ничего больше не существует.               Её переполняет желание — сильное, безымянное. Оно так глубоко, что давит на грудь, не давая дышать, и ей кажется, что если не вырвать его наружу, Гермиона задохнётся. И вместе с этим приходит страх, зыбкий, опасный, и Гермиона думает, что если она отпустит себя полностью, если поддастся этому чувству до конца, то не будет ни утра, ни завтра, и не будет после.               Это будут только она и Драко.                 Грудь Драко прижимается к её груди, и Гермиона ловит каждый его выдох, будто хочет сохранить его частицу в себе. Её собственное дыхание сбивается, голова кружится, и Гермиона зажмуривает глаза, вцепившись в него, как будто держится за единственное, что её удерживает.               Драко издаёт хриплый звук и немного отстраняется, тяжело дыша. Он выглядит растерянным, лицо вспыхивает румянцем, грудь поднимается и опускается. Гермиона чувствует, как жар поднимается к щекам. Она зашла слишком далеко. Ей неловко, но не потому, что сожалеет, а потому что не хочет, чтобы это кончилось. Всё же она начинает отстраняться, неуклюже двигая ногами, но Драко останавливает её, кладёт руку на бедро и притягивает обратно к себе на колени.               — Нам не нужно останавливаться.               Но Гермиона не двигается. Просто сидит, а он смотрит на неё с растерянным выражением, будто не может понять, о чём она думает, и это ему явно не нравится. Драко кончиками пальцев очерчивает линию её подбородка, едва касаясь кожи.               — Грейнджер… что не так?               Она отворачивается и снова пытается выбраться из его объятий.               — Всё в порядке.               Драко притягивает её обратно, не желая отпускать.               — Я знаю, что будет.               И потом, гораздо нежнее, чем Гермиона в силах вынести сегодня, Драко наклоняется к её шее и целует её там. Шепчет:               — Пожалуйста.               Гермиона прикусывает внутреннюю сторону щеки. Собирает внутри себя всю бурю и пытается сделать её меньше, управляемее. Её руки дрожат у бёдер.               — Я справлюсь, — говорит она резко. — Я вполне способна присутствовать на нескольких мероприятиях от имени страны.               Уголок его губ опускается, взгляд становится задумчивым.               — Хотел бы я, чтобы ты поняла, что ты уже сделала достаточно, и можешь остановиться.               Тело Гермионы вдруг становится слишком тяжёлым, чтобы удерживать его прямо.               — Они заботятся о нас — о людях. Наверное, это и есть любовь.               — Люди, которые заботятся о тебе, — отвечает Драко, и на его лице отражаются ярость и замешательство, — не требуют от тебя большего, чем ты можешь дать. Те, кто любят… — он сглатывает, словно это слово трудно произнести, — те, кто действительно любят, хотят твоего счастья. Даже если ради этого им придётся тебя отпустить.               Гермиона прикусывает нижнюю губу, чтобы она не дрожала.               — Скажи мне, о чём ты думаешь, — тихо просит Драко, наклоняясь, чтобы поймать её взгляд. Его взгляд такой мягкий, такой тёплый, что сердце у неё сжимается от боли.               — Я не хочу идти, — признаётся Гермиона на одном дыхании. И тут же жалеет о сказанном. Она открывает рот, чтобы взять слова обратно, но всё остальное вырывается само, как вода из прорванной плотины:               — Я не хочу ничего из этого. Разговаривать с важными людьми, делать вид, что всё в порядке, и улыбаться, будто мне всё это нравится. Я хочу заниматься настоящим, честным делом. Было бы куда полезнее направить все средства, потраченные на эту неделю, в образование, здравоохранение, создание рабочих мест. Прошло семь лет, и я ни разу не видела, чтобы хоть что-то вышло из этих показных мероприятий Министерства. Что бы я ни предлагала, никто даже не слушает. — Гермиона раздражённо откидывает кудри с лица. — Я хочу приносить людям пользу, менять их жизнь к лучшему. И раньше, несколько лет назад, это было возможно. Тогда люди находили хоть какое-то утешение, видя меня, Гарри и Рона. — Её брови хмурятся, губы пересыхают. — Но теперь я не уверена, что это всё ещё так.               — Ты думаешь, что кто-то не может посмотреть на тебя и почувствовать спокойствие? — спрашивает он, будто не в силах в это поверить.               Гермиона криво усмехается.               — Моё присутствие там нужно не ради того, что я могу сделать, а чтобы Министерство поставило галочку в своём списке.               — Тогда не делай этого, — спокойно отвечает он. Как будто всё действительно так просто.               — Министерство тут ни при чём. Люди хотят, чтобы я там была.               — Ты же знаешь, что эта неделя не для людей, Грейнджер.               — Я не могу…               — …оставить Поттера и Уизли одних, — заканчивает он за неё. На этот раз в его голосе нет ни тени злости, когда он произносит их имена. Возможно, потому что он понимает, что дело вовсе не в них. — Я знаю, ты так думаешь, но без тебя они справятся, Грейнджер. Они справлялись без тебя и будут справляться дальше, если ты решишь не идти.               Гермиона отводит взгляд, стараясь не встречаться с глазами Драко — тщетная попытка скрыть стыд, что подступает вместе со следующими словами. Сквозь темноту за окном она различает качающиеся ветви дерева.               — Я думала, что уже привыкла ко всему этому, — шепчет она. — К показному блеску, театральности. Я знаю, чего от меня ждут, и знаю, что способна это выполнить. Но просто… я не понимаю, что изменилось, и, кажется, на самом деле ничего не изменилось, кроме меня самой.               Она никогда не произносила этого вслух, и, когда Драко не отвечает сразу, Гермиона с ужасом думает, что, возможно, сказала лишнее, что прозвучала неблагодарно по отношению к жизни, которую имеет. К её удобству, возможностям, доступу ко всему, чего она может пожелать, благодаря имени, которое успела себе создать.               Но Драко берёт её руку, останавливая судорожные, нервные движения пальцев, которых она даже не замечала. Он аккуратно разворачивает её кулак, разглаживая пальцы, чтобы она перестала царапать нежную кожу у основания большого пальца. Разглядывает мелкие капельки крови, выступившие на повреждённой коже, с нахмуренными бровями. Ничего не говоря об этом, шепчет беспалочковое исцеляющее заклинание, залечивая тонкую кожу. Когда заканчивает, то не отпускает её руки.               — Завтра ты пойдёшь, появишься там и выполнишь свой долг, — наконец говорит Драко. — Потому что ты такая. Но даже если ты просто появишься, без плана, без списка того, что, по-твоему, от тебя ожидают, — это тоже будет нормально.               По щеке Гермионы скатывается слеза.               — А если я устала пытаться изменить мир? Что, если… у меня больше ничего не осталось для этого?               — Тогда я создам новый мир специально для тебя. — В его голосе звучит такая решимость, что она невольно замирает. Горло сжимается, когда он подносит её руку к губам и нежно касается поцелуем внутренней стороны запястья. — Тебе больше никогда не придётся ничего делать, Грейнджер.               На губах Гермионы появляется слабая, тяжёлая улыбка от того, как отчаянно и обнадёживающе звучат его слова, и от боли в груди, от того, как сильно ей хочется, чтобы они оказались правдой.               Как бы выглядел её мир, если бы она действительно оставила всё, что знала? Как она могла бы уйти, когда от неё всё ещё чего-то ждут?               И что останется от неё, если она уйдёт?               Гермиона пытается представить себе эту новую жизнь, которую Драко ей обещает. Может быть, она будет похожа на её мечту или окажется чем-то ещё более чудесным, нежным, непередаваемо прекрасным, что даже невозможно вообразить. Как бы проходили их дни? — думает она, и тут же осознаёт, что они могли бы быть какими угодно. Мир, созданный ими, не имел бы границ и ограничений.               И Гермиона позволяет себе на миг поверить: чувствует солёный ветер на лице, вдыхает свежий, прохладный воздух, слышит, как Драко зовёт её по имени…               — Куда бы мы поехали?               — Куда угодно, Грейнджер, — шепчет Драко. — Я отвезу тебя куда ты только захочешь.               Но вдруг сердце начинает биться чаще, потому что она чувствует, будто случайно заглянула в чужую фантазию, которую ей не положено видеть; будто оступилась и оказалась среди золота в пещере, куда ей нельзя было входить. Она никогда не позволяла себе мечтать о чём-то большем, чем могла представить, и теперь боится, что если задержится в этом видении хоть на миг дольше, оно будет вырвано из её рук, прежде чем успеет стать реальностью.               — Я больше не помню, как это делать, — выдыхает она, едва различая слова сквозь слёзы, затуманивающие глаза. Сердце сжимается болезненно, будто её разрывают изнутри волной чувств. — Я должна быть готова встретить завтрашний день, но я больше не понимаю, как.               Драко кладёт руки ей на бёдра, переплетая их за её спиной. Его взгляд уходит куда-то вдаль, и тихо, почти шёпотом, он говорит:               — Я никогда не был храбрым, Грейнджер. Не таким, как ты. Мужество мне никогда не давалось легко, и мама всегда это знала.               Гермиона смотрит на него, поражённая тихой болью, отразившейся на его лице. Его глаза затуманиваются, словно в них отражается память — нежная, но болезненная.               — Я всегда думал, что из нас троих мама была самой смелой. Храбрее, чем позволяла сама природа, храбрее, чем большинство людей вокруг. И я полагаю, она знала, что я никогда не стану таким, как она, потому что постоянно повторяла мне, чтобы я оставался храбрым. Разве это не странно? — Его лицо на мгновение дрожит, взгляд становится стеклянным, но он не ломается. — Не мудрым, не умным, и даже не добрым. Храбрым. Как будто она уже знала, каким станет этот мир, и что со мной будет, если я не научусь быть таким.               Серебро в его глазах превращается в расплавленный металл, когда его взгляд фиксируется на ней.               — Она говорила мне, что когда тебе страшно, нужно просто сделать второй шаг. Не обязательно большой, не обязательно заметный. Если ты способен на второй шаг, значит, сможешь пережить всё, потому что самое трудное ты уже сделал. Всё, что было раньше, — это первый, тяжёлый шаг, который привёл тебя туда, где ты стоишь сейчас. А теперь тебе нужно лишь сделать следующий.               Драко вытирает слёзы с её щеки.               — Выбери мужество. А потом выбери его ещё раз.               Его взгляд напряжённо скользит по её лицу, и Гермиона понимает, что он взвешивает все возможные последствия, ищет хоть один способ остаться рядом с ней. И сама Гермиона тоже начинает об этом думать, а можно ли как-то сделать так, чтобы он был там, и при этом мир не рухнул? Может, он сможет остаться в коридорах, пока все будут в атриуме. Может, воспользуется одним из своих специальных заклинаний, чтобы все забыли его, как только увидят. Может, просто наденет плащ и маску, встанет в тени, и тогда ей будет легче, ведь достаточно будет знать, что он рядом, что стоит ей только протянуть руку, и он откликнется.               Его взгляд становится острее от понимания, когда он ясно видит всё, о чём она думает.               Драко открывает рот, но Гермиона резко качает головой, останавливая его прежде, чем он успевает сказать хоть слово.               — Не надо, Драко, — голос срывается. — Если ты предложишь снова, я скажу «да».               — Тогда скажи «да» всё равно, — отвечает он, почти умоляя.               Гермиона снова качает головой, скорее, чтобы убедить себя, чем его.               — У тебя есть свои дела, Драко.               — Я могу всё перенести, Грейнджер, — быстро говорит он. — Я сделаю это в другой раз. Что-нибудь придумаю.               Гермионе стоит неимоверных усилий не поддаться, не согласиться на его просьбу. Это не его борьба, и он заслуживает хотя бы раз, чтобы кто-то подумал о нём и принял решение, которое его спасёт.               Гермиона целует его, чтобы он мог забыть.               — Со мной всё будет хорошо. Обещаю.               — Тебе стоит только позвать меня, — говорит он тихо, беря её лицо в ладони, не давая отстраниться. Его взгляд горит обещанием, в котором нет ни тени сомнения. — Если передумаешь, я приду и заберу тебя. Я буду рядом, Грейнджер.               Он придёт. Конечно, он придёт. Гермиона знает, что это правда, и эта уверенность заставляет её натянуть улыбку, чтобы он поверил, что с ней всё в порядке. Ведь краткое избавление от тревоги не стоит той катастрофы, которая произойдёт, если он появится в Министерстве. Но выражение его лица ясно показывает, что он не верит ни на секунду в её притворное спокойствие. И прежде чем она успевает подумать, Драко хватает её и резко переворачивает, прижимая к кровати. Он целует её глубже, настойчивее, чем прежде, и у Гермионы кружится голова.               Впервые с того момента, как получила расписание мероприятий, Гермиона рассмеялась.               — Что ты делаешь?               Сердце бьётся стремительно, когда его руки скользят под подол её рубашки, поднимаясь по обнажённому животу, оставляя след мурашек, словно он прикасается к ней впервые. Его губы находят её шею, скользят вдоль линии подбородка.               — Оставляю тебе кое-что, о чём можно помнить.               Секунды сливаются и превращаются в грозовую бурю, когда он отрывается от поцелуя ровно настолько, чтобы одним плавным движением стянуть с себя рубашку. Гермиона быстро следует за ним, и вот они уже оба обнажены, и Драко целует её, понимая, что это всё, что у них есть в этот момент, и что неделя — это слишком долго, даже если это кажется коротким сроком. Их поцелуи становятся отчаянными, грубыми, каждое соприкосновение их губ карательно. Они двигаются вместе, переплетая конечности, как будто хотят компенсировать все минуты и часы, которые проведут друг без друга. Гермиона задыхается, её голова откидывается назад на кровать, когда Драко входит в неё, и это так грубо, так беспорядочно, и Драко закрывает глаза, стонет её имя, пока её тело дрожит, пока Гермиона прикасается к нему.         Когда первые рассветные лучи прорываются сквозь темноту, отодвигая ночь и принося начало нового дня, Гермиона просыпается, её тело вздрагивает, будто вспоминая, что ждёт впереди. Она чувствует, как его руки осторожно подтягивают одеяло к её обнажённым плечам, пальцы скользят по прохладной коже. Сквозь затуманенные веки Гермиона наблюдает, как Драко отворачивается и садится на край кровати. Без его тепла её тело пробирает дрожь. В комнате темно, лишь узкий луч света крадётся через окно, и сердце Гермионы сжимается, когда Драко тихо натягивает рубашку, движения его точны и сдержанны. Паника сжимает горло, и ей хочется закрыть глаза, притвориться, что этого не происходит, но Гермиона не может отвести взгляд от светлой, иссечённой шрамами спины, от того, как напрягаются мышцы, когда он тянется за штанами. Даже в полумраке она видит тёмные линии татуировки Азкабана на его шее, выглядывающие из-под прядей светлых волос.               Когда Драко заканчивает одеваться, он садится на край кровати, опустив голову. Тишина тяжело ложится на комнату, давит, заполняя всё пространство.               Потом Драко поворачивает голову, бросая взгляд через плечо, его тело напрягается, словно он собирается взглянуть на неё в последний раз. Гермиона не может понять, удивлён ли он тем, что она проснулась. Их взгляды встречаются, но слов по-прежнему нет. Они просто смотрят друг на друга, пока звуки просыпающегося мира постепенно разрывают тишину за окном.               Гермиона не может отделаться от чувства, что видит его в последний раз. И вдруг, не понимая почему, ощущает, будто её тело отделилось от сознания и вернулось на семь лет назад — снова война, снова утро перед боем, и она ждёт новый день, который может стоить ей жизни.               — Мужество, — шепчет Драко наконец, словно напоминая это в первую очередь себе.               Выбери храбрость, потому что Драко знает, что, несмотря ни на что, Гермиона пойдёт туда, где её ждут. Выбери храбрость, потому что ей предстоит пройти через это одной, и это Драко тоже знает.               Гермиона пытается кивнуть, но голова кажется слишком тяжёлой. Тогда она говорит, и слова выходят тихо, неровно, царапая воздух:               — Ещё один раз.

*** 

      Она забыла, каково это.               Странно, почти чудесным образом, но воспоминания об этом просто растворились.               То, что семь лет было вплетено в самую суть её существования, вдруг исчезло. Ослепляющая боль от каждой вспышки света. Электрический разряд, проходящий по позвоночнику при каждом щелчке камеры. Ощущение клаустрофобии, будто стены сжимаются, не давая вдохнуть. Мир, шквалом обрушивающийся на неё.               —  Сюда, мисс Грейнджер!               — Посмотрите сюда! Сюда, сюда!               Гермиона часто моргает, пытаясь привыкнуть к крикам, к собственному имени, раздающемуся со всех сторон. Её взгляд мечется, голова поворачивается то вправо, то влево, в попытке определить, откуда именно зовут. Гермиона успевает склонить голову как раз в тот момент, когда очередная вспышка ударяет в глаза.               Она забыла, что мир по-прежнему существует вне её и Драко. Что люди всё ещё гонятся за ней. Что ей по-прежнему нужно улыбаться и поднимать подбородок в ответ на это давление.               Ей хочется закрыть глаза.               Хочется развернуться и исчезнуть.               Хочется закричать, что есть силы, швырнуть что-нибудь на пол, провести ногтями по стене, оставить след из крови и содранной кожи.               Сделать хоть что-то жестокое, чтобы выпустить наружу весь тот нарастающий ком внутри.               Но вместо этого Гермиона просто стоит, вонзая ногти в ладони, и пытается вспомнить все уроки, усвоенные за эти годы. Подбородок выше. Не показывай зубы. Смотри ровно — ты рада быть здесь. Расслабь плечи. Спина прямая. Не задерживайся слишком долго в одном направлении. Повернись к свету сначала одной стороной, потом другой, чтобы они могли увидеть все ракурсы.               Тебе повезло быть здесь. Это привилегия. Тебе повезло. Люди отдали бы жизнь за такое… многие уже отдали.               — Улыбнись нам, Гермиона!               — Ну же, подари нам твою чудесную улыбку!               Гермиона щурится сквозь ослепляющий свет и пытается.               Лёгкий изгиб губ, дрожание лицевых мышц. Она столько раз отрабатывала это перед зеркалом, должна суметь и сейчас. Улыбка дрогнула — и исчезла.               Гермиона медленно вдыхает. Контролируемо. Глубоко.               Вспышка.               Гермиона смотрит вправо, щурясь от света. Гарри и Рон стоят рядом, обнявшись. Рон наклоняется и что-то шепчет Гарри на ухо. Гарри качает головой, усмехаясь, приподняв бровь, словно говорит: «Ты идиот, Рональд». Потом оба одновременно поворачиваются к камерам и улыбаются. Пауза, и они уходят.               Гермиона делает шаг, чтобы последовать за ними…               Кто-то снова зовёт её по имени. Она замирает, словно прикованная, и смотрит вперёд, в ту даль, где уже не различить ни лиц, ни вспышек, ни шума.               Гермиона выдыхает.               Улыбается.               Вспышка.        

***

              Это сродни хорошо настроенному автомобильному механизму — так Министерство магии осуществляет свою работу. Невозможно увидеть его целиком; нужно разбирать части по отдельности и в равной мере, чтобы понять, что тот оркестр, что существует перед тобой, гораздо больше, чем ты — один-единственный человек, сидящий в зрительном зале.               Свет яркий и пронзительный, стены украшены памятными вещами о войне и о новой Британии после падения лорда Волдеморта. С одной стороны — большое знамя с лицами Золотого Трио, а на другой стене — фотографии Хогвартса и каких-то неясных детей в форме, принадлежащей кому угодно. И хотя это необходимо, чтобы они никогда не повторили снова ту тёмную историю, что всё ещё преследует их, неизбежно ощущается властный штамп Министерства на всём, до чего можно дотянуться. Организация, которая переживёт всех.               Ненавязчивое в своём проявлении доминирования, но тем не менее всевидящее — глаза повсюду, и трудно игнорировать чувство, что кто-то всегда наблюдает за тобой: затылок покалывает, кожа тела звенит от напряжённого сознания.               Иногда Гермиона забывает, кем ей следует быть, когда она стоит перед всеми этими людьми. Роль меняется, занавес поднимается.               Гермиона, Золотая Девочка.               Гермиона, Героиня Войны.               Гермиона — подруга, и ученица, и профессор, и автор, и чья-то дочь, и женщина, которая пожертвовала многим ради дела и теперь живёт, чтобы рассказывать эту историю.               Гермиона, которая принадлежит людям.               Гермиона, которая всегда будет их.               Здесь сумма её самой состоит из них.               Гермиона не знает, как себя вести или как говорить правильные слова, и всегда чувствует, будто она всех одурачила, заставив поверить в историю о героизме, отваге и счастливых концах. Она и сама не верит половине того, что говорит, но знает, что она — рассказчик, и если будет говорить достаточно долго, то, возможно, сумеет убедить других и себя, что всё это правда.               Гермиона стоит рядом с Гарри, сжимая рукой деревянный кулон у себя на шее, и бросает взгляд вправо. Министр магии говорит с высоким, широкоплечим волшебником с густыми, горделивыми усами и аккуратно зачёсанными назад тёмными волосами. Уильям Арчибальд, предложенный руководитель тура как Министр международного магического сотрудничества, говорит с видом человека, которому ведомо, что его слово станет окончательным решением. В его левой руке — единственная золотая монета, которую он перекатывает между большим и указательным пальцами.               Рядом с ним стоит Джон в тёмном костюме, рука Уильяма лежит у него на локте. Гермиона наблюдает всего несколько минут, как он кивает на что-то, что говорит его отец, и несколько раз открывает рот, прежде чем резко его закрыть каждый раз, когда Уильям перебивает его. Это поразительно, как сцена перед ней пугающе знакома.               Гермиона уже готова отвернуться и переключить внимание на ведьму, обращающуюся к ней, когда глаза Уильяма — суровые и холодные, как зима — резко перемещаются от Министра Магии и упираются в неё, и внезапно кажется, будто все в комнате разом обернулись, чтобы посмотреть на неё.               Гермиона старается не поёжиться под его взглядом, но невозможно не чувствовать себя муравьём под увеличительным стеклом. Хотя возможностей для общения с ним у неё изначально было мало, она никогда не любила разговаривать с Уильямом Арчибальдом. За два года с Джоном она говорила с его родителями три раза — два из них с Уильямом, по рабочим поводам вроде сегодняшнего. Гермиона всегда думала, что она ему не нравится; то, как его глаза оценивающе скользили по её лицу, оставляло след мурашек на коже, и часто Гермиона уходила с ощущением, будто её вывернули наизнанку. В конце концов Гермиона пришла к выводу, что её терпят лишь благодаря тому, что Джон видит в ней, и иногда это напоминало сцену напротив Люциуса Малфоя в том книжном магазине, только теперь ей не за кого было заступаться, поэтому она никогда ничего не говорила.               Уильям Арчибальд — воплощение американской мечты. Человек, который сделает всё, чтобы добиться успеха и ухватится за любую возможность, чтобы получить жизнь, которую считает заслуженной, включая то, чего он хочет для своего сына. Джон говорил ей, что Уильям — потомок старинного рода, и его род настолько глубоко вплетён в общество Новой Англии, что имя Арчибальдов стало синонимом восточноамериканской политической элиты. Гермиона спрашивала, зачем Арчибальдам вообще начинать новый фонд в другой стране, и Джон просто ответил: «Зачем останавливаться на одном, если можно иметь всё?»               Уильям наблюдает за Гермионой теперь с таким выражением, от которого по коже растекается нервное покалывание. Неприятная, неудовлетворённая усмешка, намекающая, что он в курсе всего, что произошло с момента её возвращения из поездки.               Гермиона отводит взгляд. Она следует за Гарри.               Она ловит взгляды, которые смотрят на неё через плечо, когда она входит в большой вестибюль, замечает, как разговоры переходят в шёпот, когда её проводят мимо. Гермиона пытается всем улыбнуться.               Где-то в воздухе раздаётся мягкая джазовая музыка, смешиваясь с громким смехом, отталкивающим от стен. Фортепиано играет в такт метронома, щёлкающего вдалеке. Вспыхивает камера.               «Мужество», — голос Драко эхом раздаётся у неё в голове. «Мужество, мужество, мужество».               Гермиона резко вдыхает через нос и делает шаг вперёд.               Через Зазеркалье она идёт.       

***

      Гермиона улыбается.               — Спасибо, что пришли. Я рада приветствовать Вас здесь.               Ведьма рядом с ней указывает на следующего мужчину.               — Министр Ревье, представитель Министерства Магии в Париже.               Гермиона склоняет голову и улыбается.               — Спасибо, что пришли. Я рада приветствовать вас здесь.               Гермиона подходит к следующему волшебнику.               — Мистер Кейн Фелч, американский Министр Международного Сотрудничества.               Гермиона пожимает ему руку и улыбается.       — Спасибо, что пришли. Я рада видеть вас здесь.       

***

      Голос Уильяма Арчибальда сливается в притупляющий гул, пока он говорит об укреплении международных отношений и продолжающемся росте терпимости и принятия в волшебной Великобритании.               Министры иностранных дел Франции, Италии и Испании кивают его словам так, будто это кодекс революции.               Гермиона пытается вернуть внимание к тому, что говорит Уильям.               — …Как всегда, я рад продемонстрировать миру прогресс нашей нации за последние несколько лет. Министерство магии работало неустанно и бесконечно, чтобы обеспечить…               Взгляд Гермионы уплывает на другую сторону зала и на мгновение задерживается на Джоне Арчибальде, смотрящем прямо на неё. Она знала, что он придёт, и приготовила себя натянуть фальшивую улыбку, заставить себя быть любезной, даже если ей больше всего хотелось выцарапать себе глаза голыми руками.               Гермиона избегала его, каждый раз бормоча оправдание, когда видела, как он движется к ней. И сейчас она отворачивается, прежде чем он сможет истолковать их короткий зрительный контакт как что-то иное, чем случайность. Если ей удастся вообще не говорить с ним, Гермиона сочтёт это успехом.               Гарри шевелится рядом с Гермионой на своём стуле. Скоро его вызовут сказать несколько слов. Гермиона смотрит, как его пальцы белеют, сжимая подлокотники.               Несмотря на то, что она сама чувствует по поводу всего этого, она знает: Гарри переживает всё хуже всех. Он выйдет, улыбнётся своей мягкой, успокаивающей улыбкой, а потом поздно вечером напьётся до потери сознания у Рона. Снаружи он хорошо справляется с безумием прессы, постоянным вниманием, вопросами и нескончаемым стальным взглядом мира, обращённым на него. Гермиона думает, что то, что он пережил в детстве, могло подготовить его или, по крайней мере, притупить. Но ему куда труднее стоять перед людьми и говорить конкретно о себе и о своей работе.               Она бросает на него косой взгляд.               Его выражение лица невозможно прочесть. Но Гермиона всегда умела видеть гораздо дальше, чем другие. Лёгкая щетина царапает его кожу, глаза пусты от усталости, либо из-за нового дела, которое не даёт ему спать, либо из-за беспокойных ночей перед этой неделей.               Гарри так отчаянно хочет делать добро. Он лучше Гермионы во многих отношениях, но особенно — в своей полной готовности служить.               Гермиона тянет руку, чтобы взять Гарри за руку, разделить с ним часть этой тяжёлой ноши…               Звучит имя Гарри. Он вздрагивает, удивлённый, и тихо прочищает горло. Волнение исчезает почти полностью. Затем он встаёт и направляется туда, где стоит Арчибальд. Натягивает на лицо отработанную улыбку, рука уже протянута.       

ДЕНЬ ВТОРОЙ 

      — Видите ли, вопрос не в трансформации, а скорее в прогрессе.               Ропот: «Разумеется, разумеется».               — Прогресс, — продолжает Уильям Арчибальд, его глубокий баритон звучит резким громом, — подобен подъёму по ступеням лестницы, в то время как трансформация сродни выходу из кокона чем-то совершенно новым. Эти два процесса различаются по времени и вероятности. Как вы думаете, что нужно этой нации, и, если уж на то пошло, миру?               Тишина.               Монолог ещё не окончен.               Уильям наклоняется вперёд, проводит рукой по своим тёмным усам. Его голос понижается, взгляд становится нарочито выразительным, когда он обводит глазами всех присутствующих.               — Революция.               Гул одобрения поднимается вокруг. Головы кивают в унисон.               Гермиона старается не вздохнуть. Она смотрит на маленькую группу, в которой каким-то образом оказалась стоять, и встречается взглядом с Гарри, стоящим напротив неё. Она видит, как его плечи едва заметно поднимаются, когда он делает длинный, контролируемый вдох через нос.               — Я думаю, миру нужен перерыв от разговоров о предполагаемых революциях, — замечает Тиберий Огден, голос его наполнен усталостью, которую Гермиона может представить лишь как следствие работы бок о бок с кем-то вроде Уильяма Арчибальда. — Дайте Британии отдохнуть, вот что я скажу. Она это заслужила.               — Застой — это смерть народа! — гремит Уильям Арчибальд, его голос поднимается на октаву выше. Гермиона замечает, как Джон кривится от этого звука, его руки дёргаются у боков. — Нужно разбить стекло, чтобы увидеть небо, иначе окажешься заперт в зеркале.               Гермиона переводит взгляд за пределы круга, пытаясь найти Рона. Она замечает его у бара, в одиночестве, и её тут же наполняет кислая зависть. Он каким-то образом всегда избегает всех этих вещей.               К ним подходит фотограф с камерой, направляя её на круг, и Гермиона быстро склоняет голову, когда срабатывает вспышка.               — Лучшие две вещи, которые могут быть у нации, — это возможность и независимость, — заявляет Кейн Фелч, американский Министр Международного Сотрудничества. Он нервно смотрит на Гарри, ожидая реакции на своё замечание. — Что скажете, мистер Поттер? Вы согласны?               — Я думаю, что свободы быть теми, кем мы можем быть, должно быть достаточно, — устало отвечает Гарри. — А ты как считаешь, Гермиона?               Гермиона резко переводит взгляд на Гарри. За последние полчаса, что её втянули стоять здесь, ей не задали ни единого вопроса. Она открывает рот, чтобы ответить…               — Да ладно Вам, мистер Поттер, — бормочет Фелч, напиток в его руке бурно плещется в стакане, когда он размахивает им перед Гарри. — Мне придётся попросить Вас дать более убедительный ответ. Возможно, однажды Вы станете Министром Магии, и подобные вещи будут иметь значение.               — О, нет, — Гарри говорит с искренним ужасом при одной мысли об этом. — Думаю, я был бы абсолютно бесполезен на посту Министра.               Глаза Гарри на мгновение расширяются, и он бросает на Гермиону отчаянный взгляд.               — Я считаю, что страна, предоставляющая своему народу возможность и независимость, — это вовсе не что-то выдающееся или новое, — говорит Гермиона. — Я думаю, независимость — это фундаментальное право всех существ, а возможность — базовое требование для функционирования нации. Нам нужно отойти от идеологии, будто разделённость работает лучше, чем единство, когда снова и снова было доказано обратное. Думаю, война ясно это продемонстрировала…               — Объединённые под бдительным оком Бога, как любят говорить магглы, — вставляет Фелч, потягивая свой напиток. Он кивает Уильяму. — Америка с самого начала опередила всех в этом.               — Давайте не будем переходить к церковным вопросам, — фыркает министр Ревье. Он принимает бокал шардоне, даже не глянув на официанта. Его морщинистая рука усыпана багровыми пигментными пятнами. — Думаю, я говорю от имени всех, что мы здесь все люди религиозные, хотя лично я нахожу любые отсылки к маггловской религии довольно изнурительными. Все эти разговоры о смертности, святости и слепой вере в предопределённую судьбу — это непрактично и легкомысленно.               Изо рта Министра брызжет слюна, и все едва заметно отступают на шаг назад. Губы Уильяма кривятся в отвращении.               — Liberté, Égalité, Fraternité, — самодовольно декламирует министр Ревье. Гордость выступает на его лице. — Французы всегда знали.               Гермиона вздрагивает.               — Мне нравится думать, что мы сами создаём свою судьбу, — подаёт голос Джон Арчибальд, бросая взгляд на своего отца, который почти не смотрел на сына весь день. — Настоящий мужчина знает, чего хочет. И истинный лидер в нём выходит и делает так, чтобы это случилось. Верно, мистер Поттер? Вы ведь вышли со своей палочкой и уничтожили Волдеморта, не так ли?               Гости пытаются скрыть своё потрясение при упоминании этого имени за бокалами.               — Уверяю Вас, уничтожил всё не только я, — говорит Гарри монотонно. Гермиона может сказать, что он в двух секундах от того, чтобы выдернуть у себя волосы. — Было много других, включая Гермиону, которая проделала большую часть работы.               — А как насчёт всех остальных? — спрашивает Гермиона, обращаясь ко всему кругу, в её голосе звучит укол. — Будут руководить только мужчины, или у каждого другого человека тоже будет шанс что-то сделать?               Это ежегодный ритуал.               Разговоры, которые Гермиона слышала снова и снова столько раз, что каждую реплику она уже выучила наизусть и может произнести безошибочно. Сегодняшний обед, завтрашний ужин, вчерашние речи — всё это схватка, в которой мужчины собираются вместе и делают громкие заявления о своих странах и о замечательно прогрессивных, трансформирующих и революционных вещах, которые они совершают. Все пытаются получить одобрение Гарри и сфотографироваться с Трио — хотя бы какое-то доказательство, которое можно отправить домой, чтобы показать, что за эту неделю они что-то сделали.               Всё это — лишь представление, необходимость Министерства и мира, в котором Гермиона живёт уже семь лет. И хотя она, казалось бы, должна привыкнуть к нормальности и предсказуемости всего этого, Гермиона чувствует себя ключом, который передают из рук в руки, только она сама не знает, какую дверь ей предназначено открыть.               Гермиона снова оглядывает комнату, выискивая ведьму, о которой слышала, что та будет присутствовать на этой неделе. Она замечает Ясмин Сингх — магглорожденную ведьму, которая позже вышла замуж за сицилийского аристократа, которого удерживал под контролем министр Монако. Муж Ясмин отказался от своих королевских титулов, чтобы жениться на ней, и это прошло ровно так, как и ожидала публика. И всё же Ясмин стала бурей, обрушившейся на европейскую светскую сцену, а затем вошла в итальянскую политику как сила, с которой приходилось считаться. Гермиона, считавшая себя скромной поклонницей Ясмин, часто восхищалась тем, как ведьма вела себя через таблоиды и скандалы. Её политика взаимоотношений магглов и магических существ была уникальна и трудна для восприятия — вот почему она сталкивалась с сильным сопротивлением, несмотря на статус мужа, и вот почему Гермиона сейчас вынуждена удерживать себя от того, чтобы подойти к ведьме и не превратить себя в лепечущую идиотку. Ей хочется узнать её секреты, узнать, как она пережила десятилетия того, что Гермиона едва терпит сейчас.               Ясмин, была единственной приглашённой сюда ведьмой, помимо Гермионы, и была той, кем Гермиона хотела бы быть, но знала, что у неё никогда не хватит ни решительности, ни грации, чтобы в полной мере стать ею.               Её сердце сжимается, когда она видит, как Ясмин уходит, в сопровождении авроров по обе стороны.               Внимание Гермионы переключается, когда она слышит своё имя. Она с непониманием смотрит на остальных.               — Простите?               — Я говорил, мисс Грейнджер, — произносит Дмитрий Сидоров, входя в круг, который охотно расширяется для него, — волшебник мог бы сделать очень многое, имея в своих руках такую ведьму, как Вы. Джону повезло.               Его взгляд впивается в Гермиону, заставляя её почувствовать, будто она вошла в густой, удушающий туман.               Дмитрий Сидоров — младший сын Ильи Сидорова и наследник российского бизнес-магната. Всем негласно известно, что его пригласили на эту неделю лишь потому, что он представляет для остальных.               Деньги, деньги, деньги.               Гермиона знает из разговора, который вела с Джоном несколько месяцев назад, что Арчибальды пытаются расширить свои бизнес-активы на стороне через младшего Сидорова, который был известен своей беспощадностью, но куда более открыт и гибким к новым идеям по сравнению с его традиционно мыслящим отцом. «Сидоров и Ко.» желанны, как сырое мясо для стервятников. Подойти к нему на мероприятии Министерства выглядело бы кричаще и недостойно, поэтому все разговоры с Дмитрием были приукрашены политическим предлогом.               Гермиона ничем не отличается от остальных, кто держит его в поле зрения.               В этом году она полна решимости найти спонсора для своего благотворительного проекта, чтобы её имя жило дольше того, что она сделала в прошлом. Чтобы иметь ценность за то, что она делает сейчас, а не за то, что делалось тогда, когда выживание было единственным, что она знала. Если её ставят в центр внимания, она сама укажет, куда должен падать свет.               Кожа Гермионы покалывает, когда взгляды окружающих меняются. Будто они внезапно проснулись от привлекательности того, кем она может быть, кем может стать кто-то рядом с ней, частью Золотого Трио, на своей стороне.               — Я могу делать куда больше, чем просто быть в мужских руках, мистер Сидоров, — холодно говорит Гермиона и натягивает улыбку. — На самом деле, думаю, Вас заинтересует, что я сейчас работаю над своим некоммерческим проектом, который…               — Мы, собственно, очень рады, что у нас есть Гермиона Грейнджер, — перебивает Уильям. — Она была огромной поддержкой для Джона во время этого предвыборного периода. Прекрасная спутница и поистине член семьи Арчибальдов.               — Гермиона Грейнджер разделяет те же фундаментальные принципы, которые я предлагаю народу, — вступает Джон, бросая на Гермиону удовлетворённую ухмылку. — Это настоящее искусство — иметь возможность дать Гермионе голос, чтобы она могла высказать свои тревоги о том, что нужно сделать для будущего Министерства. В этом плане мы прекрасно дополняем друг друга.               Гермиона не скрывает своего яростного взгляда.               — Мне не нужно, чтобы мне давали голос…               — Простите, обед будет подан в ближайшее время, — перебивает официант и быстро уходит.               Круг распадается.               Гермиона беспомощно наблюдает, как остальные вокруг неё начинают вступать в отдельные разговоры, проходят мимо, толпятся вокруг Дмитрия.               За столом она сидит между Роном и Гарри, оба выглядят измождёнными и сильно пьяными.               На полпути к концу обеда министр Ревье, сидящий на дальнем конце стола, начинает задавать вопросы о войне, и когда становится ясно, что ни Рон, ни Гарри не собираются на них отвечать, Гермионе не остаётся ничего другого, кроме как отвечать за них.               Вскоре весь стол понимает, что происходит, и Гермиону вынуждают заново начать и вновь объяснять свои ответы. Восторг и легкость, с которыми на неё обрушиваются вопросы, очевидно ставят её в дискомфорт. Несколько раз она пытается увести разговор, но её старания либо не замечают, либо намеренно игнорируют. Она смотрит на представителей Министерства в поисках помощи и быстро понимает, что это — ожидаемая от неё обязанность. Отвечать на вопросы, вспоминать непрошеную травму, покорно облегчать другим понимание войны, эксплуатируя свои воспоминания.               Они задают вопросы, пережёвывая запечённую утку, сочного лобстера, слои шоколадного мусса, трюфели и засахаренные апельсины. А все трое сидят там, онемев, пока Гермиона отвечает на всё, что может — о войне, о крестражах, о сражениях с Пожирателями смерти и ужасах Азкабана. Она чувствует, как становится меньше, как плечи опускаются, как кровь отливает от лица.               Но при всём этом никто не замечает, что они трое так и не притронулись к еде, потеряв аппетит. Никто не видит смертельно бледное лицо Гарри и руку Рона, тянущуюся за очередным опасным напитком. При всех камерах, при всём внимании и разговорах о том, что время двигаться вперёд — к миру, к новой жизни — никто не замечает, как они дрожат, возвращённые в ужасы прошлого.               Никто не замечает и никому нет дела до того, чтобы остановить это.       

***

      Гермиона сказала себе, что не станет этого делать. Что даже думать об этом — безнадёжно и саморазрушительно, и что ей стоит подождать, пока пройдёт хотя бы половина недели, прежде чем тянуться за газетой. Но она замечает часть заголовка на газете, небрежно засунутой под поднос официантом во время обеда, и её имя — это то, что привлекает её внимание.               И всё же её сопротивление чего-то да стоит, потому что она выдерживает весь день, прежде чем возвращается туда, где видела газету, и тихо засовывает её в свою сумку, прежде чем может заставить себя остановиться. Когда Гермиона уходит, она видит другую газету, свернутую и выброшенную в урну, — вытаскивает её, стряхивает пролитый напиток, пропитавший страницы, и тоже кладёт в сумку. Она идёт к газетному киоску внутри Министерства и покупает все газеты и журналы, вышедшие за последние два дня. Не глядя, бросает их в сумку.               Дома она садится на краю кровати, где обычно спит Драко, и вытаскивает свою приобретённую коллекцию. Свечи в её комнате мерцают, отбрасывая на стены вытянутые тени. Её тело полностью истощено, и усталость тянет за каждую клеточку, умоляя закрыть глаза и уснуть.               Но ей нужно узнать.               Она так старалась последние два дня, что ей нужно понять, работает ли это или стоит что-то поменять в оставшиеся дни недели.               Гермиона разворачивает первую газету, «Пророк», и расправляет её, чтобы прочесть, что о ней сказано. Ей приходится несколько раз моргнуть, чтобы осознать изображение себя самой, стоящей в красном платье с булавкой Министерства магии.               Она выглядит искажённой, её тело, будто не её собственное. Но статья, связанная с фотографией, не критикует её. В ней описываются события дня, упоминаются гости, которые присутствовали, и даже приводятся некоторые комментарии участников о мероприятии и о Гермионе.               Она переворачивает страницу к статье, где её имя стоит в заголовке.               Её написала Рита Скитер.               В статье присутствует знакомый тон, который Скитер всегда использует против неё, мстительный и безосновательный, поэтому Гермиона отбрасывает газету в сторону и тянется к следующей. На шестой странице — ещё одна статья о её присутствии и той работе, которую она выполняла как представительница мероприятия. Гермиона быстро бегло просматривает абзац, сердце подступает к горлу, и берёт следующий журнал.               Она листает, пока не видит своё лицо, и читает сопутствующую авторскую колонку. Её сердце сжимается, словно смятая бумага в кулаке, а она только и делает, что смотрит и смотрит на то, что о ней написано. Лишь дочитав абзац, в котором разбирают её «неспособность соответствовать» модным стандартам, якобы необходимым для героини войны, она осознаёт, что статья написана Падмой Патил, которая использует слова вроде «невежливая», «нахальная», «грубое поведение по отношению к другим гостям», «слишком старается понравиться», «недостойна славы и богатства, если не собирается прилагать усилия».               И при этом, ни единого слова о Гарри или Роне.               Это журнал, о существовании которого Гермиона даже не слышала, что, возможно, и объясняет, почему Падма почувствовала себя свободно, написав статью для него. Вероятность, что многие его прочтут, невелика, а вероятность, что прочтёт сама Гермиона, ещё ниже.               Или, по крайней мере, так говорит себе Гермиона.               Она знала, что так и будет, ведь не всем из её прошлого понравится видеть её лицо на своей утренней газете целую неделю, но всё равно это как удар плёткой, увидеть доказательство прямо перед собой. Гермиона понимает разочарование своих друзей, несправедливость того, что их используют только тогда, когда Министерство считает это нужным несмотря на то, что они сражались в войне так же тяжело, как и Гермиона. Она понимает, поэтому, хотя это ранит, ранит настолько, что ей хочется написать Джинни и поплакать об этом, Гермиона справится. Потому что пока что нет ничего, что выставляло бы Гермиону в плохом свете в прессе, а значит, она делает то, что от неё ожидается. Гермиона выполняет свою работу, и люди довольны; она усердно трудится, чтобы заслужить роскошь быть Золотой Девочкой. Она не принимает это как должное, и, кажется, все согласны с этим.               Гермиона собирает все газеты и журналы, аккуратно складывает их стопкой и прячет в комод.               Ей повезло быть здесь, и она так благодарна за то.               

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

      Гермиона использует окклюменцию.               Драко говорил ей не делать этого, предупреждал, что от чрезмерного использования она устанет. Перед отъездом она пообещала быть осторожной, не уходить слишком глубоко. Что будет использовать это только тогда, когда действительно нужно, и даже тогда — понемногу. Драко заставлял её тренироваться с ним: она выстраивала свой дом и спускалась лишь на два уровня вниз, прежде чем он заставлял её вернуться.               «Ещё раз», — сказал он, когда она оступилась на лестнице в своём стеклянном доме. Она повторила, и когда поднялась, Драко лишь нахмурился, но ничего не сказал.               Гермиона думала, что сможет пережить всю неделю без этого, но сейчас не может удержаться. Это почти как поражение — прибегать к диссоциации только для того, чтобы не сталкиваться с реальностью вокруг.               Ей хочется быть сильнее, и Гермиона повторяет себе слова Драко, но этого недостаточно, и ей стыдно, что она так быстро сдаётся.               Но Гермиона и представить не могла, насколько тяжёлым окажется сегодняшний тур по Хогвартсу. От неё ожидают, что она пройдёт по тем же коридорам, где она видела, как умирали её сверстники и преподаватели, а затем притвориться, что их смерть была необходимой, чтобы все они оказались здесь. Школа её детства изменилась фундаментально, но крики мёртвых всё ещё слышны тем, кто был свидетелем. Гермиона не выдержала бы преподавать здесь, и именно поэтому ушла, сколько бы времени ни продержалась в тех классах. Но сегодня рядом с ней её однокурсники, друзья, сражавшиеся с ней в войне, и её переносит назад, в ту тёмную ночь, когда кровь стекала с рассечённых тел, плечом к плечу со Жнецом.               И поэтому Гермиона использует окклюменцию.               Потому что выбор — либо стоять здесь, улыбаться всем и позволять всему происходящему накрывать её, пока она пытается не закричать вслух, либо уйти в свой дом и стоять там, защищённая, за запертыми воспоминаниями, под тихую песню океана где-то неподалёку.               Гермиона контролирует себя, чтобы не застрять слишком надолго, но с каждой последующей сессией это становится всё труднее и труднее, пока возвращение наружу не начинает ощущаться как пробуждение после ста лет сна.               В какой-то момент дня Падма подходит обнять Гермиону, а затем, обвив рукой её плечи, разворачивает их обеих и позирует для фотографии.               Когда камера щёлкает, Падма ярко улыбается и громко говорит:       — Так приятно снова вернуться в Хогвартс со всеми, правда, Гермиона?               И Гермиона кивает, позволяя всему этому случиться. Говорит:       — Спасибо, что пришла сегодня, Падма. Я рада видеть тебя здесь.               Улыбка Падмы исчезает, и на секунду Гермиона видит в её глазах такую глубокую ненависть, что невольно отступает, будто обожжённая её прикосновением.               Но затем вспышки возникают снова, и Гермиона уходит обратно в свой разум, погружаясь в себя, пока не перестаёт что-либо чувствовать и забывает, кто она есть.  

*** 

      Гермиона сидит перед Большим залом с Роном по левую руку и Гарри по правую. Профессор Макгонагалл произносит речь, приветствуя гостей, включая нынешних и бывших студентов, а также уважаемые семьи.               Гермиона оглядывает зал. Молодые, с широко раскрытыми и полными восторга глазами, ученики Хогвартса рядом с их столь же очарованными родителями, другие сотрудники Министерства, которых каким-то образом убедили присутствовать, и несколько иностранных гостей. Поездка в Хогвартс предназначена для того, чтобы Министерство продемонстрировало, что ни крупицы фанатизма, предубеждения или ненависти не осталось внутри его стен. От троицы — Рона, Гарри и Гермионы — всегда требуют создать идеальный образ, как заверение родителям, что их дети всё ещё могут процветать здесь.               За эти годы было так много лиц, и каким-то образом Гермиона всё ещё помнит каждого ученика, которому когда-либо преподавала. Её время здесь было коротким, но запоминающимся. И иногда, когда в ней вспыхивает искра надежды, Гермиона представляет себя снова учительницей. Она видит сон, как через годы, когда её имя перестанет звучать так громко, а здоровье вернётся к прежней силе, она вернётся в класс с книгой в руках и словами, которые могут изменить чью-то жизнь, как когда-то изменили её.               Профессор Макгонагалл ожидающе поворачивается к ним троим, и Гермиона встаёт, когда называют её имя. Сегодня её очередь говорить.               Она смотрит на лица, сидящие перед ней, но взгляд ни на ком не задерживается. Ненадолго её глаза цепляются за девочку, стоящую у дверей сзади, и Гермиона сразу отводит взгляд, — желудок сводит от полного, безоговорочного восхищения на лице этой девочки.               Гермионе нужно произнести свою речь. Ей нужно сказать те слова, которые все хотят услышать от неё.               Сердце грохочет, в ушах звенит, комната наклоняется, и у неё возникает паническая мысль, что она может упасть в обморок или умереть. Её ногти впиваются в раны, которые она снова открыла, и она давит на разрез большим пальцем, пока резкая, жгучая боль не возвращает её в реальность. Гермиона дёргает рукав колючего тёмного платья, которое надела сегодня.               Моргая один раз, затем другой, Гермиона поднимает глаза и улыбается всем.               — Спасибо, — говорит она, её голос ровный и спокойный. — Спасибо, что пришли сегодня в место, которое я всегда называла своим домом. Мне очень приятно, и я невероятно счастлива и благодарна за то, что стою здесь перед Вами сегодня.        

*** 

      — Я хотела поговорить с некоторыми из них, — говорит Гермиона Джанет, сотруднице, которая весь день неукоснительно следила за тем, чтобы мероприятие шло по плану. Последний пункт программы — фотосессия, и одна мысль об этом вызывает у Гермионы приступ тошноты.               Гермиона кивает в сторону детей, выходящих один за другим. Она никогда не успевает поговорить со студентами на подобных мероприятиях, её всегда торопят к следующему пункту списка её обязанностей. Гермиона не может понять, кто здесь аксессуар — она или дети. Это всё равно вызывает в ней дискомфорт, и ей ненавистна мысль, что они могут уйти домой ни с чем, после того как так долго ждали чего-то значительного от неё.               — Возможно, если у нас будет время после фотографий, — заверяет её Джанет натянутой улыбкой. Она пытается вернуть Гермиону обратно в толпу. — Мы сделаем групповое фото Вас троих, а потом индивидуальные фотографии с членами Министерства на фоне вот тех окон.               Джанет кладёт руку на лопатку Гермионы и пытается направить её вперёд. Раздражение, быстрое и яростное, поднимается внутри Гермионы, но она позволяет себя вести, пока не замечает слева ту самую девочку, что раньше, и надежда на её лице исчезает, когда она понимает, что Гермиона уходит.               Гермиона стряхивает руку с плеча.               Джанет смотрит на неё, измученная:       — Мисс Грейнджер, пожалуйста…               Но Гермиона уже разворачивается.               — Это займёт всего пару минут. Пожалуйста, скажите остальным, что я скоро буду, и мы сделаем столько фотографий, сколько пожелаете.               Она уходит, прежде чем слышит новый протест, быстро пробираясь мимо остальных и выходя в коридор.               Коридор почти пуст, и Гермиона находит девочку, которую ведёт пожилая женщина.               Гермиона окликает:       — Подождите!               Обе останавливаются и удивлённо оборачиваются.               — Подождите… постойте! — кричит Гермиона, подбегая. Глаза девочки широко раскрываются, когда Гермиона приседает перед ней и мягко говорит:               — Прости, что заставила тебя ждать. Как тебя зовут?               — Изабель, — шепчет она, её голос слегка отдаёт американским акцентом.               — Изабель, — повторяет Гермиона и улыбается. — Очень приятно познакомиться, Изабель. Спасибо, что пришла сегодня.               — Моя мама сказала, что у меня не будет шанса встретиться с кем-то из Вас, — быстро заговорила девочка, запинаясь. — Она сказала мне не слишком радоваться, потому что почти невозможно познакомиться со всеми, и что, скорее всего, я не смогу поздороваться. Я думала, что, может, не увижу Вас, потому что все уже начали уходить. Остальные ученики думали, что Вы не подойдёте к нам, но я сказала профессору Парк, что хочу остаться и посмотреть, вдруг Вы придёте, и…               — Изабель, — мягко говорит Гермиона и берёт дрожащие руки девочки в свои. — Я так рада, что ты решила остаться.               Изабель несколько раз моргает, а затем расплывается в улыбке.               Гермиона смотрит через плечо девочки и поднимается, чтобы пожать руку пожилой ведьме.               — Полагаю, Вы профессор Парк?               Темноволосая ведьма кивает.               — Декан факультета Пакваджи. Мы приехали из Ильверморни на ближайшие два дня. Ваше Министерство прислало приглашение для десяти первокурсников на сегодняшнюю встречу и экскурсию по Хогвартсу. Остальные ученики устали, ведь мы приехали только вчера, но они были очень рады увидеть всех.               Краем глаза Гермиона видит, как Джанет нетерпеливо переминается с ноги на ногу. Гермиона её игнорирует.               — Мне жаль, что мы не смогли встретиться со всеми, — говорит Гермиона. — Для учеников это, должно быть, очень разочаровывающе.               — О, вовсе нет! Они были в восторге даже просто увидеть Золотое Трио. Я заранее подготовила их к тому, что Вы все, скорее всего, не сможете с ними поговорить. Но я в восторге, что хотя бы Изабель смогла с Вами встретиться. — Профессор Парк наклоняется вперёд и понижает голос. — Она большая Ваша поклонница, и мне пришлось убедиться, что она не напугает Вас всей той информацией, что знает о вас троих.               Гермиона бросает взгляд на Изабель, которая подпрыгивает, испугавшись внезапного внимания.               — Надеюсь, ты знаешь только хорошее обо мне, Изабель, — поддразнивает Гермиона.               — Я знаю, что у Вас был кот по имени Живоглот, — выпаливает Изабель. — А у мистера Гарри Поттера была сова по имени Букля, которая погибла отважно, защищая его в великой войне. А у мистера Рональда Уизли был питомец…               — Изабель, милая, — быстро прерывает профессор Парк, бросая Гермионе извиняющийся взгляд, — помни, что я говорила насчёт «слишком много»?               — Пожалуйста, — заверяет её Гермиона, — всё в порядке.               — А вы когда-нибудь приедете в Ильверморни? — с надеждой спрашивает Изабель. — Мы обещаем встретить Вас как положено. Моя лучшая подруга Соня не смогла приехать, потому что не могла оплатить дорогу, но она немного влюблена в мистера Гарри Поттера… пожалуйста, не говорите ей, что я сказала это, профессор! Но она очень хотела бы его увидеть, и Вас, конечно! Это она рассказала мне про Живоглота.               Гермиона колеблется.       — Ну, я не знаю насчёт остальных. Но, возможно, однажды у меня будет шанс посетить вашу школу. Судя по тому, что я слышала, она замечательная. — Одна мысль приходит ей в голову, и Гермиона начинает рыться в своей бисерной сумке, говоря профессору Парк: — Почему бы Вам не сказать, когда Вы и ученики будете уезжать? Возможно, я смогу прийти и навестить Вас перед вашим отъездом домой…               — О нет, пожалуйста, — настаивает профессор Парк. — Я знаю, что Вы невероятно заняты, и не хочу Вам навязываться. Дети понимают…               Гермиона достаёт блокнот.               — Пожалуйста, профессор, это меньшее, что я могу сделать за Ваши хлопоты. Уверена, что смогу выкроить немного времени, и я не хочу, чтобы дети разочаровались…               Вспышка!               Кровь в жилах Гермионы застывает, её тело парализует в ответ на знакомый звук. На секунду сознание пустеет. Зрение расплывается, и она резко поворачивается в сторону, откуда пришла вспышка.               Мужчина с большой камерой, направленной на лицо Изабель, подходит ближе и приседает, чтобы сделать ещё один снимок под другим углом. Потребовалось несколько секунд, чтобы Гермиона осознала происходящее перед ней, и тогда ярость, чистая и внезапная, накрывает её. Первобытный гнев заставляет сердце биться, как барабан, а зубы сжимаются до боли. Не раздумывая ни секунды, Гермиона хватает камеру, останавливая её прежде, чем она приблизится слишком близко к бледному, растерянному лицу Изабель.               — Что, — говорит Гермиона ледяным голосом, — Вы делаете?               Мужчина замирает лишь на мгновение, чтобы поднять глаза на Гермиону. Он моргает.               — Нам сказали снимать мероприятие. Вообще, кадр Вас с девочкой был бы даже лучше…               — Мероприятие и нас, — прошипела Гермиона, — а не детей.               — Это всё часть одного и того же…               — Удалите это, — сквозь зубы выдыхает Гермиона, гневно глядя на него.               Мужчина смотрит на неё странно.               — Если она не против фотографии, мисс Грейнджер…               — Она ребёнок. И ей, очевидно, страшно.               — Но…               Гермиона смотрит на профессора Парк.               — Разрешено ли фотографировать, профессор?               Профессор Парк выглядит неловко.               — Мы просили не фотографировать детей, мисс Грейнджер.               Гермиона резко разворачивается к мужчине. Она отталкивает камеру подальше от Изабель.               — Удалите. Сейчас же.               Фотограф смотрит поверх плеча Гермионы, его лицо искажается от неверия.               — Мисс Грейнджер… — пытается сказать Джанет, но Гермиона встаёт между фотографом и Изабель. Воздух натягивается, словно струна, и Гермиона остро осознаёт, что держится за последние нити самоконтроля. Это чего-то да будет ей стоить, так или иначе. Но её разум кипит от наглости фотографа, и она не может думать ни о чём, кроме как остановить это.               — Детей фотографировать нельзя, — говорит Гермиона. — Скажите ему удалить снимок, или я сама уничтожу камеру.               — Пожалуйста, мисс Грейнджер, мы можем обсудить это позже с профессором, — шепчет Джанет. — Но фотографии необходимы для имиджа, и сейчас…               Вспышка!               Палочка Гермионы оказывается в руках и направлена на мужчину ещё до того, как ослепляющий свет исчезает. Внезапно в коридоре становится холодно. В ушах Гермионы шум, но рука пока остаётся неподвижной.               — Я могу сделать это за Вас, — тихо говорит Гермиона. — Но предпочла бы, чтобы Вы сделали это сами.               Фотограф бледнеет, его расширенные глаза мечутся от палочки к Джанет. Когда становится ясно, что Джанет ничего не может сделать, её лицо так же застывает в шоке, фотограф медленно опускает камеру. Трясущимися руками он направляет палочку на аппарат. Гермиона смотрит, не опуская палочку, пока снимок удаляется. Лишь когда фотограф резко разворачивается и уходит, она опускает руку.               Горло Гермионы пересыхает; осознание того, что она только что сделала, смывает гнев так же быстро, как он появился. Стыд обжигает щёки за потерю контроля перед Изабель и профессором. Гермиона не станет стоять и смотреть, как другие страдают из-за того, чего они никогда не просили и не хотели.               Когда Гермиона сглатывает, это ощущается, словно лезвие режет ткань горла, но она поднимает подбородок и поворачивается к профессору Парк, не в силах посмотреть на Изабель.               — Для меня будет честью встретиться с детьми. В какое время они свободны?        

***

      Разумеется, она узнаёт об этом позже. Не то чтобы Гермиона думала, что ей это сойдёт с рук. Её вызывают в кабинет Министра Магии, и она входит как раз в тот момент, когда Джанет выходит, тревожно оглядываясь из-за всей этой истории. Внутри Министр сидит за большим дубовым столом, а позади него стоит Уильям Арчибальд.               Она и не считала, что поступила особенно неправильно, хотя, возможно, способ был немного агрессивным. В любом случае — это то, за что она извиняться не собирается, поэтому она садится и слушает, как в её сторону бросают слова вроде «минимизация ущерба», «разочаровывающе» и «нехарактерно».               Унизительно лишь то, что всё, что Гермиона говорит в своё оправдание и в защиту Изабель сразу же игнорируется ради спасения «почти испорченного имиджа». Ей говорят, что она должна знать лучше, что Гермиона и правда знает лучше, что она не может угрожать сотрудникам, нанятым Министерством ради неё. Тем более, когда любой посторонний мог легко стать свидетелем этой сцены.               Придётся выплатить компенсацию фотографу и отправить официальные извинения от имени Гермионы, чтобы инцидент не стал достоянием общественности.               Но Министр Магии, как сухо говорит Уильям Арчибальд, человек добрый и понимающий, поэтому они спишут произошедшее на «вспышку, которой не должно больше случиться», вызванную «истощением», и скажут ей «не перенапрягаться» перед следующим мероприятием, которое состоится завтра ранним утром.               Всё заканчивается тем, что Гермиона приносит извинения обоим мужчинам напротив, её руки всё время сжаты в кулаки от сдержанности, и она уходит, когда её отпускают.       

ДЕНЬ ЧЕТВЁРТЫЙ

      Гермиона выходит на свежий воздух, тёплый ветер мягко касается её щеки. Гарри прислоняется к бетонной стене и роется в карманах своей парадной мантии. Гермиона видела, как он поднялся посреди разговора с Ритой Скитер, выглядя откровенно взбешённым и готовым вот-вот наложить на репортёршу заклятие, и последовала за ним, надеясь получить шанс убедиться, что Гарри в порядке.               Он вытаскивает пачку маггловских сигарет и зажигалку, и Гермиона тут же становится перед окном, своим телом закрывая их от тех, кто внутри. Она бросает взгляд через плечо, чтобы убедиться, что никто не смотрит, и что камеры как можно дальше. Наверное, никто и пальцем не пошевелит, если поймают Гарри с сигаретой, но Гермиона не хочет рисковать ничем, что могло бы запятнать чьё-то мнение о нём или дать кому-то повод для язвительного замечания.               Гарри зажимает сигарету губами и щёлкает зажигалкой. Ветер сильный, и Гермиона подходит ближе, складывая ладони чашей, создавая небольшой щит, чтобы огонь не погас. Она остаётся неподвижной несколько секунд, пока сигарета не начинает тлеть, и тогда опускает руки.               Сигарета тлеет, когда Гарри делает глубокую затяжку. Облако дыма извивается из ноздрей, когда он выдыхает. Гарри слегка поднимает руку с пачкой.               — Хочешь?               Гермиона молча качает головой и отступает назад, сплетая руки за спиной.               Гарри закрывает глаза и делает ещё одну затяжку.               — Ну и дерьмовый цирк, а?               — Ага, — тихо говорит она. — Полностью дерьмовый цирк.               Гарри издаёт короткий смешок в горле, уголки губ поднимаются.               — По крайней мере, на этот раз у них приличное питание. И достаточно крепкого алкоголя, чтобы легче было притворяться, что всего этого не происходит.               — Думаю, у Рона уже четвёртый стакан, — замечает Гермиона, нахмурившись. — И Скитер его даже ещё не прижала.               Гарри тихо смеётся.               — Ему понадобится пятый, если он собирается пережить речь Джона… без обид.               Гермиона морщится.               — Обид нет. Мне, наверное, самой понадобится что-то крепче, если я хочу дожить до конца следующего часа. У тебя всегда было чувство, будто тебе ножом по лицу водят, когда он говорил про прогресс и революцию? Или я просто была невероятно слепа всё это время?               — Любовь может заставить что угодно казаться менее скучным и более терпимым, — предполагает Гарри.               Гермиона бормочет:       — Скорее отчаяние скрывает все недостатки, которые все остальные прекрасно видят.               — Или, возможно, оптимизм и голая надежда заставляют тебя думать, что каждому стоит дать шанс, — великодушно предлагает Гарри.               Гермиона благодарно улыбается. А потом, чувствуя себя смелее на волне этой короткой нормальности между ними, быстро спрашивает:       — Как ты всё выдерживаешь, Гарри? Это слишком, или ты…               — Не надо, Гермиона, — настороженно перебивает Гарри. — Пожалуйста, не начинай.               — Я только говорю…               — Только не сеанс терапии, ради всего святого…               — Но, Гарри…               — А ты как это выдерживаешь? — резко спрашивает он, открывая глаза и прищурив их на неё. — Скажи мне, что ты обо всём этом думаешь, потому что сомневаюсь, что я чувствую что-то иное.               Гермиона вздрагивает и быстро моргает. Её рот приоткрывается, потом закрывается, её ошеломляет столь резкая смена направления разговора.               — Я в порядке.               Гарри фыркает.               — Серьёзно? Ты в порядке? И всё? Потому что я знаю, что ты на грани полноценного срыва.               — Я не…               — Я слышал о твоей истерике с фотографом…               — Это не было истерикой, — фыркает Гермиона. — Он фотографировал ребёнка! Ребёнка, Гарри!               Гарри отмахивается от неё рукой.               — Все знают, что происходит на таких мероприятиях. Наша работа — фотографироваться.               — Наша работа. Не детей. Она была просто ребёнком, никто не должен…               — Гермиона…               — Ты разве не помнишь, как ты ненавидел, когда тебя фотографировали? — восклицает Гермиона в недоверии.               — Суть в том, что, как минимум, ты едва держишься, — перебивает Гарри, явно не желая идти по этой дорожке. — Ничего из этого не является нормальным, так что не притворяйся ни на секунду, будто кто-то вообще справляется.               — Я имею в виду, очевидно, что я не хочу здесь быть, — бормочет Гермиона и затем качает головой. — Я просто хочу убедиться, что ты в порядке. Всё это тяжело, и я знаю, что ты был занят работой в дополнение ко всему, что от тебя ожидают здесь…               — И ты тоже, — замечает Гарри. — У тебя плотный график, и всё твоё свободное время ты чем-то занята. Я не видел тебя неделями, и могу только предположить, что ты с головой в делах. — Гарри отталкивается от стены, сигарета догорела до фильтра в его пальцах. Гермиона морщится от вины, но он продолжает, прежде чем она успевает извиниться: — И я не против, Гермиона. Я понимаю, что у тебя есть отдельная жизнь, в которой нет меня или Рона. Это нормально, когда мы взрослеем, не может же всегда быть только нас трое.               Сердце Гермионы болезненно сжимается от его слов, горечь накрывает язык, и ей становится трудно продолжать смотреть на него.               — Но ведь необязательно, чтобы всё было так.               — Но тебе нужно перестать волноваться обо всех, — говорит Гарри, пропуская её слова мимо. — Не все всё время разваливаются, и ты не можешь предполагать, что мы хотим об этом говорить. Это не твоя задача — нести груз всех вокруг.               Гермиона медленно кивает, пытаясь говорить, несмотря на ком в горле.               — Я просто хочу, чтобы всё это имело смысл. Я переживаю, что если мы не счастливы, тогда… тогда всё было зря. Я не хочу, чтобы война оказалась ничем не значащим.               — Мы живы, Гермиона, и этого должно быть достаточно и для тебя, и для всех остальных. Ради этого мы тогда и сражались. За жизнь и за свободу прожить её как получится. — Гарри давит окурок ногой. — Ты переживаешь, я понимаю. Ты чувствуешь ответственность за то, чтобы никто рядом не сломался — это я тоже понимаю. Я привык к этому, и думаю, что ты никогда не перестанешь так себя чувствовать. Ты просто заменишь меня кем-то другим — это неизбежно. Но в какой-то момент тебе нужно понять, что мы способны жить нормальной жизнью и без тебя, Гермиона. Что наша жизнь имеет ценность потому, что это наша жизнь, а не такая, какой ты хочешь или надеешься её видеть. Живи той жизнью, которую хочешь ты. И я говорю это как твой самый старый друг, и с наилучшими намерениями.               Гарри медленно выдыхает, внимательно её изучая. Когда становится ясно, что Гермиона не собирается сломаться, он неловко касается её локтя, другой рукой играя с зажигалкой.               — Увидимся внутри, — тихо говорит он, пряча зажигалку в мантию и проходит мимо неё.               Гермиона останавливает его, взяв за запястье, прежде чем он успевает отойти.               — Подожди, Гарри.               — Гермиона… — начинает он, но она возвращает его обратно перед собой.               — Просто… подожди.               Гермиона достаёт палочку и взмахивает ею над ним, убирая оставшийся запах сигаретного дыма с его одежды. А затем быстро, как автоматическое действие, от которого она не может избавиться, снимает его очки и аккуратно очищает стекла, покрытые отпечатками пальцев, о ткань своего платья. Гермиона делает это дольше, чем нужно, чувствуя, что, возможно, это последний раз, и Гарри терпеливо смотрит на неё, словно понимает, что это то, что она должна сделать. Когда она довольна результатом, Гермиона возвращает очки на его лицо и поправляет дужки на переносице, ладони на мгновение остаются на его мантии.               Гермиона коротко вдыхает носом и поднимает глаза, встречаясь с его уставшими зелёными.               — Я люблю тебя, — просто говорит она. Она отмечает морщинки возраста и стресса на его лице, у глаз и бровей. Ей хочется коснуться шрама, который, она знает, всё ещё иногда чешется, но она оставляет руки там, где они есть. Даже такой мимолётный контакт может оказаться для него слишком тяжёлым, и она не хочет спугнуть его до того, как будет готова отпустить. — Я всегда буду любить тебя, Гарри. Что бы ни случилось. Пожалуйста, помни об этом.               На его лбу появляется складка. Гарри смотрит на неё в ответ, не понимая, что именно она пытается сказать. Похоже, Гарри хочет что-то произнести, спросить, и Гермиона ловит себя на том, что желает этого сильнее всего. Надеется, что он спросит, почему она была так занята, почему её жизнь стала отдаляться от их общей. Гермиона понимает, что сейчас сказала бы ему всё, если бы он только спросил.               Но потом его выражение проясняется, и Гарри один раз похлопывает её по руке, окончательно завершая момент.               Гермиона отступает, давая ему пространство уйти. Его рука уже на двери, когда она спрашивает:               — Мы будем в порядке, Гарри?               Гарри не знает, о чём именно спрашивает Гермиона, и, по правде говоря, она тоже. Всё, что она знает, — это то, что в их жизни что-то меняется, катастрофическое по силе и слишком быстрое. Гермиона понимает, что то, что он ей сказал, правда их нынешней реальности, и, возможно, ей нужно было услышать это от него, чтобы наконец самой ощутить весь её вес.               Гарри улыбается, и это почти разбивает ей сердце.               — Мы всегда в порядке, Гермиона.               И хотя это кажется ложью, Гермиона позволяет себе поверить в это, хотя бы на мгновение.        

***

      — Надеюсь, Вы наслаждаетесь временем здесь, мистер Сидоров.               Гермиона встаёт рядом с Дмитрием у барной стойки. Она пододвигает ему бокал, который прихватила с подноса ранее.               — Медовое пиво с настойкой, — поясняет она, когда Дмитрий смотрит на напиток. — Это фирменный напиток здесь.               Дмитрий поднимает взгляд от бокала на лицо Гермионы. Он изучает её внимательно, с таким спокойным и неудивлённым выражением, будто ждал, когда она к нему подойдёт. Он принимает напиток, но не пьёт.               — Я знаю, что Вы делаете, мисс Грейнджер.               Глаза Гермионы расширяются.               — Понятия не имею, о чём Вы. Я лишь хочу убедиться, что все Ваши ожидания были удовлетворены во время Вашего пребывания, мистер Сидоров. Мы не можем позволить Вам уехать с хоть одной жалобой на наши организаторские способности.               — Дмитрий, — поправляет он, поднимая бокал к губам. — Называйте меня Дмитрий.               Гермиона облокачивается спиной о барную стойку, её платье слегка шуршит при движении. На ней тёмное платье с красными вставками, заканчивающееся посередине бедра. Ткань облегает тело, а значок Министерства жжёт кожу при каждом движении платья.               Гермиона улыбается — скромно, слегка приподняв уголок губ, встречая его взгляд.               — Только если Вы будете звать меня Гермиона, Дмитрий.               Дмитрий медленно моргает, затем недоверчиво качает головой, улыбаясь. Его взгляд постепенно опускается на её кулон, потом ниже, на платье, на обнажённые ноги. Гермиона удерживает улыбку, стиснув зубы. Он делает ещё один глоток и скользит взглядом по комнате.               — Я вижу это, знаете.               Гермиона тоже оглядывает зал. Она замечает Джона, стоящего в углу в напряжённой позе. Отводит взгляд.               — Что?               — Этот блеск, — говорит он, жестом указывая на неё. — Или, скорее, сияние. Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты похожа на солнце?               Гермиона поворачивается обратно к Дмитрию. Старается не закатить глаза.       — Это очень мило с Вашей стороны. Я тоже слышала о Вашей революционной работе в бизнесе. Впечатляет, как Вы изменили курс семейной компании. Удача всегда благоволит смелым.               Дмитрий тихо смеётся.               — Мой комплимент был искренним, Гермиона. Тебе не обязательно возвращать его только потому, что ты собираешься попросить у меня денег.               Гермиона выпрямляется, приглаживая край рукава.               — У меня есть предложение.               Дмитрий ухмыляется, обнажая белые зубы. Он жестом просит у официанта за барной стойкой новый напиток.               — Вот это другое дело. Прямо в лоб.               — Моя некоммерческая организация делает хорошую, настоящую работу, — говорит Гермиона. — Всю неделю мы говорим о мире, преображении и новом мире, и именно этим я сейчас и занимаюсь, подходя к вам. Я надеюсь расширить свою деятельность на международный уровень, потому что не верю, что такая работа должна быть сосредоточена в пределах одной страны. Мне бы хотелось сказать, что фанатизм и предрассудки были искоренены отсюда, но ненависть может возникнуть где угодно и из чего угодно. Я не настолько наивна, чтобы думать, что в странах, представленных здесь сегодня, всё идеально. Но я никогда больше не хочу видеть, как ещё один человек, маглорождённый или нет, и неважно, где он живёт, страдает так, как я видела здесь.               — Ты говорила, у тебя уже есть инвестор.               — Да, — кивает она. — На текущий год. У меня есть щедрый анонимный инвестор, который предоставил средства, чтобы мы могли пережить целый год, но я не могу рассчитывать на неизвестную фигуру, которая может исчезнуть в любой момент. Это неустойчиво и, с точки зрения бизнеса, не слишком разумно.               Дмитрий кивает официанту в знак благодарности, когда тот подаёт ему шипучий золотистый напиток, и ставит его перед ней. Гермиона держит холодный бокал в ладони, но больше не двигается. Она смотрит, как Дмитрий обдумывает её слова. Он поджимает губы, задумчиво, затем поднимает стакан и делает глоток.  Поставив его обратно, глаза Дмитрия скользят к ней, и он говорит:               — Расскажи мне о Драко Малфое.               Гермиона вздрагивает от его неожиданных слов. Её тело мгновенно напрягается, и она убирает руку от бокала.               — Что?               Дмитрий замечает незначительное изменение в её позе и внезапно выглядит очень заинтересованным её реакцией.       — Ты ведь знаешь мистера Малфоя, не так ли? У меня сложилось впечатление, что вы знакомы.               — Я не разговаривала с Драко Малфоем годами, — произносит она, привычная ложь мгновенно формируется на языке.               Тёмные глаза Дмитрия сужаются, приковывая её к месту взглядом.               — О, но ты имеешь в виду месяцами, верно? Вы отправлялись в ту экспедицию вместе в мае, если я правильно помню. Я читал об этом в газете.               Сердце Гермионы подпрыгивает к горлу, но она заставляет себя не показать ни капли эмоций.               — Уверена, что у меня нет той информации, которую Вы ищете.               — Интересный он человек, этот Малфой, — продолжает Дмитрий. — В моей сфере деятельности его имя произносят шёпотом. Хотя трудно понять, это из-за того, что он делал в прошлом, или из-за того, что он, возможно, делает сейчас. Я с ним не встречался, но он будто создан, чтобы его знали. И для меня не в тягость поинтересоваться конкурентами.               Брови Гермионы хмурятся.               — Какого рода деятельность?               Глаза Дмитрия вспыхивают.               — Такая деятельность, о которой милым девушкам вроде тебя лучше никогда не знать. Тебе лучше держаться своей благотворительности, чем искать то, что я слышал о нём. По правде говоря? Думаю, он может оказать мне услугу.               — Полагаю, это тоже та услуга, которую такая, как я, не поймёт, — язвительно замечает Гермиона, приподнимая бровь.               — Я слышал кое-что о нём, — небрежно признаётся Дмитрий. — Но его история меня не отпугивает. Видишь ли, я нахожу сходство в наших путях и нашем воспитании, и думаю, мы можем быть полезны друг другу. Бизнес есть бизнес; прошлое не определяет активы, которые могут быть получены в будущем. К тому же, как говорил мой отец, немного жёсткости формирует характер. Заставляет тебя быть более… осведомлённым о том, какая карта в твоей руке.               Дмитрий делает шаг ближе, и Гермиона сдерживает себя, чтобы не отступить инстинктивно.               — Что ты знаешь о Драко Малфое, Гермиона? — спрашивает Дмитрий. — Скажи мне, и я подпишу пустой чек, чтобы ты вписала любую сумму, какую пожелаешь.               — Все знают Драко Малфоя, — небрежно отвечает Гермиона. Она скользит взглядом поверх его плеч, пытаясь найти предлог уйти. — Можете спросить любого здесь, и они расскажут Вам историю о нём.               — Разные версии о нём, я полагаю, — размышляет Дмитрий. — Не думаю, что есть живой человек, который имеет полное представление о том, кто он такой.               — Тогда Вы понимаете, что всё, что скажу я, тоже не будет Вам полезным.               — Я имел в виду, ни один живой мужчина, Гермиона. — Его губы медленно изгибаются в улыбке. — А если есть женщина, которая его знает, то у меня есть чувство, что это ты.               Всё, что когда-либо хотел кто-либо, — это расспросы о Драко. Несмотря на то, что Драко был известен своей неуловимостью и редко появлялся на публике, всем хотелось знать, чем занимается наследник, вцепиться когтями в любую его часть, какую только удастся. Они придумывали истории и ложь, выдумывали воспоминания о нём, лишь бы выплюнуть хоть какое-то представление о том, кем он может быть. Они ненавидели его, а потом были очарованы теми самыми вещами, которые презирали.               Никто не хотел знать его таким, какой он есть на самом деле — только то, что он может для них сделать сейчас. Гермиону раздражало видеть, что любой мог подойти к кому угодно, и ответ, который они получали о том, кто такой Драко Малфой, становился всё более нелепым с каждым новым собеседником. Он существовал только для их развлечения, чтобы они могли жевать и пережёвывать его образ, когда захотят. И всё же, если бы Драко появился здесь, под этими камерами, все бы отпрянули, и ни один человек не рискнул бы так открыто ассоциировать своё имя с ним. Все боялись того, что Драко может сделать, из-за того, что он уже делал.               И Дмитрий считал Гермиону той, кто готов бросить Драко под поезд ради своих целей.               Он ошибался.               Гермиона качает головой и твёрдо повторяет:       — Я не думаю, что могу помочь Вам с чем-то из того, что Вы ищете, мистер Сидоров.               — Жаль, — вздыхает Дмитрий. Он поправляет лацкан пиджака и допивает остатки напитка. Стакан звенит, когда он ставит его на стойку. — Только подумать, сколько хорошего ты могла бы сделать за пределами этой страны, Гермиона.               Он уходит, бросив ей в конце долгий, понимающий взгляд, и Гермиона сразу же отходит от бара. Она оборачивается туда, где стоял Джон, и видит, что он всё ещё смотрит на неё, Уильям рядом, а Дмитрий присоединяется к ним, крепко пожимая им руки.        

***

      Девушка стоит на сцене.               На ней — белый кусок ткани, закреплённый на плече, и она выкрикивает слова трагедий и великой любви, что превосходит вселенные. Но слова — настоящие, и действия — тоже, хотя зависят они не от неё.               Зрители смотрят.               — Мы знаем и мы видим, — говорят они. — Дай нам больше.               И тогда она один раз склоняет голову и делает то, что ей велят.               

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

              Гермиона следует за Гарри и Роном, выходя из отеля, в котором они остановились на время пребывания в Эдинбурге. Камеры вспыхивают, как только они ступают наружу, их треск соперничает со звуком дождя, разбивающегося о землю. Где-то в этом крике кто-то выкрикивает её имя, и от звука Гермиона вздрагивает. Хотя в основном все хотят видеть Гарри.               Им сказали, что кто-то сообщил фотографам время их отъезда. Рон хотел переждать их, заставить всех по несколько часов стоять под дождём в наказание. Гарри лишь хотел попасть домой. Гермиона не хотела оставаться одной.               Им всего лишь нужно добраться до линии аппарации сразу за пределами отеля. Приставленные к ним авроры проследят, чтобы никто не посмел приблизиться.               Гермиона опускает голову и сосредотачивает взгляд на булыжной мостовой перед собой. Она чувствует, как толпа вокруг сжимается и выдыхает наружу — словно бьющееся, пульсирующее сердце. Гермиона спотыкается, каблуки скользят по мокрым камням, и она падает вперёд, ладонью упираясь в спину Рона, чтобы удержать равновесие.               Четыре шага…               Три…               Два…               Кто-то хватает её за руку.               Гарри.               И затем они аппарируют.        

*** 

      — Гермиона.               Гермиона старается не поморщиться, оборачиваясь к Джону.               — Ты избегаешь меня.               — Я была занята, Джон.               — Я думал о том, что Дмитрий сказал на днях.               — Джон…               — Мы хорошая команда, Гермиона.               Гермиона бросает на него прямой, пустой взгляд.               — Я не собираюсь снова проходить через это с тобой.               Джон поднимает руки к плечам, будто защищаясь от возможной вспышки гнева.               — Ладно. Никаких интервью.               Гермиона сердито смотрит на него и сцепляет руки на груди.               — Нет, ты не понимаешь, Джон. Я ничего не буду делать. Никогда. Мы закончили, помнишь?               Джон улыбается так, будто она только что прокомментировала погоду.               — Ты можешь себе представить, что мы могли бы сделать вместе? Все согласны. Мой отец, все эти люди, — он делает широкий жест рукой по комнате, — знают, что может случиться, если мы будем вместе. Как ты можешь притворяться, что это не так?               Гермиона отворачивается. Она чувствует на себе взгляды других, разговоры вокруг затихают, будто всем нужно услышать, что между ними происходит.               — Я скучал по тебе, — шепчет он, наклоняясь ближе. От него пахнет табаком и чем-то резким, кислым, похожим на алкоголь. Его руки скользят вверх и вниз по её рукам, затем обхватывают её запястья, и Гермиона мгновенно напрягается, отпрянув.               Всегда одни и те же слова, одни и те же обещания. Гермиона была так легко обманута, так отчаянно нуждалась в каком-либо подобии любви и внимании, что принимала любые крохи, которые ей бросали. Стыдно, что она терпела это так долго.               — Ты не можешь принять отказ, да? — шипит Гермиона. Она пытается вырваться из его хватки, но его пальцы впиваются в кожу.               Губы Джона изгибаются, усы подрагивают. Сейчас он так похож на своего отца, что это пугает.               — Я думал, что это тебе во мне и нравилось больше всего.               — Я ошибалась, — тихо говорит Гермиона, понижая голос так, чтобы слышал только он. — Отпусти меня, Джон.               — Эй, эй, послушай меня, — примирительно произносит он, вставая перед ней, будто хочет её успокоить. — Ты начинаешь нервничать. Не нервничай, Гермиона. Не делай этого.               Гермиона вспыхивает от ярости.               — Я сказала, отпусти меня.               Он проводит языком по передним зубам.               — О чём ты говорила с Дмитрием Сидоровым?               Гермиона закатывает глаза.               — Ревность тебе никогда не шла.               Мышцы на его челюсти подёргиваются, и на секунду маска Великого Американского Героя спадает, позволяя ей увидеть ярость, свирепую и настоящую, в его глазах. Жуткий, хлёсткий взгляд, брошенный ей в лицо, заставляет волоски на её шее встать дыбом. Джон не привык, что ему отказывают, и Гермиона думает: «Наконец-то. Теперь мир увидит, кто он на самом деле».               Но потом его взгляд перемещается куда-то за её плечо, и это выражение исчезает так быстро, что Гермионе остаётся гадать, не показалось ли ей всё это. Его рука обвивает её талию, несмотря на её протестующие звуки, и, прежде чем Гермиона успевает оттолкнуться или совсем вырваться, он шепчет ей в ухо:               — Сделай мне одолжение, дорогая, не разбей эту чёртову камеру.               Гермиона на миг замирает.               — Что?               Он разворачивает их, и тут же…               Вспышка.        

*** 

      В туалетной комнате Гермиона стоит одна.               Кран шумит, как бурная река.               Она должна бы его закрыть.               Но может только смотреть на своё отражение в зеркале. Тёплая струйка крови стекает из носа, скользит, как слеза, по её губам и вниз по подбородку. Она зашла слишком далеко. Слишком глубоко ушла в себя сегодня, используя окклюменцию, и когда возвращалась в реальность, её тело дёрнулось, словно её только что ударили током. Она почувствовала тепло, и когда убрала руку от носа, пальцы были испачканы.               Дверь скрипит, открываясь.               Голос из-за неё говорит:       — Вас ждут, мисс Грейнджер.               Отражение в зеркале моргает.               — Спасибо. Я буду через минуту.               — Вам нужно прийти сейчас, мисс Грейнджер.               — Хорошо. — Гермиона резко выдыхает. — Просто… просто дайте мне секунду, пожалуйста.               Гермиона взмахивает палочкой и убирает сочащуюся кровь, затем зажимает переносицу, чтобы остановить кровотечение. Она смотрит вниз на своё платье и замечает одну каплю крови на золотом значке на груди. Гермиона касается капли подушечкой пальца, а затем медленно размазывает её по букве «M» и пламени.               Дверь всё ещё открыта, ведьма стоит за ней, скрытая от взгляда.               — Мне велели передать, что Вы должны прийти немедленно, так как…               — Пожалуйста. Я сказала, что…               — Мисс Грейнджер.               Гермиона с силой закручивает кран, её плечи дрожат от напряжения, которое может заставить её рухнуть на колени. Она резко отворачивается и выходит, даже не взглянув снова на своё отражение.       

*** 

      В ту ночь она наконец ломается в стенах своей комнаты, усталость недели обрушивается на неё разом. Гермиона изо всех сил старалась держаться, выполнять обещание, данное Драко. Но теперь она рыдает и не знает, от чего именно исходит эта скорбь.               Её тело физически не выдерживает стресс бесконечных мероприятий, а вдобавок её разум всё время кружится в водовороте последствий того, как часто она использовала окклюменцию. Гермиона должна была знать, что так и будет; должна была подготовиться, попросив облегчить график, внести хотя бы какие-то корректировки. Но просить о помощи почти так же постыдно, как не явиться, и Гермиона так никогда бы не сделала. Зато вчера она попросила у целителя обезболивающих зелий, которые бы не конфликтовали с её текущим курсом лечения, но в итоге оказалась в маггловской аптеке на углу своего района, когда выяснилось, что новые зелья недостаточно сильны. Гермиона даже не понимает, что всё это время пыталась доказать, но теперь это настигло её, и она ощущает, как тело выключается: органы будто съёживаются, суставы немеют, сосуды пустеют.               Она в нескольких шагах от того, чтобы написать Драко письмо с просьбой приехать хотя бы на одну ночь, но вместо этого обхватывает себя руками и сгибается, запираясь в этой позе.               Ещё два дня, и всё закончится.               Ещё два дня, и она увидит Драко.               Она переплетает пальцы, воображая, что одна из рук принадлежит Драко, будто это он держит её. Представляет, как его ладонь смахивает слёзы с её щёк, как его мягкие губы касаются её виска, как он говорит ей держаться, просит позвать его, и он придёт. Гермиона пытается вспомнить его голос, успокаивающий её одним произнесением её имени. Пытается вызвать его мысленный образ перед собой, чтобы не разрушить хоть какое-то подобие покоя, которое, возможно, есть у него сейчас, вдали от взглядов, устремлённых на неё.               «Грейнджер», — воображает Гермиона его голос. — «Я здесь».               И хотя физически это не так, Гермионе достаточно этого, чтобы повторять слова как молитву, потому что Драко будет здесь. Всего через два дня Гермиона снова обнимет его.        

ДЕНЬ ШЕСТОЙ 

      Утром на первой полосе «Пророка» выходит фото Гермионы с руками Джона Арчибальда вокруг неё.               Заголовок гласит:        

Блаженная золотая пара на Министерском Туре сияет ярче,

чем когда-либо прежде!

              На фото Гермиона морщится, если бы кто-нибудь захотел это заметить, но её добивает самодовольная, уверенная улыбка Джона. Слух о том, что они всё ещё вместе, был посеян в первый же день тура, а Гермиона была слишком отвлечена всем происходящим, чтобы попытаться пресечь его.               Неудержимая ярость проходит по её телу при мысли о том, что её снова используют ради Джона. Она прижимает ладони к глазам. Прикусывает губы, чтобы не закричать. Затем, когда ощущает, что злость немного спала, Гермиона открывает глаза и аккуратными, ровными движениями складывает газету. Кладёт её в ящик к остальным.               Разобраться с этим придётся позже.       

*** 

      Туалетная комната, снова.               Гермиона смачивает бумажное полотенце и прижимает его к глазам. Мгновенно прохлада проникает в кожу, успокаивая нарастающий жар в теле. Голова пульсирует, боль за веками колет так, будто Гермиона часами смотрела прямо на солнце. Болит всё тело, а руки продолжают дрожать, когда она выбрасывает полотенце и тянется за другим. Слегка смачивает его под краном, потом промакивает щёки, затем заднюю часть шеи. Гермиона спит меньше четырёх часов каждую ночь, несмотря на зелья, а ноги распухли от многочасового стояния. Голова кружится, и Гермиона не может вспомнить, когда в последний раз ела. Непрошенные слёзы скатываются по щекам от изнеможения, пока Гермиона пытается открыть пузырёк с таблетками онемевшими руками.               Дверь открывается, и Гермиона поспешно засовывает пузырёк с таблетками в свою сумку. Она смотрит в зеркало, чтобы убедиться, что на лице не осталось следов того, что произошло, а затем резко оборачивается, глаза расширяются.               Ясмин Сингх бросает один взгляд на её лицо и покрасневшие глаза, затем тянется за сухим бумажным полотенцем. Когда она подходит ближе, воздух между ними наполняется сладким, тёплым запахом мёда.               — Давай, позволь мне, — говорит она хрипловатым, будто охлаждённым виски голосом. Гермиона застывает, наблюдая, как Ясмин аккуратно промакивает сухим полотенцем её заплаканные щёки.               — У тебя кожа ледяная, — бормочет Ясмин, нахмурившись.               — Я не… то есть, я не… — лепечет Гермиона бессвязно. — На самом деле, я в порядке.               — Конечно, ты в порядке, — спокойно отвечает Ясмин. Закончив, она делает шаг назад, оценивая результат. — Но теперь ты идеальна.               — Я огромная Ваша поклонница, — пискливо выдаёт Гермиона, тут же морщась. Она пытается понизить голос: — Я очень надеялась, что у меня будет шанс поговорить с Вами.               Ясмин смотрит на неё с теплом.               — Ну, слышать это от тебя действительно приятно.               — Ваша политика и законопроекты, которые вы продвинули, достойны восхищения и дают надежду, — продолжает Гермиона, не в силах остановить поток слов. — Я всегда опиралась на то, что Вы сделали в своей стране, и на прецеденты, которые Вы установили, чтобы формировать свою перспективу по схожим вопросам. Честно, Ваши достижения невероятны.               Ясмин открывает застёжку бархатного клатча, висящего на её запястье.               — Ты говоришь так, будто сама не сделала исключительных вещей, Гермиона.               Её язык перекатывает имя, как тёплую патоку, и Гермиона улыбается, усталость будто растворяется при одном только звучании.               Ясмин достаёт из клатча тюбик помады, и Гермиона делает шаг назад, чтобы дать ведьме подойти к зеркалу. Она смотрит зачарованно, как Ясмин проводит бархатной помадой по полным очерченным губам, затем промокает их салфеткой.               — Ты хочешь о чём-то узнать. — утверждает Ясмин, их взгляды встречаются в зеркале после минуты, в течение которой Гермиона просто смотрит на неё.               — Ну, — признаётся Гермиона, краснея, — у меня действительно есть вопрос.               Ясмин закрывает помаду и кладёт её обратно в клатч.               — Спрашивай, дорогая, иначе никогда не узнаешь.               Гермиона прикусывает губу, раздумывая, как лучше сформулировать вопрос, который последние дни крутится у неё в голове. Она предполагает, что Ясмин прошла похожий путь, судя по тому, как освещали её жизнь, но вполне возможно, что Ясмин перенесла это куда легче и приспособилась лучше, чем получается у Гермионы сейчас.               — Как Вы это делаете? — спрашивает она. — Как Вы смотрите им в глаза после всего?               Ясмин приподнимает тонкую тёмную бровь.               — После слухов и обвинений в том, что я соблазнила сицилийского принца только затем, чтобы разрушить страну, которой позже посвятила большую часть своей жизни?               Гермиона кивает.               — Я позволяю этому происходить, — отвечает Ясмин, слегка пожав плечом. — Это не исчезло только потому, что я сделала некоторые вещи, которые, возможно, оставили нацию в лучшем состоянии, чем когда я в неё вошла. Люди будут говорить, и я использую это, чтобы подпитывать свой гнев ради построения мира, в котором тем, кому повезло меньше, будет легче.               — Но как Вы справляетесь со всем этим? — спрашивает Гермиона, жестом указывая на дверь. — С мероприятиями и постоянными появлениями на публике? Или с непрекращающимся вниманием прессы и репортёрами, которые следят за каждым Вашим шагом? Мне кажется, я никогда не могу расслабиться, потому что одно неверное движение, и завтра это будет в газетах.               Ясмин разворачивается и смотрит на Гермиону прямо.               — Ты справляешься с этим, понимая, что этому никогда не будет конца. И что после меня, и даже после тебя, они найдут кого-то ещё, кого можно будет растаскивать по кускам. Это их мир, Гермиона. Ты можешь войти в него и пожинать сокровища, но не можешь отрубить руку, которая подаёт тебе эти драгоценности. Это цена, которую мы должны платить за возможность менять жизни в куда более крупном масштабе.               Ясмин делает шаг ближе. Линии вокруг её карих глаз смягчаются.               — Но я также поняла, что использовать историю себе во благо куда эффективнее, чем созывать войска на свою защиту. Миру проще услышать историю о сирене, соблазняющей могучего принца, чем правду о том, что этот самый принц, которого я якобы заманила женскими чарами, добровольно стоит передо мной на коленях каждую ночь.               Ведьма берёт Гермиону за руку с такой нежностью, что после всего, что произошло за неделю, это кажется ошеломляющим и неожиданным.               — Ты должна выбирать свои битвы, и единственная, ради которой стоит сражаться, — это битва за твоё счастье. Но если ты будешь сражаться слишком много и слишком яростно сразу, ты выгоришь раньше, чем успеешь начать.               — Я не устала. — Гермиона пытается вложить в голос хоть немного решительности, уверенности в собственной способности продолжать борьбу, но слова выходят наполовину дрожащими, словно сами сомневаются, что правдивы.               Странное, грустное выражение, которое Гермиона не может разобрать, отражается на лице Ясмин.               — Нет, ты устала, — тихо говорит Ясмин. Она тянется вперёд, поправляет выбившиеся кудри у виска Гермионы, затем убирает прядь за её плечо. Гермиона ощущает, как пальцы Ясмин на несколько секунд задерживаются на её деревянном кулоне, поправляя его на шее. — И я тоже. Они хотят, чтобы мы были красивыми дурочками, потому что так нас проще проглотить. — Голос Ясмин твердеет. — И, возможно, жизнь была бы легче, ходи мы по миру как невежественные трофеи, не понимающие жестокой правды о том, чего этот мир хочет от таких женщин, как мы.               Ясмин мягко поднимает подбородок Гермионы кончиками пальцев.               — Но они не понимают, что следить нужно за теми, кто остаётся кротким и одаривает всех очаровательными, пустыми улыбками. Притворяться, что у тебя нет оружия, проще всего, когда все слишком заняты, глядя на твои губы.               Ясмин выпрямляется, и менее чем за две секунды превращается в ту самую истинную королевскую фигуру, которой она стала, благодаря урокам жизни. Грациозная и холодно-неприкасаемая.               — То, что нам дороже всего, таким и является лишь потому, что исчезает слишком быстро. Оно не вернётся, и поэтому за него стоит отдавать жизнь.               Ясмин останавливается и разворачивается наполовину, положив руку на дверь.               — Ты золотая, Гермиона Грейнджер, — мягко говорит Ясмин, — но тебе не нужно сиять для них.       

***

      За ужином Гермиона замечает пустой стул рядом с Дмитрием, который сидит возле Джона и Уильяма. Ясмин подходит и останавливается за пустым местом, её имя написано на табличке перед тарелкой, но, подняв глаза, замечает Гермиону, когда та входит. Ясмин встречается с ней взглядом, в котором мелькает искра, и затем разворачивается и идет на другую сторону стола. Гермиона понимает намёк и быстро направляется к стулу, который Ясмин только что покинула.               Гермиона садится, улавливая обрывки разговора, и говорит:               — Добрый вечер, джентльмены.               Дмитрий выглядит слегка удивлённым, увидев Гермиону, хотя быстро отвлекается на то, что Уильям шепчет ему на ухо, но слов Гермиона разобрать не может. Мужчины склоняются ближе друг к другу, Уильям жестом подзывает Джона, чтобы тот тоже наклонился.               Гермиона пытается податься ближе, но не может разобрать ни слова. Мужчины даже не пытаются включить её в разговор, и раздражение заставляет её напрячься.               — О чём мы говорим? — спрашивает Гермиона, многозначительно оглядывая стол.               Мужчины на секунду замирают, бросая короткие взгляды в её сторону, а затем отстраняются друг от друга, возвращаясь к прежним, сдержанным позам.               — О политике, — решает ответить Фелч, раз никто не заговорил. — Джон тут как раз рассказал о текущем положении дел перед выборами.               — Как думаете, мисс Грейнджер, Вы могли бы когда-нибудь стать Министром Магии? — спрашивает Дмитрий, когда блюда начинают парить одно за другим и бесшумно опускаться на стол.               — Полагаю, у мисс Грейнджер и так достаточно работы в Министерстве, — произносит Уильям, доставая из внутреннего кармана пиджака золотую монету. Он смотрит на Гермиону с насмешливой улыбкой. — Её таланты лучше применять в другом месте. Ты ведь ещё и книги пишешь, не так ли, Гермиона?               — Вообще-то, мистер Сидоров, — говорит Гермиона как раз в тот момент, когда фужеры наполняются шампанским, — я отказываюсь от поддержки на этих выборах. Политика сейчас не является моим приоритетом.               Лицо Джона искажается.               — Всё есть политика, мисс Грейнджер, — замечает Фелч насмешливо, обменявшись с Димитрием таким взглядом, словно говоря: «женщины».               Димитрий его игнорирует.               — Быть может, когда молодой Джон станет Министром Магии, Вы передумаете и захотите быть его первой леди. Или, возможно, Вам будет куда приятнее проводить время со мной, мисс Грейнджер. — Кейн Фелч подмигивает Гермионе, и она мрачнеет. Она вспоминает, что семья Фелч сейчас по уши в долгах и отчаянно ищет финансовую помощь, чтобы возродить семейный бизнес; именно поэтому он так нервно косился на Дмитрия после каждого своего слова. — В моём Министерстве сейчас требуется помощь в административном управлении, возможно, Вы могли бы занять эту должность.               — Вы хотите, чтобы я работала у вас секретарём? — безжизненно произносит Гермиона.               — Разумеется, Вы всё равно сможете продолжать писать свои книги, — говорит Фелч.               Гермиона не может понять, он это серьёзно или нет.               Она сжимает челюсть и начинает поправлять вилку возле своей тарелки, чтобы занять руки и не разбить бокал о его голову.               — Думаю, я могу приносить куда больше пользы, работая напрямую с людьми, а не сидя в роскошном кабинете, участвуя в бесконечных заседаниях и споря о реформах и революциях. По моему опыту, разговоры редко приводят к делу. Кроме того, сама суть политики всегда заключалась в людях, не так ли?               — Всё так! — подтверждает Димитрий.               Гермиона поворачивается к нему.               — Рада, что Вы согласны, мистер Сидоров. Потому что у меня есть фонд, который работает напрямую с людьми, пострадавшими от войны, и с новым поколением волшебников и ведьм. Верно ли я предполагаю, что могу рассчитывать на Ваши инвестиции в мою организацию? Мы делаем поистине замечательную работу для людей.               — Тут она тебя подловила, Сидоров, — говорит Министр по имени Маркус Чейнвуд. Вокруг раздаётся лёгкий смех мужчин.               — Вы уверены, что не хотите роли в политике, мисс Грейнджер? — мягко спрашивает Дмитрий.               — Я верю, что могу сделать куда больше, имея Вас на своей стороне, мистер Сидоров, — говорит Гермиона, мило улыбаясь. — Разве Вы не думаете так же? У меня в офисе есть записи, касающиеся всех особенностей нашей работы, и я могу отправить их Вам, если хотите. Вы увидите, что всё задокументировано до мельчайших деталей.               Дмитрий поджимает губы. Гермиона уже готова была добавить ещё один укол, едва удерживаясь от улыбки, что наконец-то удалось поставить его в тупик, когда министр Ревье, сидящий по другую сторону и почему-то пахнущий жжёными гвоздиками, выбирает именно этот момент, чтобы спросить её о выборе цветов на обеденном столе.               Гермиона запинается, пока пытается объяснить, что не была посвящена в решения по декору. Она пытается вернуть разговор в прежнее русло, но министр Ревье начинает громко кашлять в свой носовой платок, его серые, редкие волосы наполовину сползают с парика, и Гермиона едва заметно морщится, протягивая ему напиток. Министр Ревье кивает в благодарность, бормоча что-то о переменах в воздухе, и тут же уходит в длинный рассказ о садах Министерства Магии в Париже. Гермиона слушает настолько вежливо, насколько может, терпение убывает, и тогда она улавливает обрывки слов из разговора, происходящего рядом.               —   …вечеринка…               —   …да…каждую воскресную ночь…               —   …Драко Малфой…               Гермиона замирает, а затем резко разворачивается, прерывая министра Ревье на полуслове:               — Что?               Но Дмитрий не обращает на неё ни малейшего внимания, пока Уильям невозмутимо произносит:               — Наш приём оказался настолько скучным, что Вас начинает манить то, что можно назвать лишь цирком несоразмерного масштаба?               Дмитрий фыркает, отмахиваясь от обвинения лёгким пожатием плеч.               — Я не считаю зазорным признать, Министр, что моё любопытство разыгралось, когда слухи об этих вечеринках дошли аж до моего дома.               Гермиону наполняет дикое ощущение дезориентации.               — О чём Вы говорите?               — Да эти проклятые вечеринки — плевок в сам фундамент, на котором стоит Министерство, — объявляет Джон, грубо проводя пальцами по своим усам. — Насмешка над вторым шансом, который Министерство так благородно предоставило Драко Малфою. То, что происходит в тех стенах, не иначе как вакханалия.               — Все эти слова, признаюсь, радуют меня, — замечает Дмитрий, и Фелч смеётся слишком громко.               Уильям тянется за своим напитком.               — Возможно, Гермиона Грейнджер могла бы сопроводить Вас в поместье Малфоев.               Глаза Гермионы резко обращаются к нему.               Он делает большой глоток из своего бокала, прежде чем аккуратно поставить его обратно и скосить тёмные глаза в её сторону.               У Гермионы открывается рот, потом закрывается. Она ошеломлена тем, что её выделили из всех.               — Мне такие вечеринки не по нраву, Министр Арчибальд.               — Всем нравятся вечеринки, — говорит Уильям Арчибальд. — Вы, дети, усердно работали всю эту неделю, мисс Грейнджер. Несомненно, Вы заслужили немного удовольствия. Джон тоже.               Джон вздрагивает от того, что отец произносит его имя.               Гермиона качает головой. Пульс отдаётся в ушах.               — К сожалению, у меня уже есть планы на вечер.               Уильям это никак комментирует, хотя его взгляд становится навязчивым. Золотая монета плавно скользит между его пальцами.               — Почему, — произносит он спустя мгновение, — у меня такое ощущение, что Вас останавливает нечто другое, Гермиона?               Гермиона сжимает губы.               — Совсем нет, Министр. Я просто считаю, что моё время лучше тратить на что-то действительно полезное.               — Ах да, конечно. — Уильям кивает так, будто Гермиона сказала нечто глубокомысленное. — И входят ли эти полезные дела в число тех, ради которых Вы проводите недели вдали от дома, исследуя пустыни и пещеры с тем самым человеком, в чей дом Вы теперь отказываетесь входить?               Гермиона моргает.               Её сердце бешено бьётся, будто пытаясь вырваться наружу.               — Вот что я скажу, — произносит Дмитрий. Он складывает руки в замок перед собой на столе. — Я дам Вам те инвестиции, о которых Вы просите, мисс Грейнджер, если Вы завтра вечером сопроводите меня на вечеринку в поместье Малфоев. Говорят, такое нельзя пропускать. Уильям и Джон тоже могут пойти, Вы же все одна семья, верно?               — Мы не можем, — быстро говорит Гермиона, отчаянно пытаясь ухватиться за хоть какое-то оправдание. — У нас итоговое мероприятие утром.               Дмитрий равнодушно пожимает плечами.               — Да, но вечеринка же вечером, не так ли?               — У нас была запланирована та встреча, мистер Сидоров, — натянуто произносит Фелч, выглядя обиженным из-за того, что его не включили в приглашение. — Чтобы обсудить важные вопросы межведомственного сотрудничества с Американским Министерством. Я забронировал час в Вашем расписании.               — Обсудим это на вечеринке, Фелч, — отмахивается Дмитрий.               От беспокойства ноги Гермионы начинают подёргиваться под столом. Гермиона понижает голос, обращаясь к Дмитрию:               — Я не вижу связи между вечеринкой и финансированием, господин Сидоров.               — Связь — это Драко Малфой, — отвечает Дмитрий, даже не пытаясь говорить тише. — Вы отказываетесь рассказывать мне о нём…               — Потому что я ничего о нём не знаю.               —  …значит, мне нужно заняться этим самому и увидеть его собственными глазами.               — Тебя интересуют преступники, Сидоров? — спрашивает Джон, откидываясь назад с мальчишеской ухмылкой, которая выглядит нелепо на его грубом лице. — Это тот самый бизнес, которым ты занимаешься?               — Меня интересуют деньги, Арчибальд. А бизнес никогда не бывает личным.               Гермиона пытается снова:               — Его там не будет. Вы не сможете его там увидеть.               Дмитрий наклоняет голову набок.               — И откуда бы Вам это знать?               Точно, ведь Гермиона не должна знать, где Драко бывает, а где нет, ведь они с ним не разговаривали после поездки. Ведь его жизнь не имеет никакого отношения к жизни Гермионы, и ей нужно перестать придумывать ложь, за которой она уже не успевает.               — Так говорят слухи, — говорит Гермиона, нахмурившись. — Якобы Драко Малфой никогда не утруждает себя присутствием на собственных вечеринках.               — Тогда, полагаю, нам придётся довольствоваться самой вечеринкой, — ухмыляется Дмитрий. — Думаю, о человеке можно многое узнать по тому, как он обращается со своими гостями.               Дмитрий смотрит на неё чуть дольше, чем следует. Гермиона чувствует и взгляды остальных тоже, и когда бросает быстрый взгляд на Джона, на его лице появляется что-то похожее на зарождающееся подозрение, и Гермионе это совсем не нравится.               Острая, ледяная тревога пробегает по её жилам, пока Гермиона замечает тщательно скрываемое равнодушие на лицах окружающих. Странная тишина накрывает этот участок стола, какое-то оцепенение, будто все ждут её следующего оправдания. Будто им всем известна та буря, что клокочет у неё внутри, то отчаяние, с которым она выдумывает причины, чтобы остановить этот план. Будто эта дискуссия была заранее подстроена, и все заранее согласились наблюдать за её реакцией.               Что-то не так. Гермиона чувствует это всем своим существом, как внутренний сигнал тревоги, звенящий в ушах.               Гермиона чувствует, что это ловушка, но не понимает ни её цели, ни для кого она предназначена. Ей хочется сразу же пресечь любые приглашения ехать в поместье, но у неё нет больше ни одного убедительного довода, чтобы отказаться — все отговорки уже исчерпаны. И если подумать, это идеальная возможность получить необходимые инвестиции и избежать неприятных случайных встреч с людьми, которых она может знать, ведь с Дмитрием рядом у неё хотя бы будет оправдание своего появления на вечеринке — что-то, чем она сможет прикрыться, если когда-нибудь всплывёт вопрос об этом.               Гермиона поворачивает голову, чтобы увидеть, где Рон и Гарри, и находит их сидящими рядом с Ясмин, полностью увлечёнными разговором. Ясмин поднимает глаза и едва заметно кивает Гермионе. Затем отворачивается, когда Рон что-то говорит.               Время тянется и становится тяжелее с каждой секундой, пока Гермиона молчит.               Гермиона снова поворачивается к столу. Она думала, что проявила хитрость, загнав Дмитрия в угол и вырвав у него обещание финансирования, но теперь никак не может избавиться от ощущения, что всё это время именно её пытались прижать к стене. И она никак не может понять это странное чувство, будто, спускаясь по лестнице, пропустила решающую ступеньку.               Должна ли она продолжать отказываться от приглашения к известному врагу, как, возможно, от неё и ждут? Или она зашла слишком далеко, и теперь лучший выход — просто согласиться?               Неужели Гермиона была настолько отвлечена, что пропустила заговоры, плетущиеся у неё за спиной? Заговор — слово слишком маниакальное, слишком преднамеренное, чтобы всё это могло сложиться за одну неделю. Но потом она вспоминает слухи о том, как Авроры врываются на его вечеринки, вспоминает первый интерес Дмитрия к Драко, и Гермиона мгновенно принимает решение.               Она не станет сидеть сложа руки и смотреть, как Драко втягивают в незаслуженную битву.               Челюсть Гермионы напрягается.               — Договорились, мистер Сидоров. Я приду на вечеринку.               Удовлетворение отражается на его лице. Он поворачивается к остальным:               — Джентльмены, не пора ли нам как следует повеселиться вечером?               Мужчины одобрительно гудят, и Дмитрий поднимает свой бокал с шампанским.               — За новый мир!               По всему залу раздаются возгласы одобрения, когда все поднимают свои напитки для тоста. Гермиона подавляет дискомфорт от тяжести взгляда Уильяма на своём лице и тоже поднимает бокал.               Бокалы звенят, и монета летит в воздух.               

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ 

      Тем вечером Гермиона смотрит на своё отражение в зеркале и поворачивается в профиль, а бусины звенят, словно капли люстры.               Посылка пришла к ней точно в срок, этим вечером. На секунду Гермиона решила, что это, должно быть, от Драко, и сердце подпрыгнуло от этой мысли, но она рассеялась так же быстро и отчаянно, как и возникла. Его здесь нет, и Гермиона одна.               Внутри она нашла записку — красивую, плотную бархатную карточку, — с одной лишь короткой подписью:               «Я.»               Внутри лежало золотое, расшитое драгоценными камнями платье без рукавов. Разные бусины цвета шампанского и золота танцевали под светом, придавая платью роскошное, текучее движение жидкого золота. Вместе с платьем шли перчатки цвета шампанского, из тончайшего, изящно переплетённого кружева, поднимавшиеся до середины предплечья. Достаточно длинные, чтобы скрыть её шрамы.               Гермиона не знает, означает ли этот подарок, что Ясмин в курсе сегодняшней вечеринки, и распространилась ли информация о том, где она будет сегодня ночью.               Так или иначе, Гермиона получила послание ведьмы.               На её теле платье излучает старинный гламур, и когда Гермиона смотрит на своё отражение, она видит в нём женщину, ради выживания которой стоило пройти войны.               Всё — игра. Всегда есть что выиграть, получить какую-то власть. Королевства могут пасть, но гонка за короной никогда не умирала.               Но Гермиона может сыграть свою роль, если это то, что нужно для её победы. Она наденет золотое платье и явится на вечеринку в Малфой Мэнор. Будет дарить очаровательные, легкомысленные улыбки, если это поможет ей получить ту жизнь, которую она хочет и которой жаждет — жизнь с Драко, без их вмешательства.               Гермиона выдыхает, и камни на её груди колышутся, словно вода, звенят, как дождь по каменной мостовой, в такт с её дыханием. Она ещё секунду изучает себя — и затем тянется к красной помаде.        

***

              Всё не так, как раньше.               Величественное по своей сути — да, но атмосфера стала мрачнее, чем в последний раз, когда Гермиона была здесь.               Особняк пульсирует в такт бьющемуся органу, зарытому глубоко в его центре, но блеск и сияние прошлого исчезли. Свет приглушён, свечи тлеют низко, отбрасывая тени на каждую поверхность.               Вокруг неё, как обычно, толпа людей, снующих туда-сюда, смеющихся и выкрикивающих что-то неразборчивое. Шум вечеринки достигает невыносимой громкости, музыка сражается, чтобы перекричать его.               И всё же взгляд достигает только того, что находится прямо перед Гермионой: тёмное, мрачное освещение создаёт углы, в которых жизнь будто бы прекращает существовать. И есть что-то тревожно зловещее и безысходное в том, что она не может рассмотреть, что скрыто дальше во тьме.               Гермиона переступает порог фойе вместе с Дмитрием Сидоровым, его ладонь на её спине тяжёлая, как наковальня.               Ледяной порыв ветра треплет пряди у её виска, будто призрачный шёпот. Необъяснимое одиночество разливается по её телу, сжимая сердце, когда Гермиона вспоминает последний раз, когда была здесь. Каким-то образом это воспоминание теперь заслоняет даже многие ужасные воспоминания о поместье. И всё же, появилось ещё нечто. Ощущение, будто она шагнула в момент, из которого уже невозможно вернуться; тревожное чувство, накрывающее её плечи, как плащ, который нельзя снять.               Пульс бешено стучит в висках, пока Гермиона оглядывается, задержав дыхание, а Дмитрий мягко ведёт её вперёд.               Что-то потустороннее тянет её взгляд вверх, Гермиона поднимает глаза — и там, прямо под потолком, будто написанные божественной рукой чёрными, как оникс, чернилами, проступают слова:        

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В МАЛФОЙ МЭНОР

      Трепет пробегает по позвоночнику, парализуя Гермиону, пока она смотрит, как слова растворяются в воздухе, словно дым на ветру, и возникают снова, но уже другие:        

АД ПУСТ,

      

И ВСЕ ЧЕРТИ — ЗДЕСЬ.