Часть третья: Заключительный аккорд

      Этот мужчина, разумеется, мальчик, чьё имя Драко Малфой.              Рождённый из всего, даже будучи маленьким мальчиком, он знал, что станет тем, кто будет внушать благоговейный трепет.. Он станет тем мужчиной, кем ему суждено стать — великолепным во всём смыслах этого слова — тем, из кого история будет создана заново.              — Выбирай мужество, — говорила его мать, и он считал, что это значит выбирать выживание.              И он действительно выжил. Сражался, истекал кровью и разжигал огонь войны, не задумываясь ни на секунду. Мир был его сценой, и он бы был проклят, если бы не оказался последним, кто всё ещё стоит. Он делал всё это до тех пор, пока Драко не стал каждым годом, что он дышал, и каждым годом, что он перестал жить в тот день, когда стал сыном, не принадлежащим никому. Он держался за свою жизнь побелевшими сжатыми пальцами, как умирающий цепляется за свой последний вздох.              Моя жизнь, лихорадочно думал он. Это моя жизнь.              Его прошлое, казавшееся таким смутным, но ставшее столь колоссальным для самой его сущности, превратилось во что-то, что он мог понять и подчинить себе. Прошлое сворачивалось и скручивалось внутри него, и он ходил по поверхности этой земли, веря, что единственный способ выжить — изменить себя. Стать чем-то настолько великим, настолько цельным в ожиданиях мира относительно фигуры Драко Малфоя, что мальчик, которым он был прежде, уже не был тем мужчиной, что стоял сейчас.              Он был умным куда больше, чем храбрым, и знал, что единственный путь пройти всё — это лепить землю руками, как мокрую глину. Да, он был тем, кого всегда следует бояться. Но куда больше Драко был тем, перед кем следует преклониться, тем, кого нужно почитать, потому что именно его собственными, окровавленными и грешными руками он создал мир снова.              Сделал его своим, и они даже не знали этого. Они пили из него, купались в той славе, что он давал, и даже не думали дважды, не задумывались вообще, за что именно, если вообще было за что, Драко расплачивался. Ни разу не подумали о том, был ли он тем, кто первым начал эту игру, или это были они.              Ошибкой Драко тогда было думать, что он неуязвим. Неприкосновенен.              Он забыл, что боги тоже падали, стирались из истории, как чернила стираются большим пальцем.              Чего он действительно не знал, чего не предвидел совсем, так это того, что увидит её снова. Что ему напомнят о том, что сама суть того, чем стала его жизнь, никогда по-настоящему не достигнет тех звёзд, в которых он видел себя благодаря ей.              И поскольку прошлое — это настоящее, а время — это круг, который он может держать в руках, — это тот день, тот проклятый день, когда она стоит перед ним и перед людьми, которые решат, жить ему или умереть. Она стоит со сплетёнными перед собой руками и прямой спиной, как великое дерево, и произносит свои слова без колебаний, а Драко смотрит на неё потрясёнными глазами.              «Ты будешь моим концом», — думает он, а затем качает головой. — «Нет, не так. С тебя я начинаюсь.»              Так начинается эта непреодолимая игра, где чем больше он знает, тем больше ему нужно знать.       Предположим, он возвращается в прошлое и говорит ей то, что должен сказать.               Предположим, он остаётся там, где стоит, и не произносит ни единого слова.              В любом случае, может быть, ничего и не произойдёт, но со временем всё будет иметь значение.              Предположим, это любовь…              И что тогда?              — Ты веришь в Бога? — спросит она.              И он скажет «нет», хотя это неправда, потому что будут моменты, когда он посмотрит на неё и подумает, захлёбываясь дыханием: «Я верю в тебя. Я верю в это.»              Но это ещё впереди — момент, уже написанный, и он не так далёк.              Потому что сейчас он смотрит на неё, пока они решают его судьбу, и она говорит о нём так, что он почти может поверить, будто это действительно он. Она говорит и бросает на него взгляды, когда думает, что он не смотрит, а он заполнен безудержной яростью, потому что она — свет, который всё это время ускользал от него. Потому что он знает так же хорошо, как знает самого себя, что это изменит его предназначение.              С ней он перестанет быть тем Драко, которого создал сам.              С тем мерцанием зелёного света, оттенком таким ярким, таким мимолётно блистательным в том, что он обещает, Драко навсегда будет ловить себя на том, что тянет к нему руку задолго до того, как поймёт, к чему именно он тянется, и долго после того, как свет исчезнет в тёмной бездне ночного неба.              «Позволь мне почувствовать горящий свет», — умоляет он. — «Позволь мне прикоснуться к этому ослепляющему зрелищу».              И он действительно чувствует. И будет чувствовать.              И этот мужчина, который всего лишь мальчик, наконец позволяет себе отпустить.              Он расправляет руки в стороны и падает с широкой сияющей улыбкой на лице на протяжении              всего              пути              вниз.