Глава 35

      Что они сделали не так?              При всём, что уже произошло и ещё произойдёт, Гермиона будет вечно задаваться этим вопросом.              Что настолько плохого сделали Драко и Гермиона, что мир думает о них вот так?              Фотографии должны появиться в «Пророке» уже на следующий день.              Гермиона отправила Драко Патронуса в ту же секунду, как посмотрела на снимки, не зная, что сказать, кроме:              — Ты мне нужен.              Когда Драко вошёл в комнату, его выражение лица отражало бурю эмоций. Ярость, которую Гермиона никогда прежде не видела, застыла на его лице, и Гермионе пришлось вовсе отвести взгляд от Драко.              Драко превратился в столп из холодного камня, — молчаливый, не моргающий — пока смотрел на фотографии. Было совершенно ясно, что ситуация вышла у них из-под контроля, хотя, возможно, степень того, насколько они будут бессильны в дальнейшем, ещё была не до конца очевидна.              Это было похоже на то, как лавина срывается и несётся вниз по горе прямо на Гермиону, и всё, что она могла сделать, — закрыть глаза перед неизбежным погребением под снегом.              С предельной точностью Драко наклонился и поднял фотографию, на которой они целуются перед отелем.              И именно тогда его выражение изменилось.              Кровь отхлынула от лица, губы побледнели, и единственным признаком того, что он всё ещё дышит, было медленное моргание, когда к Драко пришло осознание.              Похоже, все фотографии были сделаны до того, как они аппарировали из отеля. Каким-то образом, Драко и Гермиону выследили до отеля, и вскоре после того, как они аппарировали, фотографы потеряли их из виду. Как бы то ни было, им хватило времени получить нужные снимки.              Правда заключалась в том, что Драко поцеловал её первым.              Именно Драко остановил их у входа в отель, именно он развернулся и поцеловал Гермиону.              Если бы они аппарировали сразу же, как только вышли, как и должны были, возможно, эти снимки никогда бы не были сделаны.              — Это не твоя вина, — сказала Гермиона, потому что так оно и было. Драко нельзя было винить ни в чём, уж точно не тогда, когда он сделал всё, что мог, чтобы они были в безопасности во Франции.              Её слова никак на него не подействовали. Его рука, державшая фотографию, чуть дрожала — от гнева, от разочарования или от вины, Гермиона не знала.              — Как ты думаешь, кто это написал? — спросил Драко голосом, который мог отравить воздух своим ядом.              — У меня есть несколько догадок, — пробормотала Гермиона, и это оказалось неправильным ответом, потому что тело Драко преобразилось. Внезапно он стал выглядеть так, будто держится за эту хрупкую фотографию только затем, чтобы не ударить кулаком в стену или в чьё-то лицо.              Его голос стал отстранённый и холодным, когда Драко тихо произнёс:              — Я разберусь с этим.              Это могло означать что угодно, но Гермиона не слышала такого тона от него уже много лет. На секунду её перенесло назад в войну, к одному эпизоду, когда она столкнулась с Драко на задании перед событиями в поместье. Гарри и Гермиону отправили забрать определённые карты из тайного укрытия, когда на них напали Пожиратели смерти, одним из которых оказался Драко.              Эдриан Пьюси погиб в той схватке, и Драко смотрел на лицо своего друга с выражением, от одного взгляда которого температура в комнате падала. Отведя взгляд от лица Пьюси, Драко направил палочку на Гарри. Похоже, ему было совершенно всё равно на планы в руках Гермионы, и на то, что она стояла прямо позади Гарри, тоже направив на него свою палочку.              Гермиона ждала, затаив дыхание, но всё, что Драко сказал Гарри, было:              — Ты пожалеешь об этом, — а затем он аппарировал.              Несмотря на то, что в конце концов ничего не произошло, именно тогда Гермиона поняла, что Драко способен на куда худшее в одиночку, чем Гарри когда-либо сумеет сделать с поддержкой.              — Мне нужно сначала поговорить с Гарри и остальными, — сказала Гермиона, наблюдая, как Драко складывает фотографию пополам.              — Хочешь, я пойду с тобой?              — Я должна сделать это сама.              Драко коротко кивнул и опустил взгляд на пол. Он с трудом удерживал себя в руках, Гермиона видела это. Все линии его тела были натянуты, челюсть сжата с такой силой, что это наверняка причиняло боль. Ярость буквально исходила от него, но было там ещё кое-что, что-то неуловимое, и Гермиона искренне надеялась, что это не было чувством вины.              Гермионе хотелось взять его за руку, коснуться, чтобы дать ему понять, что всё будет в порядке и что это ничуть не меняет того, что было между ними. Дело было не в фотографиях, а в потере контроля, украденного у неё, и в этом никогда не могло быть вины Драко.              Гермиона отчаянно хотела, чтобы её тоже обняли. Чтобы ей сказали, что последний час был просто кошмаром и что они всё ещё там, на том пляже, лежат под солнцем и мечтают о будущем, где всё просто и свободно.              Но она не могла ни пошевелиться, ни сказать что-то ещё — только стояла там, как жалкая марионетка, ожидающая следующих шагов.              Теперь Гермиона оцепенело сидит за своим кухонным столом. Её руки, словно отделённые от тела, лежат безжизненно на коленях. Гермиона только что написала и отправила письма. Она думает, что, возможно, ещё сможет опередить ситуацию, если сама первой обратится к друзьям.              Гермиона говорит себе, что, если они сердятся из-за того, что узнали вот так, она понимает их; а если они в ярости по той причине, что она выбрала именно Драко, то они тоже правы. Она может представить себе ужас и боль, которые они испытают, когда наткнутся на газету и увидят там что-то о подруге, которая, казалось, должна была прийти к ним первой. Гермиона должна была сказать им давным-давно, когда поняла, насколько важным стал для неё Драко, но сейчас она готова дать своим друзьям пространство, чтобы они смогли это принять.              Наступает утро, и Гермиона ждёт, когда обрушится лавина.              Её глаза, затуманенные и ничего не видящие, смотрят в окно просто потому, что ей больше нечего делать. Солнечный свет слишком яркий для летнего утра, воздух тяжёлый, словно вторая кожа, и совсем не похожий на свежесть зимних дней. Гермиона слышит воркование утреннего голубя и пытается не думать о том, что тёмный предмет, торчащий из-за дерева соседа, может быть камерой.              Но как только эта тошнотворная мысль укоренилась, Гермиона не может от неё избавиться. Она сразу встаёт и идёт к двери. Прижимается лицом к стеклу и щурится сквозь свет. Сердце колотится, Гермиона ждёт вспышки, но тёмный объект вдруг расправляет крылья, и ворона взмывает в воздух, прежде чем исчезает в облаках.              Гермиона шатающейся походкой отходит от окна и проверяет дверную ручку, чтобы убедиться, что она заперта. Задёргивает занавеску на двери, ведущей на крыльцо.              Темнота заполняет кухню.              Руки трясутся, тошнота нарастает, и Гермиона медленно проходит по всему дому, закрывая шторы на окнах и запирая двери. Она выключает свет в своей комнате и ждёт в темноте. Сегодня Гермиона должна идти на работу, но не может сдвинуться с места.              Ей хотелось, чтобы Драко остался, и её не волнует, что всё стало бы бесконечно хуже, если бы он так поступил. Гермиона ненавидит, что должна делать это в одиночестве, как и многое другое в своей жизни лишь потому, что этого от неё ждут и этого хотят другие, а не потому, что она сама этого желает.              Жестоко, думает Гермиона, быть одной лишь потому, что так другим будет спокойнее.              Она остаётся дома, как ей кажется, целый день, напрягая слух, чтобы услышать голоса друзей или шум её защитных чар, когда они активируются, если друзья появятся.              Но когда утреннее солнце сменяется полуденным, а затем и вечерним, Гермиона понимает, что её друзья не придут, несмотря на её просьбу.              Гермионе придётся идти к ним самой.              Камин переносит её в дом Гарри, и в ту же секунду, как она выходит из пламени, разгорающегося позади неё, она слышит, как приглушённый разговор, доносившийся из кухни, мгновенно обрывается.              Гермиона стоит в гостиной Гарри, тело дрожит в ожидании. Она знает, что они знают о её приходе.              Гермиона даёт себе две секунды, чтобы собраться с мыслями, и напоминает себе, что это необходимо, что это всего лишь её друзья, и что она знает их так же хорошо, как они знают её. Она расправляет плечи и проходит через гостиную к проходу, ведущему на кухню.              Ей требуется несколько мгновений, чтобы воспринять всю картину целиком. Она видит Гарри, сидящего за обеденным столом, его руки сцеплены в кулаки поверх газеты. Здесь же Джинни, опирающаяся о кухонную стойку, с опущенной головой. Рон стоит спиной, одной рукой вцепившись в раковину, а другой сжимая стакан.              — Привет, — говорит Гермиона и сразу ненавидит, как хрупко и неуверенно звучит её голос.              Джинни поднимает голову, и что-то похожее на боль мелькает у неё на лице.              — Мне жаль, — шепчет Гермиона, потому что это необходимо произнести.              — За что? — рычит Рон.              — Я собиралась вам сказать…              Рон резко разворачивается. Его лицо багровое.              — Что ты собиралась нам сказать, Гермиона?              Хоть это было и наивно, но Гермиона совсем не так представляла себе начало разговора. Она уже видит, каким взрывным и стремительным он будет, и её внезапно накрывает желание развернуться и уйти, чтобы вернуться позже, когда они остынут.              — Всё не так, как выглядит, — медленно говорит Гермиона. — Дайте мне секунду, чтобы…              Рон вырывает газету из-под руки Гарри и поднимает её перед Гермионой.              — Вот так это выглядит, Гермиона, — прорычал он, тряся газетой. — Это не так? Или мы, блядь, слепые?              Гермиона морщится, читая первую полосу.              Неудивительно, что для публикации этой новости они выбрали именно фотографию их поцелуя.              Заголовок гласит:       

Эксклюзив: Тайный роман Гермионы Грейнджер и Драко Малфоя!

             Рон швыряет газету, и страницы разлетаются по кухонному полу.              Гермиона смотрит на фотографию — на то, как отчаянно Драко держит её лицо. Вспоминает ту срочность, что стояла за тем поцелуем.              — Я собиралась рассказать вам вчера вечером, — говорит она. — Я собиралась сказать вам первой.              — И ты ожидаешь, что мы поверим тебе? Ты ожидаешь, что теперь хоть кто-то тебе поверит?              Гермиона поднимает глаза.              — Я не знаю, что ещё могу сказать, Рон. Я не думаю, что сейчас есть хоть что-то, что заставит тебя поверить мне.              — И чья это вина? — Рон издаёт короткий, недоверчивый смешок. — Да ладно, Гермиона. Малфой? Чёртов Малфой? Из всех людей в грёбаном мире — это тот, кого ты выбрала?              — Да, — спокойно отвечает Гермиона. — Я выбрала его.              — Почему? — шепчет Джинни, прижимая руку к горлу. — Почему он?              — Я не знаю, — мягко отвечает Гермиона, обходя стол. — Это просто случилось, Джинни. Я знаю, это не имеет смысла, но для этого не нужна причина. Где-то по пути…              — Когда? — перебивает Рон.              — Что?              — Когда ты начала с ним трахаться?              — Рон, — тихо говорит Гарри, всё ещё уставившись прямо перед собой.              Глаза Гермионы сужаются.              — Я не буду разговаривать с тобой, когда ты в таком состоянии, Рон.              — Это было до того, как ты соврала нам, что между вами ничего нет, или после?              Гермиона качает головой.              — Это уже не имеет значения. Я просто хочу, чтобы вы знали, что он есть в моей жизни, и я хочу…              — Это было во время той вашей долбаной поездки? — Рон кладёт ладони на стол и наклоняется вперёд, пристально глядя на неё. — Тогда всё и началось?              Гермиона переводит взгляд на Гарри. Она смотрит на него умоляюще, а он сжимает челюсть. Гермиона хочет заставить его заговорить с ней или хотя бы признать её присутствие на его кухне.              — Ты трахалась с Малфоем, пока мы оплакивали моего брата? — спрашивает Рон, и именно здесь Гермиона слышит, как сквозь ярость прорывается боль.              Гермиона смотрит на Рона, видит его покрасневшие глаза и думает, не плакал ли он ещё до её прихода. Она отчаянно переводит взгляд на Джинни, чьи отведённые глаза стали стеклянными, а по веснушчатой щеке скатывается слеза.              Гермиона внезапно осознаёт, насколько невероятно небрежной она была к чувствам окружающих. Насколько ослепила её любовь к Драко, насколько покорила её та свобода, которую она ощущала рядом с ним, и как она не поняла, насколько катастрофичным может оказаться весь этот беспорядок.              — Я не хотела причинить никому из вас боль, — хрипло говорит Гермиона. — Я никогда не хотела, чтобы всё случилось вот так. Пожалуйста, поверьте мне. Я люблю вас…              — Чушь собачья, — произносит Рон, его голос ломается. Он качает головой, отказываясь принимать её слова. — К чёрту твою любовь и к чёрту тебя тоже, Гермиона.              — Рон… — Но Рон больше не ждёт. Он проталкивается мимо неё, плечом грубо задевая её, когда она поворачивается, чтобы посмотреть, как он уходит. — Рон, не уходи.              Через несколько секунд она слышит вспыхнувшее пламя камина.              Гермиона снова оборачивается.              — Пожалуйста, дайте мне объяснить.              — Мне нужно к нему, — шепчет Джинни, проводя рукой по щеке.              Гермиона беспомощно смотрит, как Джинни отталкивается от стойки и, не глядя на неё, уходит следом.              Поражённая, Гермиона наконец обращается к Гарри:              — Ты даже не посмотришь на меня?              Гарри отводит взгляд, и затем поднимает его на неё. Там ничего нет. Пустота и отсутствие хоть каких-то эмоций даже хуже, чем если бы он злился.              — Я люблю его, Гарри, — говорит Гермиона, её зрение затуманивается, когда слёзы подступают к глазам. — Я действительно его люблю.              Гарри хмурится, будто не способен этого понять.              — Это же Малфой, Гермиона.              — Я знаю, — отвечает она. — Я знаю, что это тяжело, но мне нужно, чтобы ты попытался дать ему шанс.              — Я не понимаю, — говорит он рассеянно. — Я просто не понимаю.              — «За жизнь и за свободу прожить её как получится» — это твои слова, Гарри, — напоминает Гермиона. — Ты сказал, что я должна жить той жизнью, которую хочу. Или это действует только тогда, когда всё происходит на твоих условиях?              — Это не имеет ко мне никакого отношения, Гермиона.              — Не говори так! Ты же знаешь, что твои слова значат всё — и для Рона, и для всех остальных, кто смотрит!              Гарри качает головой.              — Боже, Гермиона. Ты не понимаешь, да? Тебе придётся объясняться не только перед нами. Теперь за этим будут наблюдать все.              — Мне плевать на всех. Мне важны только те, кого я люблю…              — Всё станет гораздо хуже. Ты даже не представляешь, что будет происходить.              — Это жизнь, которую я хочу, Гарри, — говорит Гермиона решительно.              Гарри кивает так, будто уже давно это понял, и наконец в его голосе появляется разочарование.              — Тогда тебе лучше подготовиться, Гермиона. Потому что это изменит всё.       

***

      Это не заняло много времени, чтобы слова Гарри начали сбываться.              — Отпуск за свой счёт будет неблагоприятен для вашей работы, но, полагаю, это лучший вариант для Вас, мисс Грейнджер, учитывая обстоятельства.              Гермиона указательным пальцем ковыряет кожу вокруг большого пальца, снова и снова сдирая тонкий слой ткани возле разрыва.              — Я закончу работу, которую ещё не сдала, министр. Обещаю, больше никаких задержек.              Министр Магии качает головой.              — Ваше присутствие здесь привлекает лишнее внимание… Подождите, позвольте мне объяснить, — он поднимает руку, прерывая её протест. — Я не считаю, что дело в Вас, мисс Грейнджер. Вы — очень важный сотрудник Министерства, и Ваша работа за всё это время была выдающейся. И у меня нет другого способа выразить это… но после публикации статьи качество вашей работы снизилось, и я не могу позволить этому продолжаться.              Гермиона сдерживается, чтобы не заплакать. Ни разу она не думала, что может потерять свою работу, и тот факт, что это происходит сейчас, настолько нереален, что она не знает, выдержит ли этот удар.              — Я знаю, мне нужно многое наверстать, но всё будет сделано, министр, — обещает Гермиона. — Даю вам слово, и Вы убедитесь, что качество моей работы будет безупречным.              Министр складывает руки перед собой.              — Мисс Грейнджер, я знаю, что работа будет выполнена. Но меня беспокоит не это. Повсюду камеры…              — Я никогда не звала их, клянусь…              — Но это не меняет того факта, что они здесь. Это отвлекает других сотрудников, которые приходят на работу каждый день и выполняют свои обязанности без каких-либо препятствий.              — Что именно отвлекает, министр? — тихо спрашивает Гермиона. — Камеры или я?              Министр не отвечает.              Гермиона скрещивает руки за спиной, ногти впиваются в кожу, оставляя вмятины.       — Я прошу лишь об одном: разрешите мне, по крайней мере, продолжать работу дома, если я не могу приходить в офис.              Министр тяжело вздыхает, уступая. Он кивает Сании, главному администратору Министерства, стоящей у двери позади Гермионы.              — Сания поможет Вам с документами, которые вы сможете взять домой. Если Вам понадобится что-то ещё из Вашего кабинета, Вы можете попросить её переслать это Вам или Вашему помощнику. Но для всех будет лучше, если Вы уйдёте как можно скорее.              Министр смотрит на Гермиону с мрачным выражением.              — Я не желаю всего этого для Вас, мисс Грейнджер. Для нас это, безусловно, потеря, но небольшой отпуск пойдёт Вам на пользу. Возможно, вы сможете понять, чего именно Вы хотите.              Гермиона не знает, о чём именно он говорит — о её работе в Министерстве или о Драко? В любом случае он никогда прямо не выскажет своё мнение, но отстранение на неделю говорит само за себя. Гермиона старается не позволить боли осесть слишком глубоко. Сдерживает себя, чтобы не задумываться о том, что министр теперь о ней думает после публикации фотографий.              — Есть ли… есть ли что-то, что можно сделать с прессой? — спрашивает Гермиона с надеждой. — Может быть, Вы могли бы сделать заявление для меня… Я знаю, что прошу многого, но я была бы действительно благодарна, если бы Вы могли высказаться от моего имени…              — Пока они находятся вне здания Министерства, я ничего не могу сделать, — перебивает министр. — Они находятся за пределами юрисдикции Министерства и потому не нарушают ничьих прав.              — Но они нарушают мои, — горячо говорит Гермиона. — После статьи всё стало хуже, и, кажется, нет ничего, что я могу сделать, чтобы они остановились. Я прошу лишь о небольшой поддержке…              — Моя обязанность — защищать институт, — говорит министр тяжёлым тоном. — Я здесь как постоянная сила в становлении постоянно меняющейся структуры. Чтобы пытаться их остановить, мне пришлось бы занять чью-то сторону, а как Министр магии я не могу позволить себе никакой предвзятости. Свободная пресса существует не просто так, мисс Грейнджер. Вы это прекрасно знаете.              Но отказывая ей, он также принимает сторону. Гермиона понимает это, даже если министр этого не осознаёт.              — Это моя жизнь, министр, — шепчет Гермиона.              — И разве они за неё не заплатили?              Гермиона может только ошеломлённо смотреть на него.              — Это никогда раньше не имело для Вас значения — почему сейчас? — он замолкает на несколько секунд, а затем добавляет, возможно осознав резкость собственных слов: — Лучше просто игнорировать их, мисс Грейнджер. Они питаются сенсациями, и это помогало Вам в прошлом, верно? Благодаря этому Вы и получили свою должность, я действительно так считаю. Скоро они найдут другую историю, и вы с… мистером Малфоем сможете вернуться к нормальной жизни, какой сочтёте нужной. О Вас забудут.              Но для Гермионы это всегда было нормой. Ситуация обострилась, но её жизнь, сколько она себя помнит, никогда не принадлежала ей. Никто никогда не выражал беспокойства о ней, и то, что единственный человек, который мог бы повлиять на ситуацию, отказывает ей, заставляет Гермиону чувствовать себя потерянной, брошенной в море одиночества. Возможно, министр прав и институт не может проявлять предвзятость, но Гермиона знает, что дело не только в этом.              Дело в Драко, и очевидно, что именно его имя вызывает сопротивление. Годами Гермиона наблюдала, как Министерство позволяло определённые отклонения в правилах, если сочтёт их полезными для системы. Но теперь, когда речь идёт о Гермионе и Драко, ни один голос поддержки не будет принят.              Это лицемерие, и Гермионе придётся страдать в одиночестве из-за их предубеждений — тех самых людей, которые пили с руки Драко, тех же людей, что ныряли в золото, которым он их осыпал.              Отвращение и ярость накрывают Гермиону, и она понимает, что больше не может находиться в кабинете министра ни секунды.              Поблагодарив за приём и попрощавшись, она следует за Санией в соседний кабинет.              Сания грустно улыбается Гермионе, подходя к своему столу и присаживаясь, чтобы достать нужные документы из ящика.              — Мне очень жаль, Гермиона.              Гермиона лишь кивает, не доверяя себе сказать хоть слово, о котором потом не пожалеет.              Сания продолжает:              — Я хочу сказать тебе не переживать об этом, но ты же знаешь, как всё устроено, Гермиона. Остальным немного сложнее это понять.              — Я знаю, Сания.              — Я буду здесь, если тебе что-то понадобится. Всё, что угодно из твоего кабинета или любые материалы, я упакую и пришлю тебе. Это совсем не проблема.              Гермиона кивает.       — Спасибо.              — Я могу отправить расписание для Святого Мунго за пару дней, чтобы ты успела подготовиться…              Гермиона резко поднимает взгляд на Санию.              — Святого Мунго?              — Ну… да, у тебя же встреча с мистером Поттером и мистером Уизли в Святом Мунго в пятницу, помнишь? — Сания останавливается, держа в руках папку. — Два часа с Главным Целителем, потом встреча с пациентами. Мы это обсуждали в прошлом месяце.              Гермиона пытается осмыслить услышанное.              — Я думала… то есть… я предположила, что мне не придётся туда идти, если я теперь работаю из дома.              Сания хмурится, и затем на её лице появляется жалость.              — О… нет, Гермиона. Министр всё равно ожидает, что ты будешь там. Всё уже подготовлено… мы уже подтвердили твоё присутствие. Было бы неправильно, если ты не появишься. Я имею в виду, как мы объясним твоё отсутствие?              Прежде чем Гермиона успевает ответить, снаружи раздаётся шум, крики и всплеск голосов. Хмурое выражение Сании становится ещё мрачнее; она поднимается и подходит к окну.              — Мерлин. — выдыхает она.              Тревога сжимает сердце Гермионы.              — Что случилось?              Сания только качает головой.              Гермиона медленно подходит к окну и смотрит вниз. Её тело каменеет, когда она видит происходящее. На восточной стороне здания Министерства собирается толпа.              Люди с камерами, толкающиеся друг с другом, пытаясь приблизиться к окнам первого этажа.              — О, Гермиона, — Сания касается её локтя. — Хочешь, я вызову авроров?              — Нет, это только привлечёт ещё больше внимания. — Она потрясённо отступает от окна. — Кто-то их вызвал?              — Я… я не знаю, — говорит Сания. — Была же статья… Я слышала от Джудит, что они были здесь и вчера. Ждали. Тебя, полагаю.              Гермиона обнимает себя руками, цепляясь пальцами в кожу спины, чтобы удержаться.              Сания с беспокойством переводит взгляд между Гермионой и сценой за окном.              — Гермиона? Что ты хочешь делать?              Голос Гермионы звучит отдалённо, словно исходит не от неё самой:              — Мне нужно выбраться отсюда, Сания.              — Позволь хотя бы вызвать кого-то, чтобы тебя сопроводили. Ты не должна идти туда одна.              Гермионе нужен Гарри. Гарри, единственный, у кого достаточно полномочий как у Главного Аврора, смог бы разогнать папарацци и помочь ей выйти из Министерства, не подвергаясь крикам и растерзанию толпы. Но мысль о том, что она позовёт Гарри, а он не придёт, куда страшнее, чем справляться с камерами одной.              Гермиона хотела бы, чтобы пришёл Драко, но утром она оставила на кухонном столе лишь короткую записку — на случай, если он зайдёт. Если только она не позовёт его сейчас, тем самым втягивая его в эту суматоху, от которой она больше всего хотела бы его уберечь, Гермиона сомневается, что он сам узнает о том, что происходит снаружи.              — Мне нужно уйти, Сания. Мне надо домой.              — Сзади может быть выход, — говорит Сания, пытаясь сообразить. — Но… тебе всё равно придётся спуститься вниз и пройти мимо них… Гермиона! Подожди…              Но Гермиона уже выбегает за дверь и мчится по коридорам.              Инстинктивно она пытается сделать себя меньше, её и без того растерянное тело пригибается, чтобы не быть замеченной. Наклонив голову, Гермиона смотрит только под ноги, проходя мимо коллег. Она чувствует их взгляды у себя на спине, слышит шёпот своего имени, который они даже не пытаются скрыть.              Это всё для них просто шоу, источник развлечения? То, что можно обсудить за обедом и забыть? Или теперь они смотрят на неё иначе, и её образ в их глазах кардинально изменился после этой статьи?              Она сворачивает за угол, и её тут же замечают.              Большие чёрные камеры вплотную упираются в двери, вспышки пронзают светом стекло. Двери дрожат на петлях, когда толпа напирает, не осмеливаясь войти в Министерство, но стоя достаточно близко, чтобы дразнить её своим присутствием. Гермионе всё равно придётся выйти рано или поздно, и они готовы ждать, выманивая её наружу.              Они будут ждать всю ночь, если понадобится, понимает Гермиона с ужасом. У стервятников нет предела терпению, если впереди они видят добычу.              Гермиона резко разворачивается и быстро направляется ко второму выходу — тому, что находится у задней части здания, как упоминала Сания. Каблуки стучат по мраморному полу, пока Гермиона спешит по коридорам, мимо открытых кабинетов и лифтов, из которых выходят и входят неторопливые сотрудники. Краем глаза она замечает, как некоторые останавливаются на полпути, провожая её взглядом.              Зрелище. Вот чем она для них стала.              Люди, которых она видела куда чаще, чем собственных друзей за годы, отданные Министерству; те, с кем работала часами, корпя над книгами, проектами, рукописями. Некоторые из них даже воевали вместе с ней. И теперь все они стоят в стороне и просто смотрят.              Сколько ещё она может отдать?              Они тоже будут ждать, чтобы узнать.              Гермиона резко сворачивает влево, хватаясь за стену, чтобы не поскользнуться, и останавливается. Видит камеры через стеклянную дверь. Стены сжимаются вокруг неё, зрение начинает затуманиваться.              Чувствуя надвигающуюся волну гипервентиляции, Гермиона отступает от вспышек, сталкиваясь при этом с людьми. Она не думает ни секунды, слепо бросаясь по другим коридорам, не имея сил, чтобы остановиться и понять, куда она бежит, или вовсе остановиться под оценивающими взглядами вокруг.              Гермиона выбегает в атриум Министерства, плечом врезаясь в кого-то. Бумаги разлетаются вокруг, и Гермиона падает на пол, её колени взвывают от боли, а она начинает отчаянно извиняться.              — Мисс Грейнджер?              Гермиона поднимает глаза и видит перед собой Орлу Сканди, Министра Магического Транспорта, и её щёки вспыхивают от стыда. Лицо ведьмы наполнено потрясением, её светлые глаза скользят по чертам Гермионы в полном недоумении.              Гермиона знает, как она сейчас выглядит — дикая, разбитая, совершенно потерянная.              — Простите! — выдыхает Гермиона, вкладывая рассыпанные бумаги в руки министра. Она поднимается на ноги, складывая руки перед собой в мольбе. Повторяет:       — Простите. Простите.              Орла помогает Гермионе подняться, её рука тянется к ней, будто боясь, что та снова рухнет на пол.              — Мисс Грейнджер…              — Мне нужно идти, — хрипло произносит Гермиона, отшатываясь от прикосновения. — Мне нужно уйти.              — Но…              Гермиона качает головой и проталкивается мимо неё. На западной стороне здания есть ещё один выход, ведущий к лифтам, которые ведут наверх в маггловские здания снаружи.              Но и там тоже есть камеры.              Гермионе хочется закричать от отчаяния; всё тело трясётся, как лист на ветру. Ей стоит огромных усилий даже просто оставаться на ногах и удерживать остатки контроля, чтобы не разрыдаться прямо здесь. Чем дольше она остаётся внутри этого здания, тем сильнее Гермиона чувствует, что её загоняют в угол, но выхода нет. Она в клетке, и прутья всё больше и больше сжимаются.              Вокруг неё уже собралась толпа. Шёпоты окружают её, пока Гермиона стоит в центре атриума. Люди останавливаются по пути на работу или с работы, бросая взгляды через плечо, чтобы увидеть всё собственными глазами.              О чём они сейчас думают?              Позор? Стыд? Ненавидят ли они её теперь тоже за то, что она выбрала собственное счастье?              Гермиона в панике оглядывается, сердце бьётся о рёбра, дыхание застряло в горле и не может вырваться наружу, как и она сама. Слишком много всего сразу — глаза, так много глаз, устремлённых только на неё. Гермиона думает, что умрёт в следующую секунду от той жестокой, обжигающей волны эмоций, что захватывает её целиком, если не уйдёт прямо сейчас.              «Помогите мне», — умоляет она. «Кто-нибудь, пожалуйста, помогите мне.»              Но ни один человек не выходит вперёд. Никто даже не пытается остановить ту очевидную пытку, через которую ей приходится проходить, чтобы выбраться отсюда.              И что они вообще могли бы сделать?              Почему кто-то должен протянуть ей руку, если камеры смотрят не на них? Кто станет ввязываться в хаос, который, как многим кажется, Гермиона сама и навлекла?              Камеры остаются снаружи, за пределами власти Министерства. А она была и всегда будет для них объектом их внимания.              Как же им, людям, которые никогда не сталкивались с подобным, понять, через какой именно ад сейчас происходит?              Это только она. Только Гермиона. Как всегда.              Она цепляется за ремни своей сумки, как за спасательный круг, и делает шаг к дверям. Гермиона, может быть, умрёт, но выйдет.              И вдруг всё стихает — голоса, дыхание, словно весь воздух выкачали из помещения.              Камеры перестают мигать. Ни единого звука.              Это происходит резко, как отрыв от реальности. Словно её тело вырвали из помещения через потолок и перенесли наружу — в тот самый миг, когда секунду назад она была в другом месте. Настолько острое, обжигающее осознание происходящего заставляет Гермиону остановиться и оглядеться в полном замешательстве.              И она сразу находит источник этой внезапной перемены в воздухе.              Драко идёт по коридору, широкими шагами следуя ровно по тому пути, по которому секунду назад шла Гермиона. Спускаясь по ступеням, проходя через атриум, по каменному полу.              Гермиона смотрит на него потрясённо, её пульс грохочет в ушах, и это единственный звук, который она в состоянии различить.              «Я схожу с ума», — смутно думает она. — «Это галлюцинация. Его здесь нет.»              Но глаза Драко смертельно холодные, как зимняя ночь, устремлены только на неё, в его взгляде решительность и только одна цель. Драко смотрит на неё так, будто Гермиона — единственное живое существо, ради которого стоит идти вперёд, будто сотни глаз, следящих за ним с испугом, не имеют никакого значения.              Потому что это страх — ощутимый, плотный, витающий в воздухе, — с которым собравшиеся наблюдают за Драко. Задержав дыхание и расширив глаза, все смотрят только на Драко, следя за тем, как он идёт к Гермионе.              Её рука сама поднимается, когда Драко оказывается достаточно близко, чтобы Гермиона смогла провести кончиками пальцев по его щеке. Он берёт её руку, поднятую в воздух, и только тогда — только когда они действительно прикасаются друг к другу — звук возвращается в пространство. Камеры снова начинают щёлкать, и вспышки ослепляют.              Голоса, которые раньше были приглушены, уже не сдерживаются. Осторожность исчезла. Они становятся громче, оглушительнее, и этот момент, когда они держатся за руки, меняет всё.              Внезапно речь идёт уже не только о Гермионе. Но о Драко и Гермионе, наконец-то вместе, на виду у всех. Они вдвоём демонстрируют всё, чтобы другие могли поглотить их. Если когда-то и была хоть тень сомнения, что между ними что-то есть, то теперь её нет.              Истина стала очевидна для всех благодаря их прикосновениям и взглядам, направленным друг на друга.              — Драко? — шепчет Гермиона голосом, который ей не принадлежит. Она смотрит на его лицо ошеломлённым взглядом. — Ты правда здесь?              Он сжимает её руку один раз, и это ощущение потрясает Гермиону своей реальностью.              — Я выведу тебя отсюда, — шепчет Драко, убирая локон с её лица.              Слишком мягко, думает Гермиона. Слишком мягко, и все вокруг это тоже видят, их потрясённые вздохи эхом отражаются от стен.              — Не отпускай, хорошо?              Гермиона кивает, всё ещё не веря в происходящее. Она сжимает его руку до боли, пока это не становится единственным, на чём она способна держать своё внимание.              Драко ведёт их к двери, и чем ближе они подходят, тем громче становится шум камер. Гермиона не видит ничего из-за ярких вспышек, и поэтому зажмуривает глаза, видя белые пятна за веками, поэтому доверяет только его руке в своей.              Двери открываются…              — Гермиона Грейнджер! Сюда!              — Гермиона! Гермиона! Гермиона!              Драко обнимает её за плечи, прижимая к себе, заслоняя своим телом. Гермиона цепляется за ткань его рубашки.              — Малфой…              — Грейнджер, можете подтвердить…              — Драко! Что вы скажете…              Гермиона резко втягивает воздух, когда чувствует камеры и руки, врезающиеся ей в бока, скользящие по спине. Они царапают её, хватают, пытаясь ухватить любой кусочек, до которого смогут дотянуться.              Она уже почти зовёт Драко, когда кто-то толкает её в спину, заставляя споткнуться. Драко рывком притягивает её обратно к себе, и они аппарируют.              Исчезают в воздухе.       

***

Драко Малфой, печально известный завидный холостяк,

официально СНЯТ с рынка!

      

Гермиону Грейнджер и Драко Малфоя видели РУКА ЗА РУКУ у Министерства!

Золотая Девочка и Военный Преступник Малфой:

невероятная пара, созданная в АДУ?

      

***

      — Мне жаль, Гермиона. Правда жаль. Просто я думаю, что сейчас это будет лучший выход. Пока всё не уляжется. А потом, может быть… может быть, мы снова сможем работать вместе?              За окном деревья колышут зелёной листвой, шелестящей на тёплом ветру. Гермиона отрешённо наблюдает, как маленькая белая бабочка бьётся о стекло: одно её тонкое бумажное крыло упрямо трепещет, а другое лежит сломанным на боку.              — Я надеюсь, ты меня понимаешь, Гермиона. Я изначально пришёл к тебе, потому что ты была единственным человеком, которому я мог доверить это дело… и остаёшься им, конечно! Я доверяю тебе свою жизнь, Гермиона, но это… всё это выходит за рамки меня. Речь о растениях. Ты понимаешь, о чём я?              Гермиона молчит.              — Мы изменили первоначальный черновик закона, когда ты вернулась из поездки, и я считал это блестящей идеей… я и сейчас так думаю, поверь, Гермиона! Просто… ну, похоже, всё пошло не так, как нужно, и сторона защиты давит всё сильнее, и, скорее всего, мы можем проиграть дело.              Бабочка снова и снова беспомощно трепещет, ударяясь о стекло, пытаясь найти выход. Её усики дрожат, пока единственное целое крыло бьётся отчаянно и яростно.              — И я не говорю, что это твоя вина… конечно, дело не в тебе, Гермиона. Просто… ну, с тех пор как вышла статья… — Невилл обрывает себя. Его голос становится неуверенным и нервным. — Гермиона? Ты… ты слушаешь?              Гермиона наконец отводит взгляд от окна и поворачивается к Невиллу. Она пытается улыбнуться, но улыбка выходит дрожащей.              — Я понимаю, Невилл. Не волнуйся.              Облегчённо выдохнув от этих простых слов, Невилл опускает плечи.              — Мне так жаль, Гермиона. Просто… всё ради растений, понимаешь? Они могут вымереть. Я не могу этого допустить.              — Я знаю, Невилл, — мягко говорит Гермиона. — Всё будет хорошо.              Невилл внезапно выглядит так, будто его сейчас вырвет, и его руки дёргаются.              — Я… мне ненавистно просить тебя об этом, Гермиона, но… ты знаешь кого-нибудь, кто мог бы заменить тебя?              Боль пронзает Гермиону.              — Я поговорю с Хирой ещё раз. Она помогала с редактированием текста и уже знакома с материалом. Она сделает это безвозмездно, Невилл.              — Мерлин, Гермиона. Огромное тебе спасибо. Я очень ценю это. Я… я знаю, что тебе сейчас тяжело и момент совершенно неподходящий. Я… я хочу, чтобы ты знала, что мне всё равно. Насчёт тебя и, ну… ты понимаешь. Лично для меня это не важно, но мы так много работали над этим законопроектом, и мы так близко…              Гермиона снова поворачивается к окну, пока за спиной продолжается нервная болтовня Невилла, и наблюдает, как бабочка продолжает свой бой.              Мерцание и поражение.              Мерцание и поражение.              Мерцание и…       

***

      Гермиона нажимает на ручку — вверх, затем вниз — дверь заперта.              Она проходит к заднему крыльцу. Проверяет ручку — дверь заперта.              Гермиона задёргивает все шторы. Задувает свечи и выключает свет. Взмахом палочки проверяет и усиливает защитные чары.              Она садится на свою кровать и, сжимая палочку в руке, направляет её на дверь.              Тянет и тянет свою кожу.              Шипение срывается с её губ, и она смотрит, как вокруг большого пальца собирается тёмно-красная лужица.              Ждёт и слушает.       

***

      Пятница приходит для Гермионы вместе с паникой.              Она появляется в Святом Мунго, как от неё ожидается, и сразу же понимает, какой огромной ошибкой было вообще приходить сюда.              Из уважения к пациентам, снаружи не должно было быть ни одного фотографа, как это обычно бывает на мероприятиях и публичных выходах. Обычно Гарри, Рон и Гермиона выходили для прессы вместе, но в этот раз решили, что внутри будет только три фотографа, назначенных Министерством.              Но едва Гермиона приходит, она замечает толпу фотографов у входа в больницу. Авроры пытаются их сдержать, но вспышки взрываются как салют. Гермиону сразу хватают под локти и заталкивают внутрь.              — Грёбаный цирк, — бормочет Рон себе под нос, когда Гермиона протискивается в двери, запыхавшаяся после короткого бега и безумной атаки камер.              Гермиона извиняется перед Главным Целителем, ведущим сегодняшнее мероприятие, и краснеет от стыда и смущения.              — Я правда не знала, что они будут здесь сегодня. Простите меня за этот беспорядок.              — Нет, я думаю, никто из нас этого не ожидал. — Целитель дарит ей вежливую, натянутую улыбку. — Давайте продолжим. Внутри не будет отвлекающих факторов.              Но его слова оказываются неверными, потому что несмотря на то, что фотографов снаружи убрали, внутри её появление вызывает куда больше внимания у пациентов и их семей, чем хотелось бы кому-либо.              В ужасе Гермиона пытается слиться с обстановкой, чтобы привлечь как можно меньше внимания. Она почти перестаёт говорить, произнося по одному-двум словам, только если её спрашивают. Гермиона нервничает, бормочет несвязные фразы, бросает осторожные взгляды в каждое окно, мимо которого проходит, чтобы убедиться, что фотографы снаружи действительно ушли.              Гермиона морщится и заметно вздрагивает, когда назначенные Министерством камеры направляются на неё. Дважды она дёргается на стуле, когда кто-то снимает её рядом с пациентом. Ей приходится извиняться, когда её просят сфотографироваться ещё раз, и каждый раз Гермионе кажется, будто она — насекомое под увеличительным стеклом, и у неё по одному вырывают конечности.              Гермиона плетётся позади Гарри и Рона, который намеренно не смотрит в её сторону и никак не отмечает её присутствия, и прячется по углам палат, пока целители рассказывают о новом крыле, которое Министерство открыло этим летом, или о магических достижениях в области магического исцеления, которых им удалось добиться.              Гермиона пытается улыбнуться Рону и Гарри или встать рядом с ними, когда они тихо говорят между собой, чтобы ухватить хоть какие-то обрывки разговора или смеха. Гермиона с тоской смотрит на своих друзей, надеясь, что хоть один из них взглянет в её сторону, и каждый раз её накрывает отчаяние, когда этого не происходит.              Это холодно — то, как они ведут себя, словно её здесь и вовсе нет. Но Гермиона позволяет этому случиться, считая, что лучше исчезнуть из поля зрения ради мероприятия, даже когда всё её тело умоляет уйти и вернуться к Драко.              «Я не могу этого сделать», — думает Гермиона, когда щёлкает очередная камера, когда тихие шёпоты за её спиной следуют за каждым её шагом.              «Я не могу этого сделать», — думает она, когда тревога сжимает её горло, и Гермиона не может сделать ни одного вдоха, не ощущая, что сейчас разорвётся на части.              «Я не могу этого сделать», — думает Гермиона и всё же улыбается, жмёт руки, делает вид, что её ничуть не беспокоит то, что с ней происходит. Ведёт себя так, будто в комнате никто не думает о ней — и только о ней.              Она пытается быть храброй и надеется, что этого достаточно.              Но затем Гермиона тянется пожать руку пациентке, и получает отказ.              Пожилая женщина зло смотрит на Гермиону и отворачивается, игнорируя её настолько откровенно и грубо, насколько это возможно, и протягивает руку Гарри. Женщина смотрит мимо Гермионы, будто её не существует вовсе.              И эта боль, этот жестокий удар в живот, приходит неожиданно и выбивает у Гермионы всю почву из-под ног.              Те, кто вокруг, выглядят неловко, отводят глаза, бормочут что-то бессмысленное и случайное, всеми силами делая вид, что ничего не произошло. Это унизительно во всех отношениях, но Гермиона может лишь стоять, окаменев, и смотреть на пол перед собой. Она потрясена тем, что произошло, и стыдится того, что Гарри и Рону пришлось это видеть.              Гермиона говорит себе, что это недоразумение, но она лишь обманывает себя. Гермиона с болью осознаёт, что всё зашло гораздо дальше её самой и её друзей. Что статьи и фотографии сделали своё дело. Они победили, и она потеряла людей, которым посвятила всю свою жизнь.              Гермиона после этого не произносит ни слова, и никто её об этом не просит.              А на следующий день в «Пророке» появляется фотография, где Рон и Гарри разговаривают с Главным Целителем, а где-то на заднем плане мелькает обеспокоенное лицо Гермионы.       

Прощай, Золотое Трио? Конец эпохи? Гермиона РАЗРЫВАЕТ отношения с Гарри и Роном. ОТКАЗЫВАЕТСЯ появляться с ними лишь для того, чтобы потом всё же явиться с ВЫСОКОМЕРИЕМ!

      

***

      В то воскресенье вечеринка в Мэноре продолжается.              Огни сияют ярко.              Шампанское льётся рекой.              Музыка не умолкает.              Ночь длинная, а люди голодны.              Для них ничего не изменилось.       

***

      Единственное, за что Гермиона может держаться, — это Драко.              Он рядом с ней, тихое присутствие в её разрушающемся мире. Драко молчит и позволяет ей рассыпаться на части, держит её, когда стоять самой становится невозможно.              Что он вообще может сказать?              Разве он не предупреждал, что так и будет? Разве не говорил ей, что это произойдёт?              Гермиона сказала ему, что это не важно, что она всё равно его любит. Но, как оказалось, слова куда легче произнести, чем выдержать всё это на самом деле.              Гермиона пытается быть храброй, но это тяжело, когда она увидела хрупкость собственной жизни.              Стоит лишь ощутить свободу, и клетки вдруг становятся куда заметнее.              И хотя она знала, что её окружает решётка, Гермиона до сих пор не осознавала, что ключи держит не она.              Драко видит всё это, понимает всю злую истину, и старается ради неё.              Это безнадёжная битва, но Драко начинает с того, что умеет лучше всего. Звонит своим юристам и пытается добиться изъятия фотографий. Встречается с Каффом, главным редактором «Пророка», и угрожает ему судебным иском, если они не прекратят очевидную кампанию по дискредитации Гермионы. Явный, яростный, откровенный акт травли, направленный против неё.              Кафф, как и следовало ожидать, отвечает твёрдым:              — Нет.              А на следующий день «Пророк» выходит с таким заголовком:       

Драко Малфой подрывает свободу прессы: наследник Малфоев угрожает разрушить демократию новостей для НАРОДА!

             Драко разрывает газету пополам, едва увидев первую страницу, а затем поджигает листы, пока они не превращаются в пепел.              — Ты должен отступить, — тихо говорит Гермиона, наблюдая, как его спина напрягается, словно натянутая тетива. Она сидит на кровати, подтянув ноги к себе. Подбородок покоится на колене, голова слишком тяжёлая, чтобы её поднять. — Они разорвут тебя на части, Драко. Для тебя всё станет только хуже.              — Да пошли они к чёрту, — рычит он. — Мне плевать, что они со мной сделают.              Гермиона мягко произносит, поворачивая голову так, чтобы упереть висок в колено:              — Речь будет не только о тебе.              Краем глаза Гермиона видит, как Драко сначала замирает, а потом оседает. Свирепая, ослепляющая ярость покидает его тело. Гермиона чувствует его нерешительность, а затем он говорит:              — Я не могу просто стоять в стороне и смотреть на это, Грейнджер. Не могу смотреть, как ты исчезаешь у меня на глазах, и ничего не делать с этим. — Его голос срывается, он с трудом сдерживает себя. — Я… я не знаю, как ещё тебя защитить.              — Ты не можешь меня защитить, Драко, — Гермиона закрывает глаза. — Никто не может защитить меня от этого.              Но Драко не сдаётся.              Он идёт прямо к источнику — к фотографам, которые делают снимки, а затем продают и перепродают их в разные газеты по цене в десять раз выше.              Это бизнес, и это то, с чем Драко знаком. Он понимает такие игры и умеет в них играть.              Деньги разговаривают, и деньги заставляют молчать.              И хотя это работает всего несколько дней, Драко успевает выкупать фотографии до того, как их продают в газеты. Но и это вскоре всплывает наружу. И тогда газеты заполняются статьями о том, что Драко Малфой смеет думать, будто может купить весь мир, что для него якобы нормально полагать, что ему может всё сойти с рук только благодаря своему гротескному богатству.              Общественность — люди — не будет обмануты.              И внезапно, на целую неделю, газеты переключают всё своё внимание с Гермионы и направляют его на Драко.              Драко, куда более стойкий, чем большинство, и уж точно сильнее Гермионы, принимает это спокойно.              Он игнорирует статьи, отказывается уделять им внимание и выбрасывает все газеты, которые Гермиона приносит в дом, прежде чем она успеет их увидеть и почувствовать вину, так как Драко знает, что она обязательно почувствует.              Но Гермионе нужно знать, насколько всё жестоко. Она начинает тайком собирать газеты и прятать их в ящики. Читает их в ванной с выключенным светом, когда Драко уже спит.              Это хуже, чем она думала.              Статьи, беспощадные и непрекращающиеся, напоминают людям, что он когда-то был осужден как военный преступник, что он всё ещё тот человек, который убил бы Дамблдора и Гарри Поттера, если бы это означало его собственное выживание. Что он создавал проклятия, пытая невинных людей, и стоял за спиной Волдеморта с поднятой палочкой против них.              Драко — Гражданин IX, вне зависимости от времени, проведённого в Азкабане, вне зависимости от того, что Гермиона выбрала его сейчас.              Его прошлое — это не история, а настоящее проявление его истинного характера.              Они уже делали такое раньше, и всё же это всё равно жестоко.              Драко не упоминает об этом ни разу, но у Гермионы дрожат руки, когда она читает и перечитывает написанное о нём. Если то, что они делали с ней, было разрушением, то это — уничтожение. Ничего из упомянутого не было ложью — Драко действительно сражался на войне против Гарри. Он сидел в Азкабане за свои преступления. Но их достоверное заканчивается на перечислении всего, что накопилось против него за последние годы. Им не важна настоящая и неизменная истина. Все другие слова в статьях написаны лишь для того, чтобы создать драматическую картину и извлечь выгоду.              Гермиона хочет сказать миру, что они не знают его так, как знает она. Но в этом нет смысла, потому что они не знают и её.              Она едва ли знает саму себя.              Но Гермиона думает, что наконец становится понятно, почему Драко зол, почему он всегда был озлоблен на эту систему, на эту страну, которая требовала от него слишком многого.              Зол на Гарри. На Орден. На всех, кто смотрел, как он становится ребёнком-солдатом, и не помог. На всех, кто так и не попытался понять, почему он делал то, что делал, чтобы выжить.              Гермиона сама не понимала этого в полной мере, но теперь понимает.              И она думает: если он зол, то пусть так и будет.              Разве не сложнее творить добро, когда всё, что ты знал в этой жизни, было лишь тьмой? И разве не ещё сложнее, когда ты пытаешься делать добро, но это всё равно не имеет значения, а ты всё же продолжаешь?              Когда тот, кого ты любишь, совершает высшее добро, и это не потрясает мир. Потому что он не убил Дамблдора, и он не убил Гарри.              Драко пытался. Он сделал всё, что мог.              Кто может сказать, что, окажись в его положении, с той же неизбежной судьбой, преследующей Драко, как тень смерти, он бы не сделал то же самое?              Он спас Гермиону той ночью, а его мать спасла Гарри, но ничего из этого теперь не имеет значения. Именно тогда, когда это нужно больше всего.              Так что да, совершенно нормально, что Драко был зол всю свою жизнь. Если ярость — это всё, что у него осталось, мир должен ему дать хотя бы это.              Но мир этого не делает. Мир движется быстро, наносит ответный удар и возвращается ещё более жестоким.              В понедельник утром «Пророк» публикует материал об истории рода Малфоев и Блэков.              Гермиона читает его у себя в комнате, когда Драко подходит к ней сзади.              Одного взгляда на её лицо достаточно, и Драко понимает всё сразу, пока Гермиона пытается спрятать газету. Сминает её в комок, прежде чем Драко успеет прочитать, но поздно. Он быстрый и решительный, так что Драко обходит её, вырывая газету из её рук.              — Драко, — пытается остановить Гермиона, — не надо…              Драко разворачивает бумагу, разглаживая складки, чтобы прочитать первую страницу.              И Гермиона смотрит с разбивающимся сердцем, как его брови хмурятся, а прищуренные глаза расширяются: сначала от непонимания, затем от потрясения, когда он осознаёт, что там написано.              Это разворот на три страницы, посвящённый Малфоям — начиная с Абраксаса и заканчивая Драко. Подробное перечисление всего, что касается Дома Блэк, но образ излагают только через Беллатрису и Нарциссу, через их роль в войне. Ни слова об Андромеде Блэк и её дочери Нимфадоре Тонкс, отдавшей жизнь за их свободу.              На фотографии на первой странице изображены трое: Драко, Люциус и Нарцисса. Но Гермиона знает, что именно рвёт душу Драко, когда он читает дальше. Слова о Нарциссе — такие, какие сын никогда не должен читать о своей матери. Тем более о матери, погибшей на его руках. Это отвратительно, преднамеренно жестоко, без какой-либо причины, кроме желания причинить боль, и Гермиона не понимает, как это вообще могло быть одобрено к публикации.              Гермиона пытается вырвать газету из его сжатых пальцев, но его хватка стальная. Её глаза наполняются слезами — за него.              — Драко… пожалуйста.              Он не оправится от этого.              И Гермиона не сможет вернуть его из этой точки.              — Драко, не читай. Я умоляю тебя.              Не слыша ни единого её слова, Драко отступает назад, вырываясь из её рук, когда она снова пытается забрать у него газету. Он переворачивает страницу, его глаза лихорадочно скользят по напечатанным строкам. Его лицо становится мертвенно-бледным от боли и разрывающего сердце горя.              Когда Драко дочитывает, он не говорит ничего, и только тогда Гермионе удаётся вытащить газету из его ослабевшей хватки. Она бросает её в сторону и берёт его холодные руки в свои.              Гермиона подносит его руки к своим губам.              — Драко?              Он вздрагивает, услышав своё имя. Его первая реакция — отстраниться, чтобы не сломаться прямо перед ней, но Гермиона не позволит ему переживать это в одиночку.              — Драко, — говорит она громче, чтобы он услышал, что она здесь. Что она его не оставит. — Драко, скажи что-нибудь. Пожалуйста.              Его голос такой тихий, что Гермиона едва слышит его. Настолько наполнен болью, что невозможно видеть Драко таким разбитым. Он хрипло произносит:              — Почему я?              — О, Драко. Ты не можешь…              Он отчаянно качает головой, пытаясь стряхнуть с себя прочитанные слова. Опускает глаза, смотрит куда угодно, только не на неё. И тогда Гермиона мягко притягивает его к себе. Когда Драко всё-таки встречается с ней взглядом — выражение на его лице такое, какое Гермиона не забудет никогда.              — Драко, мне жаль. — Гермиона берёт его лицо в ладони, зарываясь пальцы в его волосы, чтобы успокоить. — Мне так жаль.              Драко прижимает ладони к глазам и издаёт звук, похожий на стон раненого животного.              Всю жизнь он старался поступать правильно, и этого всё равно недостаточно.              — Что ещё? — спрашивает Драко с отчаянием человека, которому больше нечего отдавать. — Что ещё я должен сделать?              Что ещё они хотят от него? Что ещё у него осталось, чего они ещё не забрали?              Когда всё это наконец закончится?              Но на его вопросы нет ответа. Оба знают: границ того, что от него будут требовать, не существует. Не пока он жив и, возможно, даже долго после.              Всё, что может сделать Гермиона, — это обнять его, когда он ломается, оседая на пол. Она накрывает его собой, защищая его голову своими руками, пока он снова и снова шепчет в ладони:              — Почему я.

***

      Над каминной полкой, прямо напротив неё, часы бьют полдень.              Гермиона смотрит на них, беспокойно постукивая ногой по полу, пока мучительные секунды тянутся одна за другой. Дворецкий Арчибальдов оставил её здесь, и вот уже два часа её заставляют ждать.              Спину сводит от напряжения, Гермиона всё это время сидит прямо, а ноги немеют от сидения на неудобном стуле.              Она уже трижды выходила, чтобы найти дворецкого и спросить, когда Уильям Арчибальд сможет её принять, и каждый раз её тут же возвращали на это же самое место перед часами. На второй раз она разозлилась и с трудом сдерживала свой тон, напомнив, что записалась на приём не просто так, но дворецкий, которого она едва узнала, лишь сказал:              — Мистер Арчибальд сейчас занят неотложными делами. Пожалуйста, подождите здесь.              Они прошли мимо кабинета Уильяма, и Гермиона испепеляюще посмотрела на дверь, из-за которой демонстративно доносился громкий мужской смех.              Он делал это нарочно, и Гермиона ничего не могла сделать, кроме как ждать.              Она была в этом доме всего один раз, когда Джон привёл её на рождественский ужин для сотрудников Министерства. Дом, построенный на одном из семи холмов Эдинбурга, в четыре раза меньше поместья Малфоев, но каким-то образом умудряется сохранять схожий статус благодаря наследию и убранству. Или, по крайней мере, пытается.              В убранстве дома — в декорациях, в картинах на стенах гостиной, в восточных вазах, расставленных у стены, — есть нечто такое, что делает всё это похожим на плохо выполненную имитацию, подделку. Когда Гермиона впервые сидела за обеденным столом под огромной люстрой из настоящих бриллиантов и золота, она не сразу поняла, что это почти копия, только намного меньшая, люстры, висящей в бальном зале поместья Малфоев.              Всё выглядит безвкусно, вычурно, и Гермиона сама чувствует себя здесь декоративным предметом просто потому, что сидит здесь.              Но пришла она сюда не ради себя.              Гермиона пришла только ради Драко.              Её взгляд скользит к окну справа — на тёмно-кирпичные дома и зелёные холмы вдали. Словно притянутая магнитом, Гермиона снова смотрит на часы и хмурится. Прошло всего две минуты.              Она встаёт. Хватает свою сумку и выходит из гостиной в коридор. Гермиона плохо помнит планировку дома, но тихо идёт по коридорам и проходам, каждый раз прячась в тень, когда мимо проходит кто-то из персонала, пока не доходит до двери, которая, кажется, ведёт к террасе и оранжерее.              Гермиона останавливается на пороге.              Мередит Арчибальд поднимает взгляд от растения, которое поливает, и смотрит на Гермиону.              — О, — говорит Мередит, выглядя удивлённой её появлением. — Гермиона. Это ты.              Гермиона совсем забыла, насколько тихим был голос ведьмы. Тихим и писклявым. Будто женщина слишком напугана, чтобы говорить нормальным тоном, боясь напугать саму себя или окружающих. В её манерах всегда была лёгкая дёрганность. Как у мыши, которая постоянно ищет выход из любой ситуации, в которую её поместили. Не помогало и то, что сама Мередит была миниатюрной, с маленькими глазами-бусинками и коричневыми, будто земля, волосами, идеально уложенными в завитки. Гермиона всегда думала, что матриарх семейства Арчибальдов выглядит как карикатура на домохозяйку пятидесятых, американскую, да ещё и с характерным южным акцентом.              Даже сегодня на Мередит розово-белое клетчатое платье, напоминающее домашний фартук, поверх которого повязан белый передник, будто она целый день сама хлопотала по дому. Словно у неё нет десятка домработниц, которые делают всё это вместо неё.              Гермиона всегда знала, на кого похож Джон.              Мередит ставит лейку рядом с растением.              — Ты здесь.              — Да, я здесь уже два часа. — Гермиона входит в оранжерею, и глаза Мередит расширяются, как у оленя, застигнутого львом, и слишком резкое движение её пугает. — У меня назначена встреча с мистером Арчибальдом.              Мередит проводит руками по переднику — нервный тик, чтобы занять себя чем-то.              — О, да. Мистер Арчибальд сегодня очень занят.              И это тоже. Гермиона никогда не слышала, чтобы Мередит называла мужа иначе как «мистер Арчибальд», хотя не может вспомнить, как Уильям обращается к жене. Возможно, никак.              — Ни минуты покоя у министра, — добавляет Мередит. Её пальцы скользят по бутону цветка.              — Миссис Арчибальд…              Гермиона делает шаг вперёд, и Мередит вздрагивает — глаза распахиваются, спина прижимается к растению позади.              Гермиона хмурится и останавливается.              Несмотря на естественную робость Мередит, Гермиона ещё никогда не видела мать Джона настолько пугливой и взвинченной. Хотя, встретившись с ней всего два раза и зная о ней ещё меньше со слов Джона, Гермиона не может точно понять, что изменилось. Но что-то изменилось. Гермиона чувствует это по тому, как взгляд Мередит мечется у неё за плечом, будто ведьма ждёт, что кто-то сейчас войдёт в оранжерею; по тому, как она не может стоять на месте, её руки нервно дёргаются, ноги неловко переминаются.              Гермиона знает, что что-то не так, потому что она сама когда-то была точно такой же.              С Джоном.              Гермиона проводит взглядом по лицу ведьмы, и когда Мередит понимает это, она мгновенно выпрямляется, натягивая рукава на запястья. Но не раньше, чем Гермиона успевает заметить синевато-фиолетовый оттенок над кожей.              Они обе замирают.              Губы Гермионы приоткрываются, но звук не выходит. Поток яростных и гневных эмоций накрывает её.              — Миссис Арчибальд… — начинает Гермиона, прочищая горло.              Глаза Мередит сужаются, уловив изменение в её тоне.       — Что ты делаешь? — спрашивает она.              Гермиона моргает.              — Простите?              Мередит повторяет, наклоняя голову набок, её губы едва заметно кривятся то ли от отвращения, то ли от чего-то ещё, что Гермиона не может определить.              — Что ты делаешь, Гермиона?              Гермиона понятия не имеет, что именно означает вопрос.              Что она делает здесь, в доме? Или здесь, перед ней?              Гермиона хочет подойти ближе к ведьме, но удерживает себя на месте, не желая напугать её ещё сильнее. Она смягчает голос и старается подобрать слова осторожно, чтобы не обидеть и не спугнуть её.              — Миссис Арчибальд… Мередит… есть ли что-то, с чем я могу Вам помочь?              Смысл её слов скрыть невозможно, но Мередит выглядит поражённой вопросом. Будто ей его никогда раньше не задавали и она не знает, как на него реагировать.              Сначала на её лице отражается замешательство, а затем — печаль. Печаль, кажется, за Гермиону.              Печаль матери, смотрящей на ребёнка и понимающей, что ничем не может защитить его от жестокости мира.              — Гермиона, — отвечает Мередит, её голос ещё тише обычного. — Что ты вообще сможешь сделать?              — Мисс Грейнджер.              Гермиона резко оборачивается на резкий, громкий голос.              Мередит мгновенно тянется к лейке, снова делая вид, что занята растением.              Уильям несколько долгих секунд смотрит на Мередит своими прищуренными глазами, прежде чем обращает свой ледяной взгляд на Гермиону.              — Вам было велено ждать в гостиной.              — Я просто… — Гермиона выпрямляет плечи, отказываясь извиняться. — Я жду уже больше двух часов, мистер Арчибальд, чтобы встретиться с Вами.              Уильям делает вид, что не слышит её, и поворачивается, чтобы уйти.              — Мы поговорим в моём кабинете.              Бросив последний взгляд на Мередит, Гермиона неохотно следует за ним.              В его кабинете он садится за свой рабочий стол и жестом указывает на стул напротив:              — Присаживайтесь, мисс Грейнджер.              — Я постою, спасибо. Мистер Арчибальд, я здесь, чтобы обсудить…              — Мисс Грейнджер, — резко перебивает он, — сядьте.              Гермиона сжимает челюсть. Они долго смотрят друг на друга, столкнувшись взглядами. Всё её тело кричит, что нужно сделать всё угодно, кроме как подчиниться этому человеку, но она всё же отодвигает стул и садится.              Она здесь ради Драко. Она сделает это ради него.              Уильям улыбается удовлетворённо:              — Очень хорошо. Итак, что Вы говорили?              — Я здесь, чтобы обсудить кампанию против Драко Малфоя.              — Какую кампанию?              Гермиона сжимает челюсть.              — Мистер Арчибальд, буду признательна, если Вы не будете унижать нас обоих, делая вид, что не имеете ни малейшего понятия о происходящем.              — Ладно, — слишком легко соглашается он. Жестом руки показывает ей продолжать.              Гермиона делает глубокий вдох.              — В последние несколько недель было опубликовано множество оскорбительных статей о Драко.              — Я бы посоветовал Вам сосредоточиться на себе, мисс Грейнджер. Давайте хотя бы раз позволим кому-то ещё быть героем для других.              Гермиона отказывается реагировать на издёвки.              — Я здесь из-за Драко, мистер Арчибальд. Меня волнует то, как с ним обращаются.              — Но разве всё это не произошло из-за Вас? — спрашивает он. — Разве Вы не причина?              Её сердце болезненно сжимается от этих слов.              Она не хочет признавать это, но он прав. Больше всего внимания прессы Драко получал лишь в связи с вечеринками в Мэноре. Именно Гермиона была на первых страницах газет и заголовках новостей последние семь лет. Её связь с Драко сделала всё в десять раз хуже, чем если бы Драко был с кем-то другим.              Она сглатывает ком в горле.              — Значит, Вы согласны. Против меня действительно ведётся пропаганда.              Уильям откидывается на спинку кресла.              — Ну что Вы. Пропаганда? Мисс Грейнджер, люди любят Вас. Хотя да, они немного расстроены, но кого можно за это винить? Это совсем не то, что кто-либо представлял для Вас.              — Немного расстроены? — Гермиона не может сдержать возмущение в голосе. — Они были безжалостны. Каждый день появляется новая ложь обо мне и Драко, а на прошлой неделе пресса перешла черту. Омерзительные вещи были сказаны о Драко, и почему-то были допущены к публикации. Если бы речь шла о ком-то другом, этого бы никогда не произошло. Если бы это был кто-то другой, уже поднялся бы скандал.              — Вы хотите сказать, что я одобряю это?              — Но сделали ли Вы что-то, чтобы это остановить? — парирует Гермиона.              Уильям смотрит на неё с недоумением.              — Но, мисс Грейнджер, если то, что Вы говорите, правда, то что я могу сделать как представитель Министерства, не вмешиваясь в работу прессы? Хотите, чтобы пресса обвинила нас в лишении их средств к существованию? Почему я должен что-то останавливать?              — Потому что это сделал Ваш сын, — шипит Гермиона. — Потому что Вы сделали это со мной. Вы делали это раньше и делаете снова. Я знаю, что Вы влияете на то, что печатают. Но это не власть, правда ведь? Если кто-то может помахать парой галлеонов и делать что угодно.              — Это очень серьёзные обвинения, Гермиона, — понижает голос Уильям. — Вам стоит быть осторожнее, когда Вы намекаете, что Джон или я имеем какой-то контроль над демократической прессой.              — В ту ночь, когда я вернулась домой, в мой дом вломились и оставили фотографии, которые были сделаны незаконно.              Уильям пожимает плечами.              — Вы можете обратиться к аврорам, если беспокоитесь о своей безопасности или о незаконном вторжении. Мистер Поттер может вам помочь, не так ли? Или слухи правдивы?              Гермиона игнорирует эту колкость, хотя её мысли спотыкаются об эти слова.              — Единственный человек, который вообще мог бы подумать о подобном, — это Джон.              Брови Уильяма поднимаются.              — Джон? И как же Джон мог попасть в Ваш дом?              — Он уже бывал там раньше, — раздражённо отвечает Гермиона. — Потому что хотел меня напугать и считал прекрасной идеей оставить фотографии в моей спальне.              — Значит, у Джона есть доступ к Вашим защитным чарам?              Гермиона качает головой.              — Ему был разрешён доступ раньше, но…              — То есть на тот момент Джон был допущен в Ваш дом благодаря Вашим же чарам, к которым Вы его допустили? И это Вы называете незаконным вторжением?              Сбитая с толку, Гермиона бормочет:              — Я ещё не успела сменить чары, но, если бы у меня была возможность, вход был бы заблокирован.              — Но, судя по всему, не был, — спокойно парирует Уильям. Он подаётся вперёд, складывая руки на столе. — Похоже на очень слабый случай незаконного проникновения. Разве что Вы хотите вынести это на рассмотрение Визенгамоту и посмотреть, чем это обернётся лично для Вас. Но я бы посоветовал Вам, мисс Грейнджер, поменьше привлекать внимание в дальнейшем. Это, пожалуй, пошло бы Вам на пользу.              Гермиона смотрит на человека перед собой. Её руки сжаты в кулаки на коленях, и она ждёт, пока красная пелена в глазах рассеется, прежде чем продолжить, бесцветным голосом:              — Чего Вы от меня хотите?              Уильям смотрит на неё с непониманием.              — Хочу? Что я могу от Вас хотеть?              — Оставьте Драко в покое, — говорит Гермиона дрожащим голосом. — Если хотите атаковать меня, то пожалуйста. Делайте это сколько угодно, и как угодно. Только… оставьте его в покое, пожалуйста. Я пришла сегодня именно затем и прошу Вас оставить Драко. Он уже достаточно заплатил.              — Очаровательно, — бормочет он, глядя на неё с блеском в глазах. — Такие высокие требования от человека, который выбросил на ветер прекрасно выстроенное будущее. Стоит ли он этого, мисс Грейнджер? Или того, что могло бы быть, будь он, возможно, кем-то другим?              И вот она, наконец, истинная причина всего.              — Всё это лишь потому, что я сказала «нет» Джону, — Гермиона усмехается. — Потому что я отказала мужчине, и он не смог этого вынести.              — Краткость, возможно, принесла Вам успех, но я бы посоветовал Вам понять, что всё не так просто, как один отказ, — говорит Уильям. Он берёт пресс-папье, вертит его между пальцами, проводя ими по жёстким граням, затем кладёт обратно и поднимает взгляд на Гермиону. — Прогресс, как я понял, требует дисциплины и тугого поводка на том, что принадлежит тебе. Потеря может стать разрушительной для контроля. И, к сожалению, когда отсутствие контроля становится очевидным — вот тогда ты проигрываешь. Независимо от того, как сильно ты стараешься, пути назад нет. История не милосердна к проигравшим, а мужчина не достоин того, чтобы за ним следовали, если он не в состоянии справиться с простой задачей — контролировать женщину и её прихоти.              Омерзительно. Гермиона до тошноты сыта тем, как мужчины говорят с ней свысока, будто она не знает досконально, как устроен этот мир. Будто она не прошла через грязь и кровь, чтобы оказаться здесь. Всё всегда упирается в контроль, во власть, и Гермионе это наскучило до боли. Она вспоминает Мередит, видит перед собой образ дрожащей ведьмы, и в жилах бурлит ярость такой силы, какой Гермиона не чувствовала с того самого дня, как опубликовали фотографии.              — Я не женщина, которой можно управлять, — говорит Гермиона, вставая. — И Вы ошибаетесь, если думаете, что Вам или Вашему сыну удастся избежать последствий за то, что Вы сделали.              Уильям усмехается, глядя на неё всё тем же снисходительным взглядом, каким одарил её на приёме в Мэноре несколько недель назад.              — О, Гермиона. Разве ты не понимаешь? — Говорит он, обнажая свои белые зубы. — Мы уже это сделали.              Рука Гермионы ложится на дверную ручку, когда он добавляет:              — Ты потеряешь всё. Ты уничтожишь себя ещё до того, как кто-либо успеет пошевелить пальцем, чтобы сделать то же самое.              Дверь захлопывается за её спиной, и Гермиона стоит, прижавшись к ней спиной, чувствуя головокружение и нехватку воздуха. Последние слова Уильяма грохочут в её голове, и она прижимает ладонь к груди, пытаясь унять мучительную боль в рёбрах. Её не покидает ощущение, что, возможно, она лишь усугубила ситуацию для Драко, но, возможно, с самого начала она ничего не могла сделать ни для него, ни для себя. Загнанная в угол со всех сторон, ей больше некуда идти, кроме как поддаться пытке. Позволить им накрыть себя до тех пор, пока кто-то не сдастся первым. Скорее всего, она сама.              Гермиона поворачивает голову к выходу, отчаянно желая уйти и стряхнуть с себя душную атмосферу этого дома. Но в последний момент она меняет решение и идёт в противоположную сторону от камина, через который прибыла.              Настроенная решительно, Гермиона не останавливается и пересекает поместье быстрыми шагами, не обращая внимания на ошеломлённый домашний персонал, пока не находит Мередит, сидящую в кресле с вязальными спицами в руках и тупо смотрящую в окно.              Голова Мередит медленно поворачивается на звук шагов, и затем она вздрагивает, когда Гермиона почти добегает до неё и хватает её руки, опускаясь на колени у её ног.              — Гермиона, — выдыхает Мередит. — Что…              Гермиона притягивает её ближе, спицы и клубок падают на пол, и шепчет Мередит на ухо:              — Вы не одна.              Она чувствует, как Мередит замирает у неё в руках, а когда Гермиона отстраняется и отпускает её, Мередит выглядит потрясённой, её лицо искажено смятением.              Не сказав больше ни слова, Гермиона встаёт и уходит.       

***

             — Я беспокоюсь о тебе, Гермиона, — говорит Джинни. — С тобой что-то не так, и я знаю, что причина в Малфое.              — Ты ошибаешься.              — Он причинил тебе боль, и причинит снова. Ты должна понять, что причинять тебе боль — это его природа.              — Ты ошибаешься, — повторяет Гермиона. — Он не причинит мне боль.              — Но откуда ты знаешь? Как ты можешь быть так уверена? — Джинни разворачивает её за плечо. — Он что-то сделал с тобой? Он… он принуждал тебя…              Гермиона отстраняется с отвращением.              — Не надо, Джинни. Не смей говорить такое.              — Это был бы не первый раз, когда он совершает преступление, — твёрдо говорит Джинни. — В его духе — думать, что он может тебя контролировать.              — Он не сделал со мной ничего такого, чего бы я не сделала с ним.              — Это был его выбор, не так ли? — спрашивает Джинни с надеждой. — Держать всё в тайне? Он хотел этого для тебя, верно?              — Нет, Джинни. Это мне нужно было время, прежде чем рассказать всем.              Боль мелькает на лице Джинни.              — Ты думаешь, он изменился, но на самом деле он всё тот же. Нельзя сбросить свою кожу, если только её и знал всю жизнь. Откуда ты знаешь, что он не ведёт себя с тобой так только затем, чтобы сломать тебя?              — Потому что я его знаю, Джинни. И я его люблю.              Джинни морщится, услышав эти слова.       — Ты изменилась.              — И он тоже.              Джинни не отступает:              — Ты была уязвима, и он воспользовался моментом, чтобы заманить тебя к себе.              Гермиона сердито смотрит на подругу.              — Я была не настолько сломлена, чтобы не понимать, что происходит вокруг.              — Но разве ты не помнишь? — давит Джинни. — Ты защищала Джона ровно так же, как сейчас защищаешь Малфоя. Я никогда не любила Джона и говорила тебе об этом. Всё повторяется снова, и я не могу просто стоять в стороне и смотреть.              И именно это заставляет Гермиону замереть. Джинни, видя её колебание, продолжает:              — Ты была настолько потеряна в Джоне, что решила, будто можешь его любить. Ты игнорировала все признаки того, что он не тот человек, который нужен тебе.              Гермиона морщит лоб.              — Я…              — Он изолировал тебя, Гермиона. Он держал тебя подальше от нас. Разве ты не помнишь? Всё это время ты отдалялась от нас.              — Это неправда, — медленно говорит Гермиона, хмурясь ещё больше.              Она пытается вспомнить, когда именно начала отдаляться от друзей, когда впервые почувствовала, что мост между ними стал таким длинным, что перейти его стало почти невозможно. Но, может быть, у этого не было начала, и всё началось задолго до того, как Гермиона окончательно оказалась втянута в отношения с Драко и не могла этому уже сопротивляться.              — Драко не является причиной того, что мы больше не близки, — наконец говорит Гермиона. — Он тут ни при чём.              — Если бы мне пришлось выбирать, — говорит Джинни, — я бы хотела, чтобы ты была с Джоном. Я бы предпочла его, Гермиона.              Гермиона отшатывается от этих слов.              — Джон причинил мне боль, Джинни.              — Но он хотя бы не Малфой.              — А если я скажу тебе, что он хуже Драко? Что он причинил мне больше боли, чем Драко когда-либо мог бы? Что ты тогда скажешь? Тебе было бы важно? Или дело не в том, чего ты хочешь для меня, а в том, что ты думаешь о Драко?              Несколько секунд Джинни молчит, и Гермиона почти верит, что наконец достучалась до неё. Но затем Джинни произносит:              — По крайней мере, Джон никого не убивал.              — Драко тоже! — Гермиона смотрит на неё в полном потрясении. — Джинни, не говори мне, что ты правда веришь, будто он убил кого-то. Это ложь, и я думала, ты это знаешь!              — Но он мог бы, — сухо отвечает Джинни. — Разве не таков был вердикт? Что у него был потенциал стать убийцей, если бы война продлилась хоть немного дольше.              — Мы все стали бы убийцами, если бы война продолжалась, — резко говорит Гермиона.              Джинни снова спрашивает:              — Как ты можешь быть так уверена, что знаешь его?              — Иногда, когда он идёт, его ноги шаркают по полу, а руки сцеплены перед собой — бессознательная привычка после лет, проведённых в Азкабане, — тихо говорит Гермиона. — Когда кто-то касается его шрама, он вздрагивает, будто тот ещё свежий и кровоточит. Его Тёмная метка изувечена, потому что он пытался вырвать её из своей кожи. Он спас мне жизнь и спас Гарри, но прожил годы, никому об этом не говоря. А когда я была готова отпустить, когда я разжала его руку, он потянулся за мной. Драко взял меня за руку и не отпустил. Так что не смей говорить, что я не знаю Драко Малфоя, Джинни. Если в этом мире и остался кто-то, кому не всё равно и кто знает его, так это я.              Гермиона идёт в Red Shot, опустив голову, чтобы увидеться с Роном и Гарри.              Колокольчик над дверью звенит, объявляя её приход, и все головы оборачиваются к ней. Гермиона проталкивается сквозь толпу, которая моментально замолкает, как только она переступает порог. Взгляды следуют за ней, и Гермиона пытается улыбнуться некоторым знакомым, но каждый, встречаясь с её глазами, сразу отводит взгляд, будто даже мимолётный контакт может запятнать их.              Рон, стоящий за баром, замечает её и ставит стакан на стойку. Не сказав ни слова, он проходит мимо напряжённой Лиззи и уходит через дверь в заднюю часть ресторана. Гермиона молча следует за ним, ладони влажные от страха и неизвестности.              Гарри уже там. Он стоит у открытого окна, высунув руку наружу; дым клубится от горящей сигареты.              Они ссорятся, и Рон отказывается слушать. Когда Рон, как и ожидалось, уходит, Гермиона говорит Гарри:              — Ты мне нужен, Гарри. Я одна, и я тону. Камеры не перестают следить за мной, я перепробовала всё, но ничего не работает.              — Что я вообще могу сделать, Гермиона? — спрашивает Гарри выглядя таким же уставшим, как и звучит. — Хочешь, я приставлю к тебе нескольких авроров? Это поможет?              — Мне не нужны другие, Гарри. Мне нужно, чтобы ты что-то сделал с теми статьями, которые они написали о Драко…              — Чёрт возьми, Гермиона, — взрывается он при одном упоминании имени Драко. — Я ничего не могу сделать для этого человека. Это Драко Малфой. Его все ненавидят. Это выходит за рамки моих возможностей.              — А что насчёт того, что пишут обо мне? — парирует она. — С этим ты тоже ничего не можешь сделать? Или ты тоже меня ненавидишь?              Гарри тяжело вздыхает, словно она — капризный ребёнок, и этот звук вызывает у Гермионы раздражение.              — Гермиона, это всего лишь таблоиды. Ты знаешь, что это неправда. Никто же на самом деле в это не верит…              — Ты веришь! — восклицает Гермиона. Она на грани срыва, её голос ломается, лицо горит. — Очевидно, ты считаешь, что это правда. И Рон, и Джинни, и все остальные! Все вы согласны с тем, что пишут о Драко. Обо мне.              Гарри отводит взгляд.              — Это…              Гермиона снова встаёт перед ним.       — Помнишь, когда ты сказал, что пойдёшь в лес один? Я хотела пойти с тобой, а ты сказал, что должен сделать это сам. — Губы Гермионы дрожат, но она прикусывает внутреннюю сторону щеки, пока не чувствует вкус металла. Она отказывается плакать, ей нужно, чтобы Гарри понял её. — Если бы ты сказал «да», Гарри, я бы пошла с тобой. Я бы стояла рядом и держала тебя за руку, и мы пошли бы вместе. Я бы пошла, если бы тебе это было нужно. Я никогда ни о чём тебя не просила, но сейчас мне это нужно. Я прошу тебя об этом. Пожалуйста. Будь со мной.              — Гермиона, — говорит Гарри с печалью, — что, по-твоему, должно было случиться?              Гермиона думала, что сможет заставить их понять. Что их ненависть к Драко не пересилит их любовь к ней. Она знала, что будет трудно, но Гермиона и представить не могла, что ей придётся потерять так много, просто полюбив Драко.              Гермиона удивлена не тем, что это происходит, а тем, что это больно.              Удивлена не тем, насколько сильно больно, а тем, кто эту боль причиняет.              Она хочет спросить не только, почему им так легко так с ней поступать, но ещё и как.              Потому что Гермиона никогда бы, никогда не причинила им такой боли. Никогда не оставила бы их одних, когда они нуждались бы в ней больше всего. А дружба не должна превращаться в нечто уродливое, где всё, что ты делаешь из любви, становится чем-то, что можно отметить галочкой и списать. И, возможно, именно поэтому Гермиона понимает: то, что связывало их, больше не любовь. И уж точно не безусловная.              Где-то в течение последних лет, пусть это и было неправдой для неё самой, Гермиона перестала быть тем человеком, за которого её друзья когда-то были готовы умереть.              На следующий день в «Пророке» появляется размытая фотография, снятая через окно паба Red Shot.              Рон, скрестив руки, отвернулся от Гермионы. Гарри — с головой, опущенной на руку, выглядит подавленным.              Гермиона, смотрящая в окно с совершенно разбитым лицом, рукой вытирает слёзы.              Над фотографией заголовок:       

Гермиона Грейнджер проливает жалкие слёзы, пока Герои Войны Гарри Поттер и Рон Уизли остаются УБИТЫ горем из-за её тайного романа и предательства!

      

***

      Где она ошиблась?              Может быть, её ошибкой было думать, что у неё есть хоть какое-то право на собственную жизнь.              Что она может делать что-то по своим правилам и иметь хотя бы подобие контроля над тем, как ей жить.              Но они возвели её на пьедестал лишь для того, чтобы потом разрушить. И Боже, какое это разрушение — кровавая бойня, после которой ничего не остаётся. Ни имени, ни даже эха того, что было когда-то.              Возможно, её ошибкой было думать, что то, как она видит мир, — это и есть то, как мир видит её. Или, может, её самая большая ошибка была в том, чтобы верить, что, если она скажет «любовь», они смогут увидеть дальше своих собственных имён.              Что они сделали не так?              Гермиона поднимает глаза на Драко, когда он входит. Её лицо в пятнах, а глаза пугающе красные от усталости и слёз. Она сидит за столом, не притронувшись к стопке невыполненной работы из Министерства. Драко стоит в дверях её кухни, руки тяжело свисают по бокам. Он выглядит так, будто не знает, что ему можно, а чего нельзя делать рядом с ней.              Драко всё больше уходит в себя, и, хотя это ранит их обоих, Гермиона знает, что он делает это, думая, что так лучше для неё. Его прикосновения становятся редкими, даже когда задерживаются на её теле, на её губах и шее. Он пытается контролировать себя, отдаляется от неё, думая, что если не оставит на Гермионе своих отпечатков, то, возможно, сможет уберечь её от тех, кто эти отметины ищет.              И всё же, несмотря на то что его руки касаются её всё реже, глаза его не могут оторваться от неё. Он смотрит на неё с такой внимательностью, как смотрят на вещь, готовую в любую секунду исчезнуть во тьме. Драко смотрит и смотрит. И если она перед ним, значит, она всё ещё здесь, с ним.              Было ли то, что они сделали, чем-то вроде убийства? Причиняло ли это боль другим — видеть, как они смотрят друг на друга с такой мучительной тоской? Осознавать, что между ними есть что-то священное, чего, возможно, никто другой не испытает за всю свою жизнь?              Гермиона думает о войне и о своём выборе оставить родителей позади. Думает о том, как выживала, когда жизнь была невыносимой, и о том, что продолжала идти, хотя самый лёгкий путь был сдаться. Гермиона вспоминает все значимые события и моменты, которые сформировали её такой, какая она есть, и в этом находит утешение, несмотря на всю боль. В самой мысли, что альтернативы нет, что всё сложилось так, как всегда должно было. Это снимает с её плеч часть бремени, облегчает вину за «а что, если». Потому что, когда Гермиона думает о встрече с Драко, о том, что ей было предначертано сказать «да» той поездке, а затем сказать «да» ему, она понимает, что так и должно было быть всегда.              Назад дороги никогда и не было. Но как сказать это другим?              Как не чувствовать эту боль, проникающую во все уголки их мира?              Гермиона смотрит на Драко со всеми этими вопросами и многими другими, а он может лишь ответить взглядом, в котором смешаны принятие и обречённость. Драко знал, что так будет, предупреждал её, что это неизбежно, и теперь он может только стоять рядом и смотреть, как всё рушится. Держать дистанцию, чтобы его присутствие не сделало ей ещё хуже.              Но когда Гермиона не может удержать слезу, скатывающуюся по её щеке, Драко бросается к ней, больше не в силах сдерживаться. Он делает шаг вперёд ровно в тот же миг, когда Гермиона тянется к нему. Она обнимает его и притягивает к себе. Его ладонь скользит к её голове, позвоночнику, и Гермиона держится за Драко, как за спасательный круг.              «Мужество», — хочет Драко сказать, хотя говорить почти невозможно.              Что они сделали не так?              Ответ — ничего.              То, что чувствуют друг к другу Драко и Гермиона, не является ни грязью, ни грехом, за который нужно каяться. Это не преступление и это не ошибка.              Это не то, что можно разрывать на части ради скандала и чужого удовольствия. Не то, что можно рассматривать жадными, гниющими от зависти глазами в поисках доказательств, что это происходит на самом деле. Что это реально.              Реально, как солнце, что встаёт каждый день, и звёзды, что выходят в ночное небо.              Это всего лишь любовь.              Просто любовь.