Глава 32

      И так это продолжается.       Мраморная плитка под ногами Гермионы рябит, обрывки разговоров тонут в шуме, пока её быстро проводят из атриума в залы поместья, где бушует праздник, превращающийся в разнообразные пороки, распределённые по своим обособленным пространствам. Люди — ведьмы и волшебники, вейлы и вампиры, которых Гермиона никогда прежде не видела, — гудят вокруг неё, словно звучание смычка по струнам скрипки.              Поместье — лиминальное пространство, нечто, сотканное из переходных состояний. Тела теряются в переходе между тем, что могло бы быть, и тем, что невозможно скрыть, несмотря на попытки сделать это. Странно, учитывая, что когда-то оно задумывалось как место новых тёмных начал, хотя дыхание его истории ощущается и сегодня, когда всё уже совсем не так, как было в последний раз.       В одном из залов создаётся впечатление, что они под водой, глубоко внизу, в толще океана. Завихрения и ленты тёмно-синих и серых оттенков размывают поверхности стен, потолка и пола. Вода стекает по стенам, словно поток тихой реки, обтекая укромные углы и выступы, разливаясь на полу. И хотя вода собирается там, образуя маленькие лужицы стеклоподобной жидкости, она не образует настоящих луж. С потолка свисают существа, похожие на русалок с сияющими чешуйками на скулах и ключицах, с волосами до пояса, словно прядённое золото, и переливающимися хвостами. Русалки улыбаются — белые острые зубы ярко выделяются на фоне кроваво-красных губ — и нежно касаются щёк, обнажённых плеч и макушек тех гостей, что проходят мимо.              Толпы людей неторопливо входят и выходят из комнаты, не поскальзываясь на мокром полу, как по волшебству — потому что, конечно же, всё здесь волшебное; их лица поражены внутренним убранством зала, но их глаза мечутся, отвлечённые тем, что лежит за его пределами. Пока одни визжат и кричат, пиная и разбрызгивая воду босыми ногами, зачерпывая её ладонями и проводя по волосам, а их звуки эхом разносятся по залу, другие проводят языками по мокрым стенам, будто изнывая от жажды и не в силах отказаться от такой возможности.              Похоже, Дмитрий предпочитает наблюдать, выбирая путь вуайеризма, пока проводит Гермиону из одного зала в другой. Но когда Гермиона бросает на него взгляд, она видит, что даже Дмитрий, кажется, не может скрыть своего восхищения тем, что создал Драко.              Они останавливаются на мгновение, когда одно из существ, — очевидно, самец, — свешивается вниз перед ними, его тело изгибается, а хвост лениво покачивается из стороны в сторону. Русал склоняет голову, глядя на Дмитрия хитро, словно решая, стоит ли поймать его в свои сети, и затем, приняв решение, проводит одним позолоченным пальцем от кончика носа Дмитрия до уголка губ, и дальше вниз по угловатому подбородку.              — Всемогущая Цирцея, — бормочет Дмитрий, его глаза на мгновение закрываются от такого мягкого и интимного прикосновения.              Когда Дмитрий снова открывает глаза, существо уже исчезло, а его глаза широко распахнуты, удовлетворённые и затуманенные. Он поворачивается к Гермионе и прямо встречает её взгляд. И нет ни намёка на стыд за то, что поддался удовольствиям Мэнора.              Дмитрий разворачивается, не сказав больше ни слова, и Гермиона следует за ним.              И когда они выходят из комнаты, они натыкаются на министра Фелча — его лицо раскраснелось, а передняя часть костюма промокла насквозь, и Гермиона не хочет знать, от чего именно. Это весьма неблагоприятное состояние, в котором кому-либо довелось бы увидеть его, и, очевидно, у Фелча достаточно рассудка, чтобы осознавать это. Он хватается за узел галстука дрожащими руками, его красные от раздражения глаза широко распахиваются, когда он понимает, что столкнулся именно с Дмитрием.              — Дмитрий, да, да, — бормочет Фелч, его язык заплетается. Он тревожно смотрит налево, затем направо в последней попытке сбежать и сделать вид, что ничего этого не происходит но, кажется, внезапно осознаёт присутствие Гермионы, потому что тело дёргается, словно его ударило током, когда Фелч бросает на неё взгляд. — Мисс Грейнджер! Вы… Вы тоже здесь?              Гермиона пытается ему улыбнуться, но он едва справляется с тем, чтобы отвести от неё взгляд.              — Как и обсуждалось. Рада видеть Вас сегодня вечером, министр.              — Вы прекрасно выглядите, мисс Грейнджер, — говорит Фелч, а затем резко оглядывается через плечо — быстрым, почти болезненным рывком головы, словно кто-то окликнул его по имени.              Гермиона пытается понять, кого он ищет, но толпа не даёт ей это сделать.              — Всё в порядке, министр?              Взгляд Фелча не может остановиться ни на чём. Он похож на заведённую куклу, которую ребёнок отпустил на волю полностью дезориентированной и разбитой. Он сжимает ворот рубашки побелевшими костяшками, привлекая внимание к нескольким расстёгнутым пуговицам у шеи. Гермиона замечает, что шов галстука вывернут наружу, будто Фелч кое-как натянул его на себя в спешке.              — Конечно, конечно. — Плечо Фелча дёргается само по себе. — Та ещё вечеринка, не правда ли?              — Полагаю, что да, — говорит Дмитрий, уголки его рта слегла поднимаются, пока Фелч тыльной стороной ладони вытирает пот, выступивший на лбу. — Но вижу, что Вы стали свидетелем самого лучшего.              — Министр, Вы хотите воды? — спрашивает Гермиона. — Возможно, Вам стоит присесть.              — Сводит с ума, говорю Вам, — произносит Фелч вместо ответа, дёргая ворот белой рубашки. — В таком месте хороший человек может и галстук потерять, Дмитрий.              Одновременно взгляды Гермионы и Дмитрия падают на тёмное, размазанное пятно в форме губ под челюстью Фелча.              — Похоже, ты уже на пути к этому, — протягивает Дмитрий и громко хлопает министра по плечу. Он берёт бокал с ближайшего подноса и суёт его в руку Фелча. — За международные отношения, Фелч. Наслаждайся.              Дмитрий подмигивает Гермионе, когда они оставляют беднягу позади, но Гермиона тревожно оглядывается через плечо, пока Фелч исчезает в толпе.              — Нам, возможно, стоит ему помочь, — говорит Гермиона. — Или хотя бы отправить его домой.              — Это мужчина, который либо только что понял, что существует больше одного способа, как можно быть трахнутым, — говорит Дмитрий, — либо только что трахнул кого-то больше, чем одним способом. Мне ни к чему вмешиваться в чьё-то образование.              — Вы непристойны, — бормочет Гермиона, пока Дмитрий увлекает её дальше по коридору.              — А Фелч наконец станет терпимее, — заявляет Дмитрий, отмахиваясь от её беспокойства. — В любом случае, эта ночь стала для него революционной, и, подозреваю, если ты сейчас пойдёшь и попросишь у него денег для своей маленькой благотворительности, он с готовностью отдаст тебе весь свой трастовый фонд.              — Кстати говоря…              — Ночь только начинается, — говорит Дмитрий, успокаивающе похлопывая её по руке. — О делах поговорим позже.              Гермиона отстраняется в раздражении.              Снаружи зала, слева от неё, Гермиона замечает Блейза, лениво прислонившегося к стене. Рядом с ним — Пэнси в зелёном шёлковом платье с узорами, настолько тёмном, что кажется почти чёрным. Её обнажённая спина обращена к Гермионе, когда она тянется за бокалом с подноса. Блейз приподнимает тёмную бровь, заметив Гермиону, а затем его взгляд резко переходит на Дмитрия.              Гермиона сохраняет лицо невозмутимым, а Блейз говорит что-то, чего Гермиона не может понять, склонив голову в сторону Пэнси. Тогда Пэнси разворачивается и сразу смотрит на Гермиону. Её лицо бесстрастно, но глаза заметно прищуриваются, и Гермиона предполагает, что это должно быть каким-то посланием для неё: предупреждением или угрозой, или просто случайным замечанием о факте её присутствия здесь, хотя с Пэнси никогда не угадаешь.              Блейз глубоко затягивается сигарой, затем выдыхает идеальное кольцо дыма и ухмыляется со знающим видом, а его глаза фиксируются на Дмитрии, как у ястреба на добыче. Гермиона вспоминает, как же она устала от этих тонких намёков и загадочных ухмылок.              Гермиона понимает, что здесь находятся все, кто является кем-то, но сегодня пытается быть никем.              Мужчины с миллиардами галлеонов, пылящимися впустую в «Гринготтсе», и мужчины с седыми волосами и увядающей кожей, а рядом — их молодо выглядящие жёны. Женщины с растрёпанными волосами, в богатых шелках и бриллиантах, окружённые их молодо выглядящими мужьями.              Гермиона замечает знакомые лица, которые видела в последнюю неделю: приглашённых министров и губернаторов, с которыми она ужинала и говорила о войне и усилиях Министерства по достижению мира — все они развалились вокруг с сигарами, тлеющими между их загорелыми, похожими на сосиски пальцами. Многие из них, понимает Гермиона, должны были вернуться домой после последнего мероприятия сегодня. Или, по крайней мере, так они сказали за завтраком этим утром.              Гермиона вздрагивает, когда смотрит направо и замечает нескольких авроров с мероприятий этой недели — они тоже смешиваются с остальными мужчинами, пьющими из стаканов с охлаждёнными бронзовыми напитками. Она также видит Главу Департамента Авроров, которого когда-то видела работающим с Гарри, — он с зачарованным и затуманенным взглядом наблюдает за танцовщицей, и его голова качается взад-вперёд в такт музыке. Его жена готовила Гарри ужин после того, как он спас её мужу жизнь во время какого-то дела.              Гермиона наблюдает и не может понять, здесь ли они ради удовольствия или по работе, но в любом случае это вызывает беспокойство. Она молится, чтобы никто из них не видел мужчину, нюхавшего белый порошок с запястья у дверей зала, и уже собирается обернуться, чтобы убедиться, что он как можно дальше отсюда, когда Дмитрий утягивает её глубже в толпу, и их мгновенно замечают.              — Ах, мисс Грейнджер! — восклицает министр Ревье, жестом приглашая её подойти ближе к месту, где он сидит, окружённый облаком табачного дыма. Гермиона остаётся стоять. — Как прекрасно Вас видеть!              — Министр Ревье, — вежливо говорит Гермиона и кивает другим мужчинам, сидящим рядом с ним. Дмитрий обходит кругом, раздавая свою серию приветствий, крепких рукопожатий и непристойных шуток, понятных только им. Гермиону втягивают в толпу и заставляют слушать утомительные разговоры, вынуждая быть внимательной, на случай если прозвучит хоть что-то стоящее о Драко или о цели их присутствия здесь сегодня.              У одной стороны двери стоят столы с рулеткой, возле которых гости вскрикивают, когда выигрывают, и падают на пол, когда проигрывают. С другой стороны — открытый бар, где стремительно выполняют заказы на скотч, виски, водку и очень, очень много оливок. Между диванами и столами, за которыми сидят мужчины, которые выглядят важными и ведут разговоры, звучащие ещё важнее, стоят круглые столики, возле которых танцовщицы, облачённые в треугольные ткани, стянутые меховой и жемчужной отделкой, и в роскошные золотые головные уборы, двигаются в хореографически выверенных, сложных шагах.              Нос чешется от запаха дыма, собирающегося вокруг её лица, и Гермиона проводит рукой по обнажённой руке, чувствуя липкость, словно слой грязи осел на её коже просто от того, что она стоит здесь.              Гермиона оглядывает лица и запоминает всех, кто здесь есть, на случай если когда-нибудь ей это понадобится, но лица размываются и быстро сменяются — одни уходят, другие приходят. Если Гермиона ожидала, что хоть кто-то из них смутится из-за своего присутствия на этой вечеринке или почувствует неловкость от того, что Гермиона застала их за весельем, никто не считает нужным это показать. Напротив, в том, как мужчины ведут себя, чувствуется какая-то заметная, ничем не прикрытая распущенность. Чувство высокомерия, которое появляется только тогда, когда человек знает, что он неприкасаем, просто потому, кто он такой и что он может; настолько, что они уверены: то, чем они здесь занимаются, никак не повлияет на их положение в реальном мире.              И это действительно не повлияет. Пять лет вечеринок в поместье Малфоев, и ни один человек не был разоблачён, вне зависимости от заклинания, которым Драко околдовал это место. Они будут есть, пить и танцевать, потом вернутся к своим жёнам и детям, а завтра отправятся на работу. А затем вернутся сюда снова в следующее воскресенье, если будут особенно голодны.              Гермиону выводит из себя, что она вынуждена стоять и смотреть, как они с такой наглостью пользуются тем, что Драко для них устроил. Она сжимает челюсть и кипит от злости, сверля взглядом мужчин, которые машут официантам за третьим и четвёртым раундами напитков, хлопая своими мясистыми руками в адрес танцовщиц.              — Ты как золотое видение, — говорит Уильям Арчибальд, подходя к Гермионе. Его взгляд цепляется за её платье, затем медленно скользит вверх по её телу и к её лицу так, что Гермиона чувствует, как её накрывает чужим липким ощущением. Он жестом указывает на украшение комнаты, на столы с танцовщицами. — Ты прекрасно вписываешься в эту обстановку.              Гермиона холодно отвечает:              — Не уверена, министр, это комплимент или оскорбление.              — Это зависит от того, — отвечает ей Уильям, — считаешь ли ты подобные вещи достойными оскорбления.              Гермиона кивает на напиток в его руке.              — Кажется немного грубым критиковать руку, которая Вас кормит, не так ли?              Уильям смотрит на неё так, будто она наивный ребёнок, и даже не удостаивает её вопрос ответом.              Гермиона решает перейти прямо к делу.       — Зачем Вы пришли сюда сегодня, мистер Арчибальд? Что Вы вообще имеете против Драко Малфоя, что Вы так явно его ненавидите?              — Ненависть — весьма сильное слово.              — Именно поэтому я спрашиваю.              Уильям делает паузу, обдумывая это несколько секунд, затем говорит:              — Ты скоро поймёшь, Гермиона, что я люблю, когда то, что принадлежит мне, остаётся нетронутым. Я не люблю делиться и не люблю терять контроль над тем, что моё. Плохая привычка, понимаешь, потому что я единственный ребёнок.              — И какое это имеет отношение к Драко?              — Если хочешь контролировать птицу, ты посадишь её в клетку или подрежешь ей крылья? — Уильям бросает на неё многозначительный, странный взгляд и уходит прежде, чем Гермиона успевает спросить, что это значит. Она с явным дискомфортом наблюдает, как он пожимает руку кому-то, кто, вероятно, является главой какой-нибудь компании.              В течение добрых пятнадцати минут вокруг неё не обсуждается ничего важного, и Гермиона пьёт из бокала с мрачным выражением лица. Алкоголь оседает где-то глубоко в её желудке, вызывая лёгкое опьянение, и Гермиона допивает бокал, чтобы заказать ещё один.              — Жаль, — произносит за её спиной хриплый голос.              Гермиона оборачивается и видит пожилого, коренастого мужчину с широко раскрытыми глазами, как у совы, седыми волосами и серебристыми усами. Он смотрит на большую картину, висящую на стене позади них, его руки сцеплены за спиной.              — Простите? — спрашивает она.              — Вы можете в это поверить? — грубо спрашивает он у Гермионы.              Гермиона пытается понять, пьян ли он.              — Поверить во что?              — Вы можете поверить, что он так поступил? Хотя, не отвечайте, — говорит он, не дав ей и шанса. — Конечно может! Он уже так поступил!              — Драко, вы имеете в виду?              — Благородный род Блэк, — продолжает мужчина торжественно. — И посмотрите, во что он превратился.              Гермиона ищет выход.              — Я… я не понимаю, сэр.              Его глаза расширяются ещё сильнее, так что он выглядит почти как карикатура на самого себя, пока он размахивает рукой в сторону картины.              — Это Эмилиано! Эмилиано тысяча восемьсот семьдесят пятого года, и посмотрите, где он его вешает! — Мужчина бросает отвращённый взгляд на танцовщиц. — Среди всего этого! Это предательство! Богохульство!              Гермиона смотрит на него, не зная, что сказать. Она поднимает взгляд на картину. На ней изображён фермерский дом посреди кукурузного поля.              — Я был там, когда Нарцисса Блэк её купила, — добавляет мужчина, его голос бурлит от злости. — Она очень её любила. Я был там! Я это знаю!              — Если это поможет, — предлагает Гермиона, — я не думаю, что это настоящая картина.              Драко не выставил бы подлинник на всеобщее обозрение, особенно если его мать любила его.              Мужчина смотрит на неё с недоверием.              — Конечно, она настоящая! Я узнаю такую за милю! — Он качает головой и снова поднимает взгляд на картину. — Последний наследник Малфоев — позор. Вот кто он.              Гермиона сердито смотрит на него, но мужчина, покачиваясь, уходит прочь, что-то бормоча себе под нос, прежде чем она успевает его осадить.              После того, что кажется Гермионе вечностью, проведённой в стоячем положении и в притворном интересе к тому, что происходит вокруг, её взгляд падает на Уильяма, пожимающего руку человеку, о котором Гарри когда-то рассказывал — Генри О’Брайену, бизнесмену со связями в правоохранительных органах. Гермиона хмурится и наблюдает, как Уильям наклоняется, чтобы что-то прошептать Генри на ухо.              Гермиона извиняется перед мужчиной слева от неё, который уже пять минут перечисляет разные способы варки спаржи, и медленно направляется туда, где Уильям приглашает Генри устроиться на диване. Рядом стоит стол с танцовщицами, так что Гермиона может наблюдать за их танцем, притворяясь, что слушает краем уха, или, по крайней мере, таков её план. Сначала она не может расслышать ни слова из-за шума вокруг, поэтому Гермионе приходится развернуться так, чтобы левое ухо было обращено в их сторону.              — Дело не только в деньгах, — говорит Генри. — А ещё в переводе. Тебе нужно доказательство банковского перевода. Что-то, что покажет, где линия обрывается, след, так сказать. Ты понимаешь, о чём я говорю, Уильям?              — Всё будет сделано, — говорит Уильям серьёзным тоном. — Поверь мне, когда я говорю, что уже достаточно всего, чтобы мне и пальцем не пришлось пошевелить.              — Напротив, парень запечатан наглухо. Сквозь него ничего не проходит. Непробиваемый он. Он и должен быть таким после всего, что видел.              — Никто не непробиваем, Генри, — говорит Уильям, встряхивая свой стакан, чтобы смешать лёд с жидкостью. — У каждого человека есть слабость, которую можно использовать. Даже у него.              — Мисс Грейнджер! — кто-то зовёт, и Гермиона резко оборачивается, сердце подпрыгивает. Уильям и Генри также поворачиваются в креслах, чтобы взглянуть на неё.              — Гермиона Грейнджер, — говорит Генри, вставая. — Я слышал, что Вы будете здесь сегодня. Мы раньше не встречались, я Генри О’Брайен.              Гермиона почти физически ощущает, как взгляд Уильяма прожигает её лицо, когда она пожимает Генри руку.              — Приятно познакомиться. Простите, кажется, меня кто-то звал.              Она быстро уходит, слегка опустив голову, и её снова втягивают в другой круг бледных стариков с сухими руками. Гермиона пытается слушать их бессмысленную болтовню, одновременно наблюдая краем глаза, как Уильям и Генри присоединяются к группе министров. Её брови хмурятся, когда Гермиона пытается заглянуть через мужчину рядом, чтобы рассмотреть лица присутствующих, и в этот момент рядом появляется Дмитрий и переплетает свою руку с её.              — Мне скучно, — заявляет он, уводя её. — Пойдём дальше.              — Я слушала, — шипит Гермиона, оглядываясь через плечо. К несчастью, она ловит сузившийся, задумчивый взгляд Уильяма, и резко разворачивается обратно.              — Вот именно, — многозначительно говорит Дмитрий, выводя её из гостиной. — Ты слушала, причём довольно очевидно.              — Дмитрий…              — О! А что у нас тут? — громко восклицает он и протягивает её сквозь большую толпу в другой зал.              Если Гермиона надеялась сегодня быть кем-то другим, пройти по вечеринке незамеченной, то она обрекла себя на провал. Гермиона не уверена, как сегодня работает магия, но сейчас все знают, что она здесь. Возможно, дело в том, что она пришла с намерением участвовать в происходящем, пусть даже только для того, чтобы выяснить намерения Дмитрия и Арчибальдов, и именно это делает её такой заметной. Возможно, потому что она прибыла вместе с Дмитрием Сидоровым, и её знают только как продолжение его желания быть известным каждому. Как бы то ни было, Гермиона чувствует это по тому, как их взгляды задерживаются на ней на секунду дольше, чем можно было бы списать на случайность. Она ощущает своё имя на их губах, и тело покрывается мурашками, словно их руки физически скользят по её шее.              Гермиона даёт себе одну секунду, чтобы собраться с мыслями, и напоминает себе, что внимание, любое, ограничено только сегодняшней ночью; мимолётно, каким бы приговором оно ни ощущалось в моменте. Завтра она будет забыта, если пожелает. Это так только сегодня, потому что так Гермиона сама захотела.              Но Гермиона довольно быстро устаёт от той неторопливости, с которой Дмитрий бродит по поместью. Она хочет получить ответы и уйти, но чем дольше Гермиона находится среди шума, танцев и смеха, тем меньше помнит, что именно она ищет. Беспокойство покалывает её кожу, и Гермиона останавливается посреди фойе, вынуждая остановиться и Дмитрия.              Он оборачивается, когда замечает, что её нет рядом.              — Вы довольны? — спрашивает Гермиона, повышая голос, чтобы он услышал её сквозь музыку. — Вы достаточно развлеклись сегодня?              Дмитрий улыбается так, будто не понимает, о чём она говорит.              — Мисс Грейнджер, Вы так быстро устали?              Она выбрала крайне неудачное место, чтобы прояснять отношения прямо посреди людского потока, но Гермиона не отступает.              — Вы сказали, что хотите узнать о нём больше. — Она размахивает рукой по фойе, на весь этот безумный хаос вокруг. — Разве этого Вам недостаточно? Что ещё Вам нужно, чтобы узнать о нём?              Дмитрий подходит ближе.              — Ты взволнована, я понимаю. Не хочешь ли что-то съесть?              В её голосе лёд.              — Мне не нужно ничего есть. Я хочу понять, чего Вы хотите — чего вообще кто-либо хочет от всего этого или от него. Вы разве ещё недостаточно увидели?              — Только не говори мне, что ты и правда думаешь, будто всё это хоть как-то может рассказать мне, кто он такой, — произносит Дмитрий, прищуривая глаза. — Это всего лишь маска — всего лишь отвлечение, созданное для того, чтобы люди смотрели в другую сторону.              — Что предполагает, что Вы думаете, что ему есть от чего отвлекать всех, — парирует Гермиона. — Если Вы считаете, что пришли сюда, чтобы это выяснить, мистер Сидоров, боюсь, у Вас нет ни малейшего представления, с чего начать.              Дмитрий лишь говорит:              — Ты его защищаешь.              Стиснув зубы, Гермиона говорит:       — Вы не ответили на мой вопрос.              — Тебе не о чем беспокоиться. Я восхищаюсь мистером Малфоем. Я не причиню ему вреда.              Гермиона замирает.              — О чём Вы говорите?              Улыбка Дмитрия становится ещё шире, и он кивает в сторону верха лестницы. На балюстраде стоит Джон Арчибальд, глядя вниз на вечеринку с презрением в глазах.              — Нам нужно встретиться с некоторыми людьми, — говорит Дмитрий. — И если ты считаешь, что после этого закончила, тогда мы уйдём вместе.              — Я уйду, — поправляет Гермиона. — Одна.              — Конечно, — отвечает он и кладёт её руку в сгиб своего локтя.              Они проталкиваются мимо пар, целующихся посреди лестницы, и людей, прыгающих со ступеней. Наверху Гермиона тоже смотрит вниз, в сторону бального зала.              Внизу разворачивается сцена.              Тёмно-синий цвет ночи разливается через большие, панельные окна, разливаясь по полу. Оркестр играет тихую, пропитанную опием мелодию, и танцоры с гибкими телами и белыми величественными крыльями, как у стрекоз, кружатся на кончиках пальцев. Их перья, сияющие как жемчуг на дне океана, открываются и закрываются по мере того, как они вращаются в синхронизированных, гипнотизирующих узорах.              Танцоры, с бритыми головами, тянутся манящими руками к окружающей их толпе. Гости смотрят на них с приоткрытыми ртами и расширенными глазами, затаив дыхание, пока они делают зачарованные шаги вперёд. Гермиона чувствует, как сама наклоняется ближе через балюстраду, внимательно наблюдая, как выражения лиц танцоров сменяются сдержанным удовольствием, когда они приближаются к гостям, двигая руками с изяществом только затем, чтобы стремительно выскользнуть из досягаемости, а их губы теперь искривлены в ухмылках.              — Дмитрий, — говорит Джон, подойдя. — Куда, чёрт возьми, ты меня притащил?              — Похоже, у тебя всё прекрасно, — замечает Дмитрий. — Тебе не нравится эта вечеринка?              — Если ты имеешь в виду, нравится ли мне этот побочный продукт катастрофы, — фыркает Джон, — тогда нет. Сюда приходят те, кто желает обнажить себя для всеобщего обозрения. Это театральное состязание — кто сумеет превзойти остальных в фасаде подлинности. Я не привык расхаживать и выставлять свои дела напоказ.              — Нет, — говорит Гермиона, — думаю, ты предпочитаешь вмешиваться в дела других людей.              — Я не знаю здесь ни единого человека, — лжёт Джон. — Кто все эти люди? Контрабандисты? Самозванцы?              — Твой отец здесь, между прочим, — говорит Гермиона.              — Я про всех остальных, — отвечает Джон. Он кивает вниз, на людей в зале.              — Возможно, ты знаешь её, — говорит Гермиона, указывая на красивую блондинку-ведьму, танцующую с бутылкой, расплёскивающей содержимое на её белое платье. Это та самая ведьма, которую Джон держал под руку снаружи «Francesca and Canton». Когда-то Гермиона была убита горем, увидев её на фотографии, что Джинни прислала ей. Теперь она уже не помнит, почему ей было не всё равно. — Она кажется знакомой, не так ли, Джон?              Джон цокает языком.              — Я впервые вижу эту женщину.              Дмитрий добавляет, указывая на другую ведьму:              — По-моему, это София Гарнер, наследница из Лиссабона.              — Откуда взялись деньги, а? — спрашивает Джон, размахивая стаканом, отчаянно пытаясь сменить тему. Лёд плещется и стукает о стекло. — Это то, что весь мир хочет знать.              Гермиона сухо говорит:              — Это немного драматично. Я могу перечислить десять других вещей, которые миру хотелось бы знать. Фрукт сезона, например.              Дмитрий смеётся.              — Я тебе скажу, — Джон наклоняется ближе к Дмитрию, — из могил мёртвых, вот откуда.              Дмитрий бросает на Джона раздражённый взгляд за ненужный поворот разговора, который тот выбрал.              — Ой, прибереги это для своей кампании, — огрызается Гермиона. — Не нужно устраивать спектакль. Завтра тебя всё равно никто не вспомнит.              Джон хмурится.              — Что это должно значить?              — Он действительно умеет выложиться на полную, — приятно замечает Дмитрий. — Интересно, ради чего всё это.              — Глупая попытка умилостивить мир после своих преступлений, — отвечает Джон, и Гермиона шумно и медленно выдыхает носом. Джон задирает подбородок, его маленькие, бусинчатые глаза скользят по размытым лицам гостей. — Разве ты не видишь? Он пытается выставлять своё богатство перед нами, издеваясь над самой судебной системой этой страны. Это обман — всё это.              — Ты звучишь одержимо. — Гермиона поджимает губы, задумавшись. — Или нервно. Не нервничай, Джон.              — Не нервничай, Джон, — эхом повторяет Дмитрий, ухмыляясь.              — Малфой меня не нервирует! — громогласно заявляет Джон, его лицо становится ярко-красным, каким она его ещё никогда не видела.              — Верно. Итак… я сейчас вернусь. Тебе напиток, Гермиона? — спрашивает Дмитрий и уходит, не дав ей ответить.              Гермиона сверлит взглядом спину Дмитрия, исчезающего в потоке людей. Она чувствует, как Джон смотрит на неё, поэтому разворачивается и опирается на перила, чтобы смотреть на танец внизу, в бальном зале. Гермиона видит части Драко в каждом дюйме этого пространства — там, где другие не видят ничего, и это окутывает её чувства всепоглощающим, непреодолимым желанием быть рядом с ним.              Ещё всего несколько часов, говорит Гермиона себе. Он будет здесь завтра.              Но это совсем не так успокаивает, когда она стоит здесь, среди людей, которые для неё ничего не значат, и всё же Гермиона продолжает повторять мантру в голове. Думает о его лице, о тепле его рук.              — Это то, что тебе нравится? — спрашивает Джон, подходя к Гермионе. — Сумасшедший дом? Карнавал?              — Слишком мало женщин падают к твоим ногам сегодня, Джон? — язвительно спрашивает Гермиона. — Уверена, ты найдёшь кого-нибудь, чтобы утолить свой аппетит.              — Будто есть хоть одна женщина здесь, которую я смог бы терпеть, — фыркает Джон, высокомерно глядя сверху вниз на ведьму с неоново-зелёным перьевым боа на шее, проходящую мимо.              — Ну, никто не заставляет тебя здесь оставаться. Ты можешь уйти в любой момент. После того как спросишь у отца, конечно.              Глаза Джона резко возвращаются к Гермионе. По тому, как на его челюсти ходят желваки, она видит, что он теряет терпение.              «Хорошо», — думает она. Возможно, он наконец оставит её в покое, когда поймёт, насколько сильно она ненавидит его присутствие.              — Тебе нравится дразнить меня, выставляя себя в объятиях других мужчин? — спрашивает он. — Ты пытаешься завязать ссору, чтобы привлечь моё внимание? Что ж, это работает! Вот он я, дорогуша! Как ты и хотела.              Гермиона так, так устала.              — Я здесь не ради тебя.              — А ради кого же ты тогда здесь? — спрашивает он недоверчиво, будто мысль о том, что кто-то может быть ценнее его, смешна. — Ты же не скажешь мне, что мужчина вроде Драко Малфоя — это тот, чьё общество ты бы предпочла.              Гермиона поворачивается к нему, её решимость крепнет, и она принимает решение.              — Проблема в тебе, Джон, в том, что всё в твоей жизни было пустым и слишком легкодоступным.              Глаза Джона округляются, красное пятно расползается по его шее. Он раскрывает рот, чтобы её перебить, но Гермиона поднимает руку, пресекая его, и продолжает.              — Единственное, что едва можно терпеть в тебе — это то, что ты способен признать этот изъян в самой сути своего характера. И именно поэтому ты до ужаса боишься, что всё, что тебе подали на блюдечке в твоей жалкой жизни, будет у тебя отнято. Не потому что ты понимаешь, что однажды все — весь мир, который ты считаешь своей собственностью, — узнают, каким навязчивым самозванцем ты являешься. Они узнают и пожалеют… так же, как жалею я.              Джон кривит губы. Он говорит тихо, голосом смертельно низким:              — Ты совершаешь ошибку, Гермиона. Ты пожалеешь об этом, когда я выиграю выборы.              Гермиона снова смотрит вниз, в сторону бального зала.              — Ты не выиграешь выборы, Джон, как бы сильно ни старался быть своим отцом или спасителем, который приходит на семь лет позже срока. А если по чистой глупой удаче ты и выиграешь, ты продержишься в этой должности не больше месяца, когда правда о тебе выйдет наружу. И когда это случится, — спокойно продолжает Гермиона, поворачивая к нему голову, — я искренне желаю, чтобы ты знал: это будет не потому, что люди тебя не понимают, а потому, что люди просто не могут терпеть тебя как человека.              Едкое дыхание Джона обдаёт лицо Гермионы.              — Я не позволю себя обмануть, Гермиона.              Гермиона фыркает, и от этого звука у Джона вздувается жилка на виске.              — Ты переживёшь это, дорогой.              И как раз в этот момент, словно из ниоткуда, между ними появляется незнакомая ведьма, совершенно пьяная и в нелепом золотом цилиндре. Она громко визжит:              — Джон Арчибальд!              Джон смотрит на неё с паническим узнаванием. Его лицо белеет, но прежде чем он успевает отстраниться, выкрик его имени привлекает ещё больше внимания, и внезапно их обоих окружает толпа ведьм в блестящих серебряных платьях, звенящих как монетки в кармане.              Гермиона смотрит через плечо Джона и видит, как Уильям поднимается по лестнице. Его взгляд цепляется за сына, и в этом взгляде — едкое, горькое презрение.              «Слишком легко», — она почти видит эту мысль в его взгляде с ужасом. Слишком легко утонуть во всём этом. Потерять себя и всё, что ты когда-либо построил, с последствиями, которые уже не исправить.              И это, конечно же, и есть суть всего происходящего, поэтому Гермиона задаётся вопросом, знает ли об этом Уильям — понимает ли хоть кто-нибудь, переступающий порог Мэнора, насколько тщательно сконструирована эта маленькая часть вселенной. Сделать глоток Поместья и поверить, что увидел Бога, только чтобы понять, что за всем этим стоит Драко, безбожный, чьи руки скрупулёзно создали каждый штрих.              — Прыгай для меня, мой возлюбленный в золотой шляпе! — кричит ведьма беззаботно, её голубые глаза яркие и округлые, пока она обвивает руками шею Джона. — Я должна быть с тобой!              Лицо Джона искажается, и, хотя ему удаётся скинуть её руки со своей шеи, ведьма всё же успевает чмокнуть его в щёку — неаккуратно, размашисто. И всё это происходит не так быстро или осторожно, как ему бы хотелось. Гермиона смотрит, как его взгляд задерживается на ведьме, пока её уводят шумные подруги, и отвращение делает вкус во рту горьким.              Музыка усиливается, увертюра становится громкой, и танцоры вращаются, и вращаются, и вращаются, их руки легко скользят по щекам гостей, пока они обходят оркестр по кругу.              Гермиона проталкивается через группу людей и находит Дмитрия по другую сторону балюстрады — он поднимает бокал к губам, удерживая второй в другой руке. Дмитрий тихо бормочет благодарность молодому мужчине с подносом напитков и золотыми бровями. Он выглядит спокойным и безмятежным, и Гермиона понимает, что больше не может ни притворяться, ни играть ни секунды.              — Я ухожу, — ровно говорит она Дмитрию. Её тон не оставляет места ни для споров, ни для слабых попыток уговорить. — Делайте, что хотите, мне всё равно, но я сейчас иду домой.              Дмитрий нехотя отводит взгляд от официанта.              — Что?              — Прощайте, мистер Сидоров.              Кто-то толкает её сзади в тот момент, когда она собирается уйти, и Дмитрий успевает поймать её, прежде чем она может упасть. Он подводит её к перилам, разворачивая лицом к бальному залу и прочь от потока людей, спускающихся по лестнице.              — Что ты говорила?              — Вы сказали, что мне нужно идти с Вами ради перевода средств, — раздражённо говорит Гермиона. — И я выполнила свою часть сделки. Нет ни одной причины оставаться здесь дольше.              Дмитрий кивает, выглядя рассеянным. Он чешет челюсть рукой, затем наклоняется над балконом, взглядом скользя по залу.              — Я думал, он будет здесь.              — Ему незачем здесь быть. — Гермиона резко откидывает волосы назад, ровно в тот момент, когда её сердце болезненно сжимается от правды этих слов. — Ничто и никто во всём этом поместье не стоит того, чтобы он хоть как-то утруждал себя и пришёл сегодня. Вы, да и все остальные, не найдёте здесь никаких ответов.              Глаза Дмитрия резко поворачиваются к ней.              — Ты знаешь, где он.              Гермиона качает головой.              Она чувствует прилив необъяснимой печали; ночь была долгой и, в основном, безрезультатной. Гермиона покинет эту вечеринку безо всяких знаний и в ещё большем смятении. Если что-то и стало ясным после всего, что произошло сегодня, так это то, что ничто — ни огни, ни алкоголь, ни еда, ни божественные зрелища — не заставят кого-то изменить своё мнение о Драко. Но она уже и так знала это — прошедшая неделя была доказательством твёрдых, незыблемых предубеждений мира, в котором она оказалась.              Усталость грузом опускается на плечи, руки наливаются свинцом, и Гермиона отчаянно желает вернуться домой. Если бы она только осталась там и легла спать, день давно бы закончился, а в следующий раз она бы открыла глаза уже тогда, когда Драко был бы рядом.              Дмитрий тихо говорит:              — Его здесь нет.              — Нет, его нет, — мягко отвечает Гермиона. — Я говорила Вам, что его не будет, и теперь вся эта ночь оказалась пустой тратой времени.              Гермиона чувствует его раньше, чем слышит. Ощущает тепло и сладость раньше, чем видит.              — Боюсь, я был не лучшим хозяином.              Сердце Гермионы одновременно и замирает, и бьётся, как барабан. Ей требуется полсекунды, даже меньше, чтобы понять, что то, что она услышала, — правда, и её тело слишком потрясено, чтобы реагировать быстрее.              Танцоры перекатываются к лестницам по обе стороны, ведущим на балкон, где стоит Гермиона. Их тела вздыхают, расслабляясь, словно вода, вытекающая из ладоней, и вместе они падают назад на ступени ровно в тот момент, когда музыка прекращается. Низкий, глубокий темп большого оркестра тяжёл и властен, словно слой смога, душащий её хором надвигающегося краха.              И затем — тишина.              Гермиона начинает оглядываться, но в этом нет необходимости.              Драко появляется прямо перед ней.              Танцоры не двигаются, их тела неподвижны, как у мёртвых, там, где они лежат, а крылья раскинуты по каменным ступеням без единого подрагивания, несмотря на напряжение всего нескольких секунд назад. И вдруг, как один, все взгляды резко, намеренно поднимаются вверх, как мотылёк летит на пламя, туда, где Драко стоит у балюстрады.              Всегда — кажется, вечно — они будут искать его, пока помнят.              И, так же, как они, Гермиона может смотреть только на Драко.              Он, как обычно, одет во всё чёрное — безупречная, роскошная мантия, застёгнутая у его бледной шеи, и облегающая его широкие плечи. Лёгкий румянец на его острых скулах намекает на то, что он спешил сюда, а светлые волосы зачёсаны назад в идеальном беспорядочном виде, и одна светлая прядь колышется у его лба.              Его взгляд острый, а глаза, как зимний снег, устремлены на Дмитрия, и Гермиона наблюдает, как его губы поднимаются в едва заметной улыбке.              — Я бы ни за что это не пропустил, — говорит Драко.              — Мистер Малфой, — произносит Дмитрий голосом, который звучит отдалённо и незначительно. Он протягивает руку для рукопожатия. — Приятно наконец познакомиться. Я Дмитрий Сидоров.              — Я знаю, кто Вы, — говорит Драко, и всё ещё глядя на Дмитрия, добавляет: — Думаю, я должен извиниться за то, что заставил Вас ждать.              Но затем осторожно, так осторожно, Драко переводит взгляд на Гермиону.              Её пульс ускоряется, и Гермиона застывает на месте, совершенно ошеломлённая.              Его взгляд смягчается настолько незначительно, что только Гермиона может это заметить. И затем его горло поднимается и опускается, пока он продолжает смотреть на неё — единственная эмоция, которую он когда-либо позволит себе показать перед публикой — и Гермиона выдыхает.              — Приношу извинения, что меня здесь не было, — говорит Драко.              Ноги Гермионы грозят согнуться под весом всего того, по чему она тосковала последнюю неделю. Волна эмоций накрывает её, и она с трудом сглатывает, чтобы не позволить им захлестнуть её полностью; Гермиона вжимает ногти в ладонь, напоминая себе, что она не одна с ним в этом зале.              Как же сильно Гермиона хотела его увидеть, услышать его голос. Единственное, что удерживало её голову высоко поднятой, — это знание, что этот момент, момент их встречи, обязательно случится в конце недели. Каждый миг, через который она заставляла себя пройти, был с его именем в её мыслях, с его словами, ведущими её вперёд.              Кто ещё мог быть, если не Драко?              Медленно, мучительно медленно музыка снова начинает играть, оркестр подхватывает темп в унисон с бешеным биением крови в ушах Гермионы.              Дмитрий опускает руку, когда становится ясно, что Драко не собирается её пожимать, и пытается скрыть неловкость, засовывая руку в карман.              — Вечеринка у Вас впечатляющая, мистер Малфой. Завораживает то, что Вы здесь создали.              Улыбка Драко меняется в пугающем изгибе губ, исчезает вся её мягкость, приобретая пронзительный хищный вид, когда он отводит взгляд от Гермионы и возвращает его к Дмитрию.              — Это всё, чего хотят люди, — произносит он прагматично. Его лицо принимает привычное, стоическое выражение скуки. — Рад, что Вам нравится то, что предлагается.              Дмитрий склоняет голову.              — Конечно, конечно… но, снова спрошу, должно же что-то вдохновлять Вас на всё это.              — Только то, что я всегда надеялся заполучить, — говорит Драко, и Гермионе приходится отвести взгляд, чтобы не коснуться его.              Они внезапно оказываются окружены всеми остальными. Весёлая музыка продолжается, как и разговоры, хотя почти все теперь крутятся вокруг Драко. Министры, юристы, бизнесмены и светские львы — все стремятся подойти, чтобы ухватить себе частичку его внимания.              Вперёд выступает мужчина с серыми глазами, как у совы, седыми волосами и усами, расплывшись в широкой улыбке.              — Мой мальчик, Драко! — говорит он громким, добродушным смехом, будто они старые друзья. Он трясёт руку Драко и другой рукой хлопает его по плечу. — Я знал твою мать.              — Мистер Бэнсен, — говорит Драко с вежливой улыбкой, — да, я в курсе.              — Нарцисса была исключительной женщиной, — говорит мужчина, а затем добавляет как запоздалую мысль: — И Люциус тоже! Образцовый мужчина! Должен сказать, отец бы тобой гордился, сынок.              Улыбка Драко едва заметно дрогнула — настолько, что только Гермиона замечает это. Но уже через мгновение она снова безупречна, когда он сияющим голосом произносит:              — Ну же, мистер Бэнсен. Мы оба знаем, что отец был бы чертовски разочарован.              Улыбка мистера Бэнсена гаснет, и его тут же сменяет другой мужчина, который начинает громкий разговор, прерываемый хохотом и шутками, которые никто не считает смешными. И среди этого Драко кивает, улыбается и ведёт себя как идеальный хозяин, каким он и является, а Гермиона может лишь наблюдать, как всё разворачивается перед ней, с трясущимися руками, сжатыми за спиной, и дыханием, застывшим в предвкушении.              Со стороны Гермиона может по-настоящему оценить, насколько сильно Драко выделяется среди всех здесь. Его осанка, манера говорить, то, как он держит бокал — всё это свойственно только ему одному. Взгляды прикованы к тому, как двигаются его губы, как он откидывает волосы назад, затем проводит рукой по голове и опускает её к шее. Когда он смотрит на кого-то, Гермиона видит, как люди чуть съёживаются, прижимают плечи, но одновременно распахивают глаза, будто пытаются впитать как можно больше его сразу. Отсюда Гермиона видит его так, как видят его остальные — объект, который одновременно вызывает страх и восхищение.              Мимо проплывает парящий поднос с игристым шампанским, и Драко любезно раздаёт напитки собравшимся гостям. Он берёт последний бокал и протягивает его в сторону Гермионы, не глядя на неё, пока терпеливо слушает женщину в шёлковом тюрбане с павлиньим пером, торчащим из складок, рассказывающую о павлине в его внутреннем дворе.              Гермиона тянется, чтобы взять бокал, но Драко держит его ещё секунду, две, три, и тогда его палец едва заметно касается её пальца, прежде чем он полностью отпускает бокал. И Гермионе кажется, будто в комнате, давно запечатанной внутри неё, вдруг распахнулось окно.              Ведьма в тюрбане одаривает Драко широкой улыбкой, проводя длинным пальцем в перчатках по подолу его мантии.              — Такое огромное место, Драко, — говорит она, выделяя его имя как дра-КО. — Не пора ли добавить здесь женского присутствия? Уверена, найдётся кто-то, кто уже привлёк твоё внимание?              — Отличный вопрос, Каролина, — замечает Драко, поднося бокал к губам, — но скажем так: сейчас у меня руки полны дел… кое с чем, что кусается.              Драко встречается с Гермионой взглядом поверх края бокала, а она делает глоток, чтобы скрыть румянец на щеках. Когда он отводит взгляд, ухмыляясь, Гермиона задаётся вопросом, как долго они смогут продолжать эту игру, и кто сдастся первым.              Дмитрий что-то говорит, но слова тонут в шуме, и Гермиона улавливает только обрывки — что-то о предложении потенциального бизнеса и международных отношениях, — пока Драко делает вид, что слушает, телом повернувшись к Гермионе, но с отвёрнутым лицом.              Гермиона быстро оглядывается вокруг.              Люди пристально наблюдают за Драко со сбитыми с толку лицами и пустыми, легкомысленными взглядами. Он, как чёрная дыра, притягивающая всё, что сияет и блестит. Гермиона понимает, что, возможно, то, как она ведёт себя сейчас, станет главной темой всех обсуждений в дальнейшем, даже если завтра они всё забудут.              И затем приходит другая мысль — время, которое она провела здесь, вся ночь, проведённая среди этого, лишь подтвердили, что у Гермионы нет того, что нужно, чтобы выжить во всём этом.              Она задыхается, не понимая, какие слова правильные и что ей нужно делать дальше, захлёбываясь в подавляющем множестве фальшивых улыбок и пустых фраз.              Но Драко… Драко был рождён для этого.              Он был создан из вежливых манер, необходимых людям вроде него, чтобы терпеть тех, кто сбросил бы все свои любезности в ту же секунду, как Драко отвернулся бы. У Драко не возникло бы ни единой проблемы, с какими столкнулась Гермиона за последнюю неделю. При других обстоятельствах он стал бы идеальным и красноречивым послом Министерства для того мира, которого все ожидают.              Новый мир, к которому все стремятся, можно найти в том, кем сейчас является Драко Малфой.              А Гермиона просто не может понять, какое место занимает рядом с ним в этом представлении. Потому что, несмотря на то, что все думают или говорят, именно Гермиона здесь мошенница, самозванка, как-то проникшая через чёрный ход.              — Грейнджер.              Взгляд Гермионы резко поднимается к Драко.              Дмитрий обрывает себя на полуслове, его рот всё ещё приоткрыт от недоговорённых слов. Он переводит взгляд между ними, слегка ошеломлённый вмешательством, вероятно, впервые в своей жизни.              — Ты прекрасно выглядишь, — говорит Драко, серебро в его глазах мерцает на фоне бездонной черноты зрачков.              Гермиона краснеет под его пристальным взглядом.              — Спасибо.              — Я был бы дураком, если бы не пригласил тебя на танец.              Драко поднимает руку в приглашении.              Глаза Гермионы опускаются на его руку, затем снова поднимаются на его лицо. Он смотрит на неё неотрывно.              Секунды тянутся бесконечно, и Гермиона понимает, что оказывается на грани — либо взять его руку сейчас, либо продолжать ту давнюю, многолетнюю видимость, существующую между ними больше десяти лет.              Выбор, который, по правде говоря, не является выбором вовсе.              Гермиона берёт Драко за руку.              На его губах появляется едва заметная улыбка. Драко крепче сжимает её руку и не отпускает, уводя её прочь от Дмитрия и остальных, вниз по лестнице, ведущей в бальный зал. Путь недолгий, но он одновременно бесконечен и слишком короток, и всё это время Гермиона смотрит только на Драко, следуя за ним.              Они спускаются по ступеням под взглядами всех собравшихся.              Бальный зал превратился в декорацию ночного неба. Вокруг них пол, потолок исчезли, превратившись в чёрный небосвод, с рассыпанными по нему миллионами недосягаемых звёзд, мерцающих как радужные алмазы. Вселенная нисходит на землю.              Несколько пар танцуют под звёздами, но медленно расходятся, словно море, когда Гермиона и Драко выходят на середину зала. Гермиону охватывает волнение, и она сжимает его руку слишком сильно, почти болезненно. Драко даже не вздрагивает.              Он приводит её в центр зала, увеличивает расстояние между ними, а затем подходит прямо к ней. На секунду Гермионе кажется, что Драко оставит эту дистанцию на длину вытянутой руки, но затем его вторая рука медленно обнимает её и ложится ей на талию. Его прикосновение так знакомо, и Гермиона чувствует, как её тело тянется ближе к нему, словно к магниту.              Гермиона встречает его взгляд, её дыхание учащается, и она всхлипывает от удивления, когда он резко притягивает её, так что их тела соприкасаются от груди до бёдер.              Драко — сотворение из звёзд, а его прикосновение — единственная вещь, которую сердце Гермионы знает как истину, мост к той сингулярности, что является его теплом. И хотя свет приглушён, а манящая тьма комнаты освещается только золотыми вспышками свечей и мерцанием звёзд над ними, Гермиона сейчас так же очевидна, как солнце, а весь её свет заимствован у Драко.              Музыка становится громче, и танец начинается.              Драко — превосходный танцор, хотя Гермиона всегда это подозревала. Видела доказательства на Святочном балу. Он был единственным мальчиком из всех, кто всерьёз отнёсся к уроку Макгонагалл, ни разу не споткнулся и не дал упасть своей партнёрше. Его движения плавны и грациозны, и Гермионе остаётся только позволить себе расслабиться, чтобы он мог вести.              Он ведёт её по залу в такт музыке, звёзды мерцают на краю зрения, а в тёмной дали лица гостей застыли, завороженные зрелищем. Каждый поворот, каждое вращение, каждый плавный круг — нежно завораживающие, ослепительные, и Гермиона не может отвести взгляд от его лица. Его чёрная мантия развевается за ним, в то время как её золотое платье красиво переливается.              Несмотря на пламя низко свисающих люстр, несмотря на свет звёзд, горящих слишком правдоподобно, кожа Гермионы покрывается мурашками. Единственное, что удерживает её в реальности, — это крепкая рука, не ослабляющая хватку, в её руке.              — Ты действительно выглядишь прекрасно, — шепчет Драко, его губы едва шевелятся у её щеки, когда он наклоняет голову рядом с её.              — Как ты здесь оказался? — шепчет Гермиона с неверием. Музыка — прекрасное сплетение скрипок, фортепиано и флейты звучит здесь громче, чем наверху, скрывая их голоса, но Гермиона всё равно не повышает голоса дальше шёпота. — Ты сказал, что вернёшься в понедельник.              — Я услышал, что прибыл особый гость. — Драко делает шаг назад и резко поворачивает её, платье рассыпает золотые лучи по мраморному полу, а затем Драко возвращает Гермиону к себе. Бусины на платье дрожат на её теле, перекатываясь от резкого движения. — Я должен был увидеть это сам.              Драко поднимает её неожиданно и резко, его руки крепко охватывают её талию с обеих сторон. Он держит её так, будто она лёгкая, как перышко, и ощущение того, что земля уходит из-под ног, при полной уверенности, что Драко не уронит её, настолько ошеломляюще, до безумия освобождающе, что когда он мягко опускает её обратно на пол, Гермионе остаётся только улыбнуться.              Драко быстро моргает, когда Гермиона улыбается, и на секунду он выглядит как олень в свете фар, когда его взгляд падает на её губы. Он почти сбивается с шага в коротком трансе, но быстро приходит в себя, прежде чем Гермиона успевает споткнуться и наступить ему на ногу.              Драко колеблется, его висок задерживается на мгновение дольше, чем нужно, у её головы.              — Я должен был прийти раньше ради тебя, Грейнджер. Я всегда должен был быть здесь.              — Драко. — горло Гермионы сжимается, и слова, которые она так отчаянно хочет сказать, застревают внутри.              Она чувствует, как его пальцы проводят линию вниз, затем вверх вдоль её позвоночника в утешении, — прикосновение, которое она жаждала.              — Я знаю, Грейнджер, — говорит Драко, и этого достаточно.              Оттенки глубокого синего, тёмно-фиолетового и бледно-серебряного складываются в созвездия и целые галактики, освещая их путь, пока они скользят и танцуют по бальному залу. Гермиона смутно осознаёт, что они единственные, кто ещё танцует, а все остальные стоят по краям и смотрят, шепчутся, глазеют.              — На тебя все смотрят, — дрожащим голосом говорит Гермиона.              — Поверь мне, Грейнджер, — отвечает Драко, меняя положение их рук так, чтобы сплести пальцы с её пальцами, прикосновение куда более интимное, чем прежде, — Они смотрят на тебя.              И хотя раньше эти слова остановили бы её, теперь она понимает, что они больше не имеют такой силы — не тогда, когда Драко тоже смотрит на неё.              И всё же Гермиона не может отрицать, что взгляды, устремлённые на них, тяжелее всего, что ей приходилось нести за всю неделю. Гермиона шепчет:              — Мы не сможем вернуться обратно после этого, Драко.              Драко решителен, его взгляд непоколебим, поскольку он понимает смысл её слов.              Пространство между ними освещено лишь полосой лунного света, проникающего через большие окна; ночь обволакивает их, словно кокон. Волосы Драко сияют, как свет, отражающийся на поверхности воды. Что-то мелькает на его лице, и Гермиона думает, что он, возможно, сделает шаг назад и снова создаст расстояние, отпустив её. Но вместо этого Драко резко наклоняет её — от этого движения желудок переворачивается, и Гермионе кажется, что её сердце стучит так громко, что все вокруг должны слышать его как доказательство того, что происходит между ними. Она ощущает его тёплое дыхание у своей шеи, а кожа покрывается мурашками.              Его губы, менее чем в сантиметре, замирают у её горла.              — Я не хочу возвращаться, — слышит Гермиона его шёпот.              Восторг заставляет её кровь запеть.              Они ослеплены друг другом, Гермиона знает это. И Гермиона также знает, о чём он думает — о причине его колебаний. Реальность такова, что стоит ему приблизиться ещё чуть-чуть, коснуться губами её кожи — и Драко и Гермиона перестанут существовать такими, какими они являются сейчас. И всё, что он создал к этому моменту, каким он предстаёт в глазах тех, кто осудил его, кто стоит и наблюдает за ним сейчас, выйдет за пределы его контроля. Они балансируют по грани настолько тонкой, что стоит им наклониться друг к другу ещё на дюйм, и мир, каким они его знают, изменится необратимо.              Где-то тикают часы, пока дыхание замирает. Гермиона закрывает глаза и ждёт его.              Но всё исчезает, потому что Драко поднимает её в одном стремительном движении, и сознание Гермионы пошатывается. Она смотрит на него молча, видя, как его брови слегка хмурятся, а затем он смотрит куда-то через её плечо.              Глаза Драко возвращаются к Гермионе, и он склоняется к её уху, только чтобы произнести:              — Сад.              А потом он полностью отстраняется, и отсутствие его тела ошеломляет её. Его руки падают к бокам, как раз когда Дмитрий оказывается рядом с Гермионой.              Драко коротко кивает и проходит мимо неё, больше не обращая своего внимания.              Их танец окончен, момент прошёл.              — Губернатор! — слышит Гермиона его голос и оборачивается, чтобы увидеть, как Драко пожимает руку какому-то волшебнику. Губернатор, незнакомый ей, громко смеётся, а Драко уводит его в сторону, чтобы познакомить с другим мужчиной в белом костюме.              Гермиона снова разворачивается и прижимает ладони к платью, с трудом выдыхая — её тело не знает, что делать теперь без Драко рядом.              Дмитрий берёт её за руки, как раз когда музыка резко меняет ритм, и трубы начинают играть что-то более быстрое и жизнерадостное. Звёзды исчезли, и яркий свет заливает бальный зал, заставляя Гермиону щуриться от резкого сияния.              — Это, — говорит Дмитрий теперь, — было зрелищем.              Гермиона хмурится.              — Я ухожу, Дмитрий.              — Ну, конечно ты уходишь, — произносит Дмитрий, бросая на неё многозначительный взгляд. Танцпол снова заполняется гостями, которые крутят и вертят друг друга в такт музыке. — А что тебе теперь тут ещё делать?              — Это утомительно, — бормочет Гермиона и пытается вырваться, но Дмитрий не отпускает.              — Искусство тонкости не для вас, да?              Гермиона останавливается, спотыкаясь. Дмитрий воспринимает её заминку как возможность втянуть её глубже в круг танцующих.              — Я не понимаю, о чём Вы, — осторожно говорит Гермиона.              — До этой недели я не был знаком ни с одним из вас, и это маленькое представление, что вы устроили, говорит о куда большем, чем ты пытаешься показать.              — Мы учились в одной школе.              Хлоп! — раздаётся резкий хлопок, и Гермиона вздрагивает, оборачиваясь на летящую пробку и мужчину, который, смеясь, размахивает огромной бутылкой, окатив всех вокруг шампанским.              — И всё же, — говорит Дмитрий, — я не могу в это поверить.              — Не Ваше дело — верить тому, что я говорю. Вы разве не должны идти за ним? Я думала, Вас интересуют его деньги, — сердито говорит Гермиона. Комната наклоняется от головокружения, вызванного резкими поворотами Дмитрия. — Разве не в этом был весь смысл? Или всё это было схемой, чтобы проверить слухи о вечеринках Малфоя? Бесплатное вино и бесплатные развлечения за счёт того, кого, как все утверждают, ненавидят. Неужели жизнь стала настолько мучительно скучной, мистер Сидоров, что приходится прибегать к играм?              Дмитрий усмехается, щёлкнув языком.              — Не говори мне, что ты не понимаешь, что именно здесь происходит.              Гермиона прищуривается.              — Скажите мне правду. Сейчас же, Дмитрий.              Он улыбается, его белые зубы неестественно поблёскивают в свете люстр.              — Ты знаешь историю о древнем, зелёном драконе? Моя мать рассказывала её мне, возможно, ты не слышала, но у нас её рассказывают детям.              — Нет, — строго отвечает Гермиона. — Нет, я закончила с…              — История гласит…              — Дмитрий, нет…              — Послушай меня хотя бы секунду, ладно? Уверяю тебя, ты захочешь это услышать.              Гермиона тяжело вздыхает и смотрит на него безо всякого выражения. Ей кажется, будто она провела всю ночь, нянчась с кем-то.              Дмитрий продолжает:              — История о древнем драконе, который охраняет сокровище, спрятанное в тайной пещере. Не буду утомлять тебя деталями, раз уж ты явно куда-то торопишься, но это сокровище, которое искали мужчины всех времён и поколений, так никто и не нашёл, ведь все боятся гнева дракона, поклявшегося сжечь мир дотла, если кто-то приблизится.              Дмитрий резко опускает Гермиону вниз и затем снова поднимает.              — Очень своеобразная сказка на ночь, Дмитрий.              — Видишь ли, это не совсем сказка. Это предупреждение, — говорит Дмитрий, улыбка исчезает с его лица. — Потому что хотя дракон, что сжигает мир, может быть соткан из огня, он сам не защищён от того, чтобы быть обращённым в пепел. Огонь порождает огонь, Гермиона, а есть те, кто не может сделать ничего лучше, кроме как размахивать факелами.              Дмитрий останавливает их посреди танцпола, танцоры вокруг сливаются в размытый вихрь ярких, яростных красок. Гермиона медленно убирает свои руки, когда понимание нисходит на неё. Она смотрит поверх плеча Дмитрия, и её взгляд фиксируется на Джоне и Уильяме, стоящих теперь рядом у балюстрады. Их лица искажены презрением, однако их глаза, кипящие чистой яростью, направлены не на неё. Она проводит линию их взгляда вниз, через бальный зал.              Её сердцебиение сбивается в страхе, когда она понимает, кто является целью этого презрения.              Драко разговаривает, его лицо озарено его обаятельной улыбкой, когда он берёт два бокала с подноса и протягивает их волшебникам вокруг него. Мужчины, те самые, которых Гермиона узнала из зала ранее, смеются над шуткой, а Драко пожимает плечами, улыбаясь ещё шире.              — Ты задавала все неправильные вопросы всем неправильным людям, — тихо говорит Дмитрий. — Вопрос не в том, зачем мы здесь, а почему.              Гермиона поворачивается к нему. Страх накрывает её.              — Почему вы здесь, Дмитрий?              — Только чтобы понять, щегол ли подаёт сигнал, — говорит он, — или тот, кто на него отвечает.              Гермиона смотрит, не моргая.              — Я пришёл к выводу, что после сегодняшнего вечера я больше не хочу иметь дело с британцами — ваши политические взгляды я нахожу крикливыми и раздражающими в своей склонности перекладывать проблемы на чужие плечи, а ваш чай — дерьмо. Но сделка есть сделка, и Сидоров никогда не нарушает своё слово. Средства были переведены на ваш счёт сегодня вечером — говорит Дмитрий, мягко касаясь её, проходя мимо. — Спасибо за занимательный вечер, Гермиона.       

***

      Чудом Гермионе удаётся найти его спустя пятнадцать минут поиска в окружении вампира и вампирши. Эти двое, развалившись по обе стороны от него на бархатном диване бордового цвета, выглядят глубоко сосредоточенными, оставляя дорожку из следов помады на его обнажённой груди. Комната густо укутана дымом, в воздухе пахнет виски и табаком. По стенам бегают хаотично мигающие лучи, ослепляя Гермиону, пока она щурится, пробираясь сквозь дымку.              Гермиона колеблется меньше секунды, раздумывая, не подойти ли попозже, но затем решительно идёт к нему, скрытая под покровом теней.              Его голова запрокинута, на лице — безмятежное, полное удовольствия выражение, пока вампирша проводит длинным красным ногтем по его животу и дальше, в разрезы его белой рубашки.              — Блейз, — настойчиво говорит Гермиона, — вставай.              Ни один из них не поворачивается к ней — то ли не замечая её, то ли намеренно игнорируя. Вампирша отодвигается от его тела ровно настолько, чтобы Гермиона смогла дотянуться и схватить Блейза за лацканы наполовину расстёгнутой рубашки. Он дёргается, глаза широко раскрываются от удивления, но Гермиона не отпускает даже тогда, когда оба вампира рычат на неё, оскаливая зубы.              — Грейнджер, — говорит Блейз, и мимолётный шок сменяется дьявольской ухмылкой. — Какой приятный сюрприз! Ты передумала и решила присоединиться к нам?              Гермиона отпускает его и заставляет себя не вытирать руку о платье.              — Мне нужно поговорить с тобой.              — Я немного занят…              — Это касается Драко.              Его ухмылка на мгновение исчезает.              — Потрясающий танец, кстати. Восхитительная картина, что вы вдвоём создаёте. Возникает вопрос: будут ли они..? Не будут? Я весь вечер сидел на краю стула. — Блейз поворачивает щёку налево для поцелуя вампира. — Но в следующий раз, меньше пялиться друг другу в глаза и больше двигать ногами, хорошо, дорогая?              — Это не шутка. Что-то не так.              — Это может подождать, Грейнджер. Я, как видишь, крайне занят. — Его взгляд выразительно скользит к его спутникам, как будто предупреждая её выбирать слова осторожнее.              Но у Гермионы терпение давно закончилось, и она не может тратить его на других людей.              — Блейз, я сказала, вставай.              Блейз только пожимает плечами и проводит большим пальцем по нижней губе мужчины вампира. Гермионе хочется метнуть стакан скотча прямо ему в лицо, чтобы привести его в чувство.              — И это вечеринка. Не совсем подходящее время. Предложение остаётся в силе, Грейнджер. Мы можем найти место.              Вампирша оценивающе смотрит на Гермиону.              Гермиона бросает на Блейза уничтожающий взгляд. Время уходит. Кто знает, может, Дмитрий уже уехал, и она никогда не получит второго шанса.              — Ты сказал, что обязан Драко жизнью — почему?              Блейз застывает, а затем вскакивает, как-то невероятно быстро освобождаясь от вампиров, со скоростью, которую Гермиона считала невозможной в таком положении, и утаскивает Гермиону прочь от дивана. Вампиры бросают на неё раздражённые взгляды, недовольные её вмешательством, пока Блейз, спотыкаясь, тащит Гермиону в сторону, где темнее и укромнее.              — Осторожнее с тем, что говоришь, в этом месте, — шипит он, тревожно оглядываясь вокруг.              Гермиона смотрит на него. Его глаза красные, стеклянные, речь слегка невнятна. И Гермиона не уверена, что Блейз хоть что-то понимает о важности происходящего.              — Ты пьян или под кайфом?              — Полностью. И то, и другое.              Гермиона даёт ему пощёчину — не слишком сильно, но достаточно, чтобы вывести из его похотливого транса.              Блейз всё равно вскрикивает, его рука мгновенно взлетает к щеке.              — Какого хрена, Гермиона! Ты что, блять, творишь?              — Он спас тебя от кого-то на поле боя? — Вопрос приводит его в чувство мгновенно. Его рука опускается от лица. — Или что, он принял на себя проклятие? Отразил Непростительное?              — Что, — рычит Блейз, — чёрт возьми, с тобой не так, женщина?              — Или это должно было затронуть вас двоих, но Драко вызвался вместо тебя?              Блейз моментально бледнеет, его плечи опускаются, и Гермиона останавливается, прежде чем успевает задать следующий вопрос.              О.              Гермиона ошеломлена его реакцией, не зная теперь, что делать, раз она поняла. Это не было тем, о чём она предполагала, задавая вопрос, хотя их дружба, как бы непоколебима она ни казалась, могла быть затронута только чем-то настолько тяжёлым. Смутно Гермиона осознаёт, что это открытие меняет многое и одновременно ничего. В духе Драко было бы сделать что-то такое ради друга, и Гермиона снова, с болью в груди, понимает, насколько несправедливы были их жизни, как мало они принадлежали им с самого начала. Как жертвование было правилом с первого дня, когда они все вошли в Хогвартс.              Гермиона делает вдох и смягчает голос.              — Что-то происходит с Арчибальдами. Я не знаю, что именно, но я была с Дмитрием, и думаю, он намекал, что Драко может быть в опасности.              Блейз отвечает с задержкой в несколько секунд, но он отводит взгляд от Гермионы, выглядя неловко и не в силах встретиться с её глазами. Впервые классическое слизеринское веселье по отношение к миру исчезло. Он выглядит таким же уставшим, как себя чувствует Гермиона.              — Что мне делать?              — Мне нужно, чтобы ты поговорил с Дмитрием Сидоровым.              — При чём здесь вообще Сидоров? Он появился из ниоткуда.              Гермиона кивает.              — Именно. Он знает больше, чем говорит, но я уже не могу к нему пробиться. Спроси, что он знает обо мне или о Драко. Возможно, о нас обоих.              Блейз сжимает челюсть, всё ещё не глядя на неё.              — Что именно он тебе сказал?              — Ничего конкретного, — говорит Гермиона, скрещивая руки. Раздражение от всей её встречи с Дмитрием вспыхивает заново. — Он не говорит ничего внятного. Никто вообще никогда ничего внятного не говорит. Никаких прямых ответов на вопросы. Только какие-то глупые метафоры и истории.              — Ты сама сейчас не несёшь никакого смысла, — бурчит Блейз.              — Глупые драконы и щеглы. И глупые пещеры и сокровища тоже.              — Что?              — И ещё какой-то Генри О’Брайен.              — А это кто, чёрт возьми, такой?              — Он как-то важен. Кажется. — Гермиона хватает его за руку настойчиво, пытаясь вернуть его внимание. — Блейз, у меня ощущение, что у них есть что-то на него. Или что они пытаются что-то выкопать, и найдут то, чем смогут манипулировать.              — Разумеется, пытаются, — протягивает он, возвращая часть прежнего вида, глядя на неё. — Это Малфой. Все всегда думают, что у них есть что-то на него.              — Но почему Арчибальдам вообще есть дело до Драко?              С абсолютно серьёзным выражением он говорит:              — А как ты думаешь, Гермиона?              Гермиона отпускает его, ошеломлённая его замечанием, а он качает головой, серёжки поблёскивают в зелёном свете. Блейз проводит ладонью по коротко стриженной голове и чешет затылок.              — И что я, по-твоему, должен делать с Сидоровым?              — Уверена, ты что-нибудь придумаешь. Просто будь… непринуждённым.              — Что во мне вообще намекает на то, что я умею быть непринуждённым? — Лицо Блейза кривится так, будто слово — это физически сочащееся нечто, которое она вручила ему. — Как это происходит, что у мисс Гермионы Грейнджер впервые в жизни нет чёткого плана?              Гермиона хмурится.              — Я не думала, что мне придётся продумывать способы кого-то соблазнять, когда я шла сюда сегодня, Блейз!              — О нет, конечно, нет. Ты, очевидно, была слишком занята тем, что сама поддавалась соблазну одного конкретного блондина.              Гермиона игнорирует его.              — Ты выглядишь так, будто у тебя с Дмитрием есть что-то общее. Разговор не повредит.              — Моё общество — это привилегия, — возмущённо фыркает Блейз, — а не что-то, чем разбрасываются направо и налево в любительском шпионаже.              — Если ты не можешь, я попрошу Пэнси. — Хотя Гермиона совсем не хочет прибегать к этому варианту. Ей нужно расположить Дмитрия, а не напугать.              Блейз смеётся громко и коротко: «Ха!», и бросает на неё взгляд, как бы спрашивая, серьёзно ли она.              — Удачи. Пэнси терпеть не может европейцев. — А затем тише добавляет: — Драко убьёт меня за вмешательство в его жизнь.              Гермиона чешет руку. Краем глаза она замечает, что те двое вампиров, которых они оставили, уже растянулись на одном из министров, которого Гермиона видела в зале. Она сразу же отводит взгляд.              — Скорее всего, нет.              Блейз фыркает.              — Я понимаю, что ваше знакомство приняло довольно неожиданное, хотя и возбуждающее направление, и ты, возможно, видела Драко голым куда больше раз, чем это когда-либо удалось мне, — он стряхивает с плеча воображаемую ворсинку и продолжает: — но могу сказать с уверенностью, что Драко ни секунды не замешкается, наблюдая, как моя прекрасная голова отделяется от моего прекрасного тела.              — Я объясню Драко. Он поймёт.              — Я бы предпочёл, чтобы ты этого не делала! — резко восклицает Блейз. — Между мной и Драко и так всё достаточно сложно. Если ты что-то скажешь, станет только хуже. На самом деле, я вообще не должен с тобой разговаривать. Если он увидит меня сейчас, он будет игнорировать меня вечно.              — Я думала, он уже тебя игнорирует.              Он восклицает с мукой:              — Я не хочу, чтобы это было навсегда, Грейнджер!              — Тогда сделай это, Блейз! Ради Драко.              Блейз выдыхает очень длинно и мучительно, а потом издаёт не менее громкий, капризный стон. Гермиона ждёт, что он сейчас топнет ногой.              — Ладно, — бурчит он наконец. — Но только потому, что я всё равно собирался идти за Сидоровым.              Гермиона пытается скрыть улыбку. Она считает, что его вынужденная обида слегка переиграна, потому что они оба знают: Блейз решил сделать всё, что угодно ради Драко, в тот самый момент, когда она произнесла его имя. Гермиона наблюдает, как он поправляет пиджак с преувеличенным старанием. Он вполне мог бы взмахнуть волшебной палочкой и преобразиться во что-то новое, или вернуться к тому, кем был — настолько плавно он меняется. Маска снята, другая маска надета.              — Как я выгляжу? — небрежно спрашивает он, поправляя запонки. — Может, удастся соблазнить тебя и выведать все твои секреты? — Блейз поднимает взгляд. — Не отвечай, мы оба знаем, что я могу.              — На тебе следы помады по всей рубашке и груди.              Блейз смотрит вниз на себя, а затем просто расстёгивает оставшиеся пуговицы рубашки.       

***

      Вечеринка перетекает из одного зала в другой. Шаги Гермионы отдаются эхом от мраморного пола, её тело отбрасывает длинные, тонкие тени на стенах. Она не уверена, в какой части поместья находится сейчас, знает лишь то, что каждый поворот уводит её прочь от вечеринки и ведёт в самое сердце усадьбы.              «Сад», —говорит она себе мысленно. — «Я хочу пойти в сад».              И инстинктивно или, вернее, волшебным образом, её тянет вглубь Мэнора. Её тело маневрирует среди поворотов и развилок, будто уже было здесь и знает дорогу по одному лишь этому желанию.              Стена слева полностью вся из окон, тянущихся вдоль всего коридора. Лунный свет снаружи ведёт её, а свечи вдоль правой стены, мерцают, когда Гермиона проходит мимо. Она всё ещё не ушла далеко от вечеринки и слышит смех, ощущает, как симфония вибрирует в стенах поместья.              Её шаги замедляются, и она уже поворачивает в другой коридор, когда из тёмного угла появляется рука и хватает её запястье.              Гермиона вздрагивает, когда её дёргают в сторону. Её разворачивают, прижимают спиной к стене, и другое тело — крупнее, тяжелее — наваливается на неё. В тот же миг Гермиона достаёт палочку и направляет её под подбородок того, кто стоит перед ней.              — Обожаю, когда ты так делаешь, — выдыхает Драко. Его глаза сверхъестественно светятся в тени, когда он смотрит на неё сверху вниз. Он снял мантию и остался в чёрной рубашке с закатанными рукавами.              Гермиона убирает палочку, её бешеный пульс постепенно замедляется.              — Ты напугал меня, Драко! Я могла причинить тебе вред.              Руки Драко отпускают её талию, где удерживали её прижатой к стене, и поднимаются к её лицу. Драко целует Гермиону жадно, и она тает в этом ощущении. Гермиона закрывает глаза и притягивает его к себе, хватаясь за рубашку. Гермиона чувствует, как сердце разрывается и срастается одновременно, и не может поверить, насколько огромной оказалась пустота без него рядом.              — Я скучал по тебе, — шепчет Драко ей в губы. Он прижимает лоб к её лбу так, что его дрожащее, тяжёлое дыхание касается её губ. — Я, блядь, сходил с ума от того, как сильно скучал.              — Прошла всего неделя, — говорит Гермиона, но прекрасно знает, что именно он имеет в виду. Это могли быть и годы.              Его глаза закрыты, голос напряжённый, когда Драко произносит:              — Слишком долго.              Гермиона тоже закрывает глаза, чувствуя, как они наполняются слезами. Столько слов, столько всего, что она представляла себе сказать ему, когда увидит снова — те же слова, которые она себе повторяла, пока его не было. Теперь Гермиона могла бы произнести их вслух. Но она не делает этого, потому что знает, что сначала нужно сказать другое, куда более важное.              — Мне нужно поговорить с тобой.              Драко отстраняется ровно настолько, чтобы поцеловать уголок её губ.              — Я слушаю.              Гермиона забывает, что именно должна сказать, когда Драко целует кончик её носа, а затем пространство между её бровями.              — Это связано с Дмитрием.              — Мне плевать на Сидорова.              — И с Джоном.              Его губы не замедляются, продолжают касаться её щеки, подбородка, кожи под глазами, но Гермиона чувствует, как напрягается его спина.              — С кем?              — Драко, пожалуйста. Я волнуюсь.              Он замирает. Затем неохотно отстраняется, его руки поднимаются, упираясь по обе стороны её головы, и он вглядывается в её лицо.              — Что случилось?              — Дмитрий сказал мне кое-что о Джоне…              Драко напрягается, в глазах мелькает ледяной отблеск.              — Что он сказал?              Гермиона кладёт ладони ему на лицо, и хотя он автоматически склоняется к её прикосновению, жёсткость в его взгляде не уменьшается.              — Он намекал, что с Арчибальдами что-то происходит. Что-то, что связано с тобой.              Это, похоже, снимает всё напряжение с его тела, потому что его губы снова оказываются на её губах.              — Я не переживаю ни о ком из них.              — Возможно, тебе стоит, — говорит Гермиона, даже несмотря на то, что ей становится всё труднее сосредоточиться на том, о чём им вообще нужно переживать. Её сердце подпрыгивает, когда его рука отрывается от её бока и скользит вниз по её обнажённой руке, оставляя за собой след из мурашек.              — Где ты взяла это платье? — спрашивает Драко, сжимая ткань платья под её грудью. — Оно мучает меня.              Гермиона улыбается, чувствуя, как тепло разливается по животу.              — Тебе нравится?              — Да, — бормочет он, его низкий баритон вибрацией отдаётся у неё в груди. — Но мне бы больше понравилось, если бы ты его сняла.              — Ясмин Сингх дала мне его.              — Разумеется, дала. — В его голосе слышится гордость, пока он костяшками скользят по её груди — касание едва ощутимое, но всё равно заставляет Гермиону задержать дыхание. — Ты заслуживаешь всего после этой недели.              Его руки, словно спички, разжигающие огонь на своём пути.              — Это было ужасно, Драко, — хрипло говорит Гермиона, хотя едва может вспомнить, что происходило на прошлой неделе. Смесь грусти, сердечной боли и тревоги — всё это исчезает сейчас, когда его большой палец скользит по её соску.              Драко хмыкает, и этот звук одновременно успокаивает и дразнит.              — Ты помнила, что я сказал?              Гермиона кивает, едва заметно наклоняя голову.              — Мужество.              Гермиона выдыхает, звук получается чем-то между стоном и вздохом, когда зубы Драко мягко вонзаются в нежную кожу под её челюстью.              — Хорошая девочка.              И этого бы было достаточно, чтобы её полностью сломить, но дело не в словах, а в том, как Драко это говорит: его голос мрачный, хриплый, пронзает все нервные окончания в её теле сквозь туман, который способен создать только он. Гермиона внезапно осознаёт, что Драко намеренно уводит её как можно дальше от темы, и отталкивает его. Гермиона берёт его за подбородок и наклоняет его лицо так, чтобы он смотрел на неё.              Его глаза чёрные, зрачки расширены, и Гермионе приходится с трудом сглотнуть, когда он по мальчишески ухмыляется, чтобы вернуть себе контроль.              — Дмитрий намекнул, что ты должен быть начеку. Может ли быть, что они что-то ищут?              — Уверен, что если не найдут, то сами придумают.              Это нисколько не успокаивает её. Гермиона пересказывает всё, что сказал Дмитрий, всё, что увидела и услышала в зале, и о присутствии авроров. При этом она тщательно опускает любые упоминания о Блейзе. И всё это время Драко выглядит совершенно невозмутимым. Это ошеломляет — видеть, насколько Драко спокоен, пока слушает о том, что люди могут замышлять против него в его собственном доме. Гермиона поражена реальностью его жизни, тем, с чем ему приходится иметь дело каждый день, и той лёгкостью, с которой Драко воспринимает саму возможность того, что его жизнь может быть под угрозой, как если бы это было обычной обязанностью, рутиной, делом из списка.              — Это всё? — спрашивает он, когда Гермиона заканчивает говорить.              Вина отражается на её лице.              — Прости, Драко. Я знаю, что должна была спрашивать больше. Я всю ночь пыталась понять, что происходит…              — Грейнджер, нет, — говорит Драко легко, улыбаясь и останавливая её прежде, чем она успевает погрузиться в панику. — Это я. Всегда найдётся кто-то, кто думает, что у него есть что-то на меня.              И Гермиона тогда думает о Блейзе и Драко, о войне и о том, как, несмотря на всю несправедливость их жизней, дружбу, пусть и треснувшую, всё равно имеют нечто, что остаётся за пределами сердечной боли и старых ран, вне досягаемости алчных, расточительных рук.              — Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, — шепчет Гермиона. — Ты будешь осторожен?              А как ты думаешь, Гермиона?              Драко хмурится, замечая, как её голос дрожит от переполняемых эмоций; от беспокойства, что всё это может происходить из-за неё, и что Гермиона не знает, что делать, хоть и была такой осторожной.              Драко мягко отводит непослушный локон за её ухо.              — Грейнджер, это пустяки.              — Всё равно, — настаивает Гермиона. Она знает, что Драко способен позаботиться о себе. Он пережил годы жестокости и справлялся с куда большим, чем может сделать для него Гермиона или кто-либо другой. Но Гермиона чувствует нутром, что ситуация развивается непоправимым образом, и, возможно, на этот раз будет недостаточно того, что он — Малфой.              — Пожалуйста? Ради меня.              Драко внимательно смотрит на неё, и Гермиона понимает, что он, должно быть, видит тревогу на её лице, потому что его взгляд теплеет в растерянности, словно сама мысль о том, что кто-то может волноваться о нём, для него в новинку, и он не привык быть объектом такой заботы.              — Как пожелаешь, — говорит Драко наконец, и Гермиона закрывает глаза от облегчения.              Драко нежно целует её, а затем берёт за руку и ведёт дальше по коридору. Вдруг с другого конца раздаётся громкий смех и чьи-то шаги, тени нескольких спотыкающихся тел мелькают по стене.              Драко останавливается и оборачивается к Гермионе с озорной ухмылкой. Гермиона разворачивается обратно, пытаясь затащить его обратно в тень, откуда они только что вышли, но он тянет её в другую сторону, навстречу звукам.              — Драко! — шепчет Гермиона в панике. — Они идут оттуда!              Драко ведёт её через коридор к лестнице, что спускается вниз к двери, выходящей наружу. Они едва успевают спуститься на первую ступеньку, как смех становится громче — пьяный и неразборчивый, — и Драко с Гермионой замирают. Сердце Гермионы грохочет, а Драко лишь крепче сжимает её руку.              — Куда мы вообще идём? — раздаётся пронзительный голос, а каблуки стучат по полу. Другой голос что-то отвечает, и обе девушки снова истерически хохочут.              — Я хочу есть!              — Думаю, мы свернули не туда! — раздаётся ещё один голос. — Мы заблудились!              — Мы так заблудились!              Ещё больше нелепого хохота.              На секунду кажется, что гости действительно остановились и вот-вот повернут обратно, откуда пришли, и Драко пользуется моментом, чтобы быстро увести их с Гермионой ещё на пару ступенек вниз. Но затем шаги вновь начинают двигаться в их направлении, и он поспешно разворачивает их обратно, решив, что лестница — не лучшая идея, и подталкивает Гермиону вверх.              Гермиона хватается за перила, пытаясь удержать равновесие, пока её каблуки отчаянно стараются успевать за стремительными изменениями положения, но платье Гермионы цепляется за что-то, и затем золотые бусины разлетаются от её платья по полу во все стороны, словно дождь, ударяющий о булыжник.              Драко издаёт едва сдерживаемый смешок позади неё. Гермиона резко оборачивается, прижимая ладонь к его рту, чтобы заглушить звук, и его глаза весело щурятся и расширяются одновременно.              — Подожди! Кажется, я кого-то слышала!              Гермиона посылает Драко предостерегающий взгляд, но это лишь воодушевляет его, и его горячий язык скользит по внутренней стороне её ладони. Гермиона испытывает прилив возбуждения, но не отдёргивает руку.              — Эй? — зовёт сбитый с толку голос. — Тут кто-нибудь есть?              — Мы заблудились! — жалобно звучит третий голос. — Вы можете нам помочь?              Драко поднимает бровь, вызывающе, словно говоря: «Ну что? Мы можем?»              Глаза Гермионы сужаются. Она чувствует его улыбку под своей ладонью.              — Мы хотим вернуться! — говорит голос, и Гермиона тяжело вздыхает, вспоминая, как сама однажды заблудилась в этом месте. Она опускает руку, бросив напоследок предупреждающий взгляд, и уже собирается окликнуть их, чтобы дать понять, что она здесь, когда Драко хватает её за талию, поднимает над полом и снова утаскивает в тень. Он стоит за ней, её спина плотно прижата к его груди, одна его рука крепко обхватывает её грудь, ладонью прижимаясь к её сердцу, которое бешено колотится.              Гермиона дышит часто, её грудь вздымается от нервного трепета. Она чувствует себя влюблённым подростком, прячущимся в нишах Хогвартса после отбоя, убегающей от Филча, который, казалось, никогда не спал, или от бдительных старост на вечернем патрулировании. Такого тогда с ней никогда не случалось, и Гермиона испытывает невероятный восторг от того, что это происходит сейчас. Гости, похоже, решили продолжить путь по коридору, и Гермиона внимательно прислушивается, пока они приближаются.              Она отступает назад, сильнее прижимаясь к Драко, чтобы тени укрыли её целиком, и именно в этот момент Драко проводит пальцами по подолу её платья. Его ногти скользят по её обнажённому бедру, и дыхание Гермионы сбивается.              — Драко, — предупреждает она шёпотом, чувствуя сухость во рту.              Драко наклоняет голову к ней, и он шепчет ей на ухо:              — Скажи это ещё раз.              — Что? — едва выдыхает Гермиона, хотя прекрасно понимает, что Драко имеет в виду. Глаза закрываются, когда его рука оказывается под её платьем, скользя выше по бедру. Драко тоже не утруждает себя объяснениями, ему это и не нужно. Его пальцы говорят сами за себя, когда скользят по ткани её белья. Он проводит рукой по материалу, касаясь её клитора, и тело Гермионы вздрагивает, мгновенно узнавая прикосновение, от которого она неизменно рассыпается на части.              — Подожди! У меня ноги болят! — Этот голос уже совсем близко, менее чем в двух метрах, и ожидание делает каждую нервную клетку Гермионы натянутой как струну. В сочетании с тем, что делает рука Драко, Гермиона думает, что просто сойдёт с ума.              — Саманта! — стонет другая. — Я же говорила тебе не надевать эти каблуки!              — Я голодная! — снова жалуется голос.              — Стойте… подождите! Мне нужно отдохнуть секунду.              Шаги останавливаются.              — Ты видела его, Саванна? — спрашивает одна из них заговорщицким голосом. — Говорят, это был Драко Малфой.              Это явно привлекает внимание Драко, и он прижимается к спине Гермионы, чтобы лучше слышать. Гермиона локтем давит ему в живот, отталкивая назад.              — Но кто была эта ведьма, Сара?              — Какая разница!              — Что бы я позволила этому мужчине со мной делать, Саванна!              — И я, Саманта!              — Вместе! — визжит Сара.              У Гермионы отвисает челюсть, и она делает шаг вперёд, собираясь выйти из тени и объяснить им, кто именно она такая, и чего Драко уж точно не будет делать, но Драко твёрдо удерживает её на месте своей рукой.              — Полегче, — шепчет он, и в голосе слышно, как сильно его забавляет её реакция. Гермиона резко поворачивает голову, метнув в него убийственный взгляд. Уголки его губ приподнимаются, и, словно желая загладить вину, Драко снова проводит одним пальцем по ткани её кружевного белья и целует её под ухом. Ноги Гермионы предательски подкашиваются, и его рука, всё ещё прижатая к её груди, удерживает её в вертикальном положении.              Но Гермиона не менее упряма. И, хотя она стремительно теряет контроль, а тело становится мягким, Гермиона резко толкается бёдром назад — прямо в его растущую твёрдость.              Драко дёргается и издаёт тихий, глубокий звук где-то в горле, и Гермиона не может скрыть торжествующей улыбки. Она собирается повторить это движение снова, но он реагирует быстрее, и его пальцы скользят внутрь, под её бельё, находя именно ту чувствительную точку, из-за которой Гермиона запрокидывает голову ему на грудь. Из её губ вырывается стон, сдержать который она не в силах, и Драко мгновенно закрывает её рот своей ладонью, той самой, что мгновение назад лежала на её сердце.              Они оба замирают и прислушиваются. Но девушки продолжают болтать, ничего не подозревая.              Гермиона практически чувствует самодовольную ухмылку на его лице.              Если бы у неё сейчас были какие-то мысли в голове, она бы снова отстранилась и показала ему, сколько власти она имеет над ним. Но вместо этого её глаза застилает белым туманом, когда его пальцы умело скользят по ней, кругами проходя по её влажному клитору, а затем опускаясь ниже. Гермиона прикусывает руку Драко, чтобы не вырвался ещё один звук, и крепко зажмуривает глаза. Её возмездие приходит в тот момент, когда Драко скользит по ней вторым пальцем, и Гермиона вслепую тянется назад к его брюкам и проводит ладонью по его твёрдому члену. Драко стонет, уронив лоб ей на плечо, и убирает ладонь с её рта только затем, чтобы сжать её руку на себе, эффективно останавливая её.              Когда незваные гости снова начинают движение, наконец проходя мимо, Гермиона быстро сжимает ноги, ловя руку Драко между бёдер, как раз в тот момент, когда он снова начинает двигать пальцами. Она чувствует, как его плечи дрожат, пока Драко тихо смеётся за её спиной. Гермиона ждёт, пока гости уйдут, и когда наконец их голоса и шаги затихают за поворотом, Гермиона разворачивается к Драко.              Она удивлена, увидев яркий румянец на его щеках; потрясена юностью во взгляде, обычно таком зрелом и отягощённом жизнью. Гермиона снова бросает на него свой сердитый взгляд, гораздо слабее прежнего, и говорит:              — Я тебе это припомню.              Драко подаётся вперёд и грубо целует её в губы.              — С нетерпением жду этого.              Затем он хватает её за руку, и они бегут по коридору и вниз по лестнице, к двери, что выходит во внутренний двор. Звуки их шагов отражаются от стен, пока они мчатся, и когда первое жаркое июльское дуновение ветра касается лица Гермионы, из неё вырывается непроизвольный, детский смех.              Драко оглядывается на звук, и его лицо преображается в выражение такой безумной, неистовой радости, что у Гермионы перехватывает дыхание.              Позади них Мэнор возвышается во всей своей величественной красоте. Свет изнутри заливает сад, который Гермиона видела из окна. Музыка проникает сквозь стены и окна, и она слышит, как продолжается вечеринка, которая, кажется, никогда не закончится и будет продолжаться ещё долго. И пока Гермиона бежит с Драко по дорожке, ведущей мимо кустарников, мимо огромного лабиринта, высота которого превосходит их обоих, она вспоминает, как легко было смотреть из окна на это самое место. Как легко будет кому угодно выглянуть из тех же окон и увидеть их теперь — увидеть их именно такими, какие они есть, увидеть, что они значат друг для друга.              Беспечные, понимает Гермиона. Безрассудные и невероятно глупые.              Если танец ещё можно было как-то объяснить, придумать несколько правдоподобных оправданий, если понадобится, то побег с Драко в темноту уже так просто не замять. Какая-то далёкая, рациональная часть её осознаёт опасность того, что они теряют контроль над ситуацией в глазах тех, кому абсолютно плевать на последствия.              Это ненасытно, катастрофично, думает она. Всепоглощающе, как вулкан.              Но Гермиона не пытается подавить это, как делала раньше.              Потому что она не может заставить себя волноваться об этом. Всё сводится к этому — к Драко и к ней, бегущими прочь в темноту, держась за руки. Потому что Гермиона чувствует себя неуязвимой, чувствует, будто её сознание наконец освобождено от всех ограничений, и она может бежать навстречу бесконечностям и божественным возможностям. Потому что в это самое мгновение, когда Драко оглядывается на неё и на его лице такая широкая улыбка, в которой отражено всё, что чувствует и видит она, — это миг невозможного; путешественников во времени и волшебников. Семь дней, казавшиеся вечностью, превращаются в забытые секунды, которые ничего не значат. Завтра — день, когда она должна была увидеть Драко, — становится сегодня, а «сейчас» становится вечностью.              Они замедляют шаг, подходя к саду, где их встречают звуки сверчков и ночных сов. Яркие ароматы роз окутывают Гермиону, и она с восторгом оглядывается на бесконечные ряды всевозможных цветов, какие только можно представить. Каждый раз, когда Гермионе кажется, что она уже увидела достаточно, появляется что-то новое, вновь удивляя её. Драко отпускает её руку, позволяя ей перевести дыхание; её тело всё ещё покалывает от остаточного адреналина.              Над ними чёрное небо напоминает то, что было в бальном зале. Здесь бескрайнее пространство для того, чтобы дышать, и Гермиона делает глубокий вдох, закрывая глаза. Легко представить, будто они далеко, в отдельной вселенной, где театральность и притворство, оставшиеся внутри, растворяются там и теряются в ничтожности и бессмысленности.              Когда Гермиона открывает глаза, она видит, что Драко смотрит на неё с тем самым странным, знакомым выражением, которое появляется у него иногда, когда она ловит его взгляд на себе.              Лунный свет падает на него, как прожектор, оставляя Драко стоящим посреди сада, словно фантастическое существо, рождённое из темноты. И далеко не в первый раз за эту ночь Гермиона поражается тому, насколько разрушительно прекрасен Драко.              — Я хочу увезти тебя, — говорит он.              Гермиона наклоняет голову, выпрямляясь.              — Что?              — Хочу увезти тебя куда-нибудь подальше, — говорит Драко. — Подальше от всего этого шума и этих людей.              Гермиона моргает, даже когда её сердце выпрыгивает из груди от этого предложения. Кажется невозможным, что он может это сделать, но сегодня даже недостижимое ощущается вполне реальным.              Драко принимает её краткое молчание за нерешительность. И быстро добавляет:              — Всего на пару дней. Мы можем уехать завтра.              Гермиона проводит пальцами по бутонам роз.              — Мне завтра на работу в Министерство.              Она говорит это только потому, что должна это сказать.              — Отмени, — отвечает Драко. — Мы можем остановиться в городке у океана и гор. Там будет жарко, и мы сможем поплавать. И это будет место далеко отсюда, уединённое, где никто не знает, кто мы и что значат наши имена. Нас не будут преследовать.              Что-то ломается внутри неё, когда Гермиона замечает решительность и надежду в его взгляде.              — Ты думал об этом.              — Я думал о тебе, — соглашается он.              Неожиданно Драко смущается и отводит взгляд в сторону, кончики его ушей краснеют. И это такое трогательное выражение, такое нехарактерное, неестественное по сравнению с его обычной уверенностью, что сердце Гермионы болезненно сжимается. Его горло дергается, и проходит несколько секунд, прежде чем он срывает какой-то случайный цветок и начинает вертеть его между большим и указательным пальцами, будто ищет хоть какое-то занятие, чтобы отвлечься от своего признания.              — Драко, — мягко говорит Гермиона. — Иди сюда.              И он идёт — сразу, почти инстинктивно. Останавливается перед ней, и двумя ударами сердца позже кладёт цветок ей за ухо, словно у него и не было другого предназначения.              — Это больше никогда не мы, — тихо говорит Драко, поправляя стебель и её кудри вокруг цветка. Гладкие лепестки щекочут её висок, пока он устраивает его как нужно. — Вокруг нас всегда есть другие, а я хочу видеть тебя. Я хочу, чтобы было как раньше, когда мы были не здесь и были далеко.              Губы Гермионы приоткрываются, и она ошеломлена глубиной эмоций в его голосе. Настолько поражена отчаянным желанием на его лице, что может только смотреть на него.              — Поехали со мной, — шепчет Драко, его пальцы скользят по изгибу её уха. — Позволь мне увезти тебя куда-нибудь. Только ты и я, Грейнджер. Я знаю, ты устала, и эта неделя забрала у тебя слишком много, но позволь мне позаботиться о тебе, и мы будем делать всё, что ты захочешь. Я привезу тебя обратно в тот же миг, как ты…              — Да.              Она больше не собирается говорить ему «нет».              Глаза Драко резко поднимаются к ней, слегка расширяясь в неверии.              — Да, Драко, — повторяет она, потому что он должен знать, что другого ответа просто не существует. — Конечно, я поеду с тобой.              Он смотрит на неё ещё несколько долгих мгновений, затем улыбается, и в его серебристых глазах ярко вспыхивает облегчение.              Внезапно в небе раздаётся громкий треск, и тьма над головой взрывается яркими красками. Гермиона вздрагивает от звуков, и отступает, а сердце подступает к горлу. Руки Драко мгновенно поднимаются, чтобы закрыть ей уши, защищая её от шума, и он уже собирается потянуться за палочкой, чтобы наложить заглушающее заклинание, но Гермиона останавливает его. Её телу нужно несколько секунд, чтобы привыкнуть к атаке звуков и вспышек света, но Гермиона улыбается Драко, давая понять, что с ней всё в порядке.              Наступила полночь, и ужасная неделя, которой Гермиона когда-то боялась и думала, что она никогда не закончится, подошла к концу. Фейерверки всех цветов закручиваются по ночному небу. Гермиона запрокидывает голову, чтобы наблюдать за ними, и впервые в жизни звук взрывов не напоминает ей о страхах прошлого. С Драко она не боится.              Драко обнимает её и тоже запрокидывает голову, чтобы смотреть вместе с ней.              Где-то внутри Мэнора раздаются возгласы, соперничая с фейерверками, а смех смешивается с музыкой, пока гости продолжают танцевать, не думая о завтрашнем дне, не ведая ни о Драко, ни о Гермионе. А здесь, снаружи, среди цветов, есть только они двое, их лица освещены захватывающей калейдоскопической россыпью красок, и их сердца бьются в унисон.