Глава 36

      А что, если… и что тогда?              Гермионе нужно закрыть глаза и…              Ей нужно поспать, хотя бы несколько часов. Может, всего один, если только это всё, что ей удастся. Её тело увядает, превращается в пыль и кровь, и Гермиона падает, тонет в том месте, куда уходят потерянные вещи, и если она положит голову хотя бы на мгновение, то, возможно, сможет нагнать этот долг. Потому что ей нужно заплатить за то, что она украла. Вернуть обратно из собственного тела, вырвать это своими пальцами, да, а затем копать, копать дальше, внутрь и вглубь, а потом выцарапать этот кровавый, бьющийся орган в её груди. Они пришли забрать то, что положено, и, по правде говоря, это было лишь делом времени. Что-то за что-то — если это, тогда то. Одно за другое — это выгравировано на её коже. Око за око, шрам за шрам. Её рука может показать вам это — вот, в этих буквах, это то, кто она на самом деле. Так что если это то, чего они хотят, ей нужно подчиниться. Отдай им это, Гермиона. Ты же знаешь, что так будет лучше.              если она станет ничем, тогда не останется ничего, что можно проглотить целиком.              Ей нужно поесть, что-нибудь, что угодно, положить это на язык и дать раствориться, пока оно не станет микроскопическим, субчастицей чего-то большего. Она не почувствует вкус, но это не имеет значения, потому что она должна это сделать. Что-то должно попасть внутрь, чтобы заполнить эту полость между рёбрами, которые составляют её клетку. Что-то, что нужно поглотить так же, как поглощают её. Ей нужно держать его руку, положить её себе на шею и прижать. Сильнее, крепче. Драко, не отпускай. Гермионе нужно, чтобы он был внутри неё, потому что всё всегда сводится к нему и к тому месту, где они соединяются. Это не так грубо, как кажется, и даже не так просто, как два тела, ставшие одним, но Гермиона чувствует себя живой, когда он к ней прикасается, и думает, что это могло бы стать её религией. Он — единственное пространство, которое она может создать с закрытыми глазами, как контуры его лица ложатся точно, аккуратно на вершины её ключиц. Что ещё он может сделать? Говорят, он убийца, несущий боль, но она и так уже ранена.              если она перестанет дышать, тогда ей не придётся пытаться ещё один день.              Ей нужно использовать свои руки, положить их на бумагу и закончить свою работу. Эти слова сами себя не напишут — ей нужно держать перо и начать плести верёвку, что привязывает её к этому миру. Начать с имени, а затем остальное придёт, скатываясь одно за другим, как перекати-поле по покинутой дороге посреди заброшенного клочка земли, который когда-то принадлежал семье — отцу, матери и дочери, любившим друг друга до последнего на этой земле. Если она не создаёт, оставила ли она действительно свой след? Нет, ответ — нет. Поэтому ей нужно сесть, подтянуть бумаги к себе и оставить след — отпечаток большого пальца или, может быть, всей ладони. Она не может быть забыта, она ещё дышит, разве вы не видите? Боже, она всё ещё здесь. Всё так просто — ей нужно быть полезной. Быть использованной, если ничего другого не сработает. Что будет, если она им больше не понадобится? Гермионе нужно перестать думать об этом. Вопрос заставляет её тело дрожать, и ей нужно просто успокоиться. Ей нужно думать ясно и не переигрывать, как они говорят. Она Золотая, но только потому, что они сделали её такой. Она сияет, потому что они приказали. И правда, Гермионе пора закрыть рот, улыбнуться и пожать им руки. Не показывать зубы, только рубиновые губы. Отвечать только тогда, когда они кивают, отводить взгляд, когда они так говорят. Всё это пройдёт, если она будет делать то, что они велят.              если небо рухнет, тогда земля перестанет существовать, и она тоже.

***

      Камин вспыхивает, и Гермиона оборачивается, ожидая увидеть Драко. Её руки безжизненно сжимают давно забытый стакан с водой.              Молли Уизли выходит из огня, выглядя неуверенной и нервной, держа в руках круглый поднос, и Гермиона замирает, видя это.              — Молли, — говорит Гермиона, потому что это неожиданно, и ей нужна пауза, чтобы осознать, что только что произошло.              Молли осматривает комнату, словно избегает взгляда Гермионы, и произносит лишь:              — Здесь так темно.              Внезапно Молли делает шаг к ближайшему окну и тянется, чтобы отдёрнуть шторы.              Гермиона вскрикивает:              — Не надо!              Молли замирает, её тело вздрагивает. Она смотрит на Гермиону с широко раскрытыми глазами.              — Просто, — тихо говорит Гермиона, — оставь их закрытыми. Пожалуйста.              — Но тут очень темно…              — Молли. Пожалуйста.              — О. — Молли отходит от штор. Между ними наступает неловкая пауза. — Ладно.              Гермиона с тревогой смотрит на стоящую перед ней ведьму. В последний раз она встречалась с Молли перед поездкой, но с тех пор произошло так много, и Гермиона уверена, что эта внезапная встреча не сулит ничего хорошего.              Не зная, что ещё сказать, Гермиона спрашивает:              — Может, я могу тебе что-то предложить? Чаю, или что-то ещё?              Молли энергично отмахивается.              — О нет, со мной всё в порядке. Спасибо, дорогая.              Это слово — дорогая — теперь звучит иначе, будто Молли произносит его с наждачной бумагой во рту. Или, возможно, Гермиона просто разучилась слышать ласковые слова.              Ещё одна пауза.              Гермиона решает просто перейти сразу к делу, чувствуя себя неловко в собственном доме рядом с Молли, и понимая, что нужно просто сорвать пластырь.              — Молли, всё ли в порядке?              Молли рассеянно мычит:              — О да, Гермиона, спасибо.              — Просто… я не ждала тебя.              Молли ставит круглый поднос на кухонный стол.              — Я испекла тебе ягодный пирог.              — Ягодный пирог, — повторяет Гермиона, нахмурившись.              — Ну, я решила, что ты так невероятно занята и знала, что ты плохо ешь, так что подумала приготовить что-нибудь своё, что ты любишь. Посмотри на себя, кожа да кости!              — Спасибо, Молли. Это очень любезно, но тебе правда не стоило так утруждаться.              — Глупости! Никаких трудностей.       Тишина.              — Молли…              Молли заламывает теперь пустые руки и наконец встречается взглядом с Гермионой.              — Я здесь из-за своих детей.              Ком встаёт в горле Гермионы.              — Твоих… твоих детей?              Гермиона наблюдает, как Молли снова оглядывается по кухне, будто ей нужно время, чтобы привести мысли в порядок. Она с замешательством смотрит на холодильник, а затем на фотографию Драко и Гермионы, сделанной Даной, которую Гермиона наклеила на дверцу шкафа.              Молли резко отводит взгляд от фотографии, и Гермиона сдерживает порыв сорвать её и спрятать куда-нибудь подальше от изучения под взглядом Молли.              — Им больно, и мне тоже, — продолжает Молли, переводя взгляд на Гермиону. — Я всегда считала тебя членом нашей семьи, и это… ну что тут скажешь? Ты знаешь, как это бывает, Гермиона, но нам больно.              Гермиона хмурится.              — Мне жаль, что тебе больно, Молли. Но если ты пришла просить меня оставить Дра…              Молли качает головой.              — Нет, нет, я не думаю, что смогу сказать тебе что-то, чего другие ещё не сказали. Ты упрямая девочка, блестящая, конечно, но твой строптивый характер всегда заставлял меня сомневаться, что у вас с Роном что-то получится. Я всегда говорила своему Рону, что есть в тебе что-то, что сопротивляется его доброй натуре.              Гермиона вздрагивает.              Молли резко поворачивается к пирогу и начинает его распаковывать, не замечая выражения на лице Гермионы.              — Я пришла попросить тебя вернуть мне моих детей, Гермиона. Я хочу вернуть своих детей.              Гермиона смотрит, ощущая, как тяжёлый, удушающий страх давит на её плечи, пока Молли достаёт палочку и начинает разрезать пирог.              — Прошло семь лет, — говорит Молли, её голос ломается. Пальцы, которыми она держит палочку, дрожат. — Семь лет с тех пор, как я потеряла сына на войне и мужа — из-за его горя. В этот май он впервые за семь лет посмотрел мне в глаза. Мой Рон снова взял своего отца за руку, а моя дочь позволила мне обнять её. Наконец-то, я увидела хоть какую-то искру в своей семье. Только сейчас у меня появилась надежда, что мы, возможно, сможем снова выжить. — Молли поднимает взгляд на Гермиону. — И единственное, что изменилось, это то, что тебя здесь не было.              Гермиона резко отшатывается, будто эти слова ударили её по лицу.              Черты Молли искажаются задумчивостью, и она начинает открывать ящики, шкафчики, пока не находит то, что искала. Достаёт тарелку и приборы. Не спеша возвращается к пирогу и выкладывает кусок десерта с такой небрежной будничностью, что это сбивает Гермиону с толку.              Продолжая, она говорит:              — Мои дети. Рон, Гарри, Джинни — наконец-то я подумала, что они смогут перешагнуть через эту открытую рану, которая, казалось, никогда не заживёт. И тут произошло это — вся эта история с тобой, и они снова разбиты и подавлены. — Молли подходит к Гермионе и берёт её холодную руку. Гермиона молчит, позволяя Молли вложить в свою руку кусок пирога. — И всё из-за тебя. Они разбиты, и я вижу, как всё повторяется вновь, и я этого не вынесу, Гермиона. Я не позволю своей семье развалиться снова.              Глаза жжёт, но Гермиона не может сформулировать ни одного связного предложения.              Молли всматривается в её лицо, протягивая руку, чтобы осторожно убрать локон с её щеки, и делает это с такой деликатностью, что Гермиона не в силах этого вынести.              — Мне потребовалось очень много времени, но я больше не держу на них зла. На Нарциссу и её сына. Я тоже потеряла сына в тот день… и, возможно, именно поэтому. Я потеряла бы больше, если бы не другая мать. И за это я буду вечно у неё в долгу. — Молли обхватывает её лицо ладонями. — Ты понимаешь, о чём я говорю, Гермиона?              Последний гвоздь в крышку гроба, и вбить его должна сама Гермиона.              — Я… — начинает Гермиона хрипло, с трудом выдавливая слова. — Я понимаю, Молли.              — Спасибо, — выдыхает Молли с облегчением, отпуская лицо Гермионы. Молли выглядит потрясённой, кожа порозовела от беспокойства. Она сильнее подталкивает тарелку в руку Гермионы, сгибая её окоченевшие пальцы по краям. — Съешь пирог, Гермиона. Он очень вкусный. Гарри тоже так сказал.              Гермиона кивает, движение механическое и безэмоциональное.              — Я пойду, — тихо говорит Молли. Она перекидывает через плечо свою большую вязаную сумку и в последний раз пробегает взглядом по тёмной кухне, прежде чем кивнуть себе, словно отвечая в уме на свой давний вопрос. Затем Молли поворачивается к камину.              — Ты тоже думаешь, что я неправа, Молли? — вырывается у Гермионы вопреки здравому смыслу. — Что это неправильно, любить его?              Она просит о боли, но не думает, что Молли способна сказать что-то хуже того, что ей уже сказали.              Молли останавливается, оглядываясь через плечо на Гермиону.              Гермиона болезненно осознаёт, что это будет последний раз, когда она её видит.              Её глаза сияют серебром, и в этом свете, когда день уступает место надвигающейся ночи, Молли выглядит воплощением той матери, какой Гермиона всегда её знала.              Это правда. Молли потеряла в войне больше, чем любая мать должна когда-либо пережить, но эта потеря уступила место чему-то стойкому и несокрушимому, чему-то достойному восхищения. Это больно, но Гермиона может сказать себе, что понимает этот материнский инстинкт, стремление защитить свою семью. Она лишь мечтала, пусть и наивно, чтобы Молли могла быть такой матерью и для неё. Но, возможно, Молли права во всём, особенно в отношении неё, и поделиться этим знанием с Гермионой — это то, что, в конце концов, может сделать только мать.              — Любовь никогда не бывает неправильной, — тихо говорит Молли. На её губах мягкая, грустная улыбка. — Но то, как любишь ты, Гермиона, не щадит никого.       

***

      Гермиона дёргает за ручку двери, ведущей на террасу.       Дёргает яростно, но она не поддаётся.       Она шепчет защитные заклинания себе под нос снова и снова.       Осторожно, Гермиона прижимается к стене, чуть отодвигает штору в сторону и выглядывает в темноту. Она ничего не видит, но всё равно щурится, чтобы убедиться…       — Грейнджер.       Гермиона разворачивается, держа палочку высоко и уверенно. Сердце подступает к горлу.       Тут же чья-то рука поднимается, чтобы защитить серые глаза в темноте, морщась от яркой вспышки света на конце палочки Гермионы. В поле её зрения тени танцуют на стенах.       — Малфой?       Пауза, затем:              — Драко. Это я… Драко.       Палочка Гермионы не дрогнула. Свет бросает резкие тени на лицо Драко, и он отступает в сторону. Он босой и без рубашки. Светлые волосы растрёпаны, словно он только что проснулся.       Гермиона чувствует, как он осторожно приближается к ней.              Его голос мягкий.              — Что ты делаешь, Грейнджер?              Гермиона моргает, её разум пуст и затуманен. Она быстро оглядывается вокруг, чтобы сориентироваться.              — Я… я услышала какие-то звуки.              Какой-то звук, что-то вроде скрипа двери, разбудил её.              Драко берёт её за руку, и Гермиона вздрагивает от этого прикосновения. Он забирает у неё палочку.              — Здесь никого нет.              — Я просто хотела ещё раз проверить… Я подумала, может, там…              Гермиона не может закончить фразу, смущение заставляет её покраснеть.              Это смешно, осознаёт она. Всё это просто смешно, и ей ненавистно, что Драко приходится видеть её в таком состоянии.              — Я знаю, — шепчет он, мягко притягивая её к себе за руку. В его голосе нет ни капли презрения. — Возвращайся в постель.              Её тело всё ещё дрожит с тех пор, как она впервые выбралась из постели, и она колеблется — смущена, да, но всё ещё не убеждена.              — Хорошо? — шепчет он, его большой палец скользит по внутренней стороне её запястья.              — Хорошо, — тихо говорит она и следует за Драко.              У лестницы она не может не остановиться, и Драко смотрит на неё через плечо. Гермиона скользит взглядом по своему дому, напрягая слух.              — Но ты тоже проверишь, Драко? Просто чтобы убедиться?              Драко кивает и, не задавая вопросов, обходит дом, ещё раз проверяя защитные чары и дверные замки. Гермиона ждёт у лестницы, то сжимая, то разжимая руки, чтобы не начать ковырять пальцы.              Когда Драко заканчивает, он возвращается к ней, и Гермиона отводит взгляд.              На этот раз, когда Драко уводит её обратно в комнату, Гермиона позволяет ему. Он подводит её к кровати и кладёт палочку на прикроватный столик, рукоятью в её сторону — именно так, как ей нужно. Накрывает её одеялом и затем садится на край кровати.              Пальцы Драко легко скользят по её бровям, затем по ресницам, лежащим веером на её щеках. Это повторяющееся движение настолько нежно и успокаивающе, что Гермиона чувствует, как сон окутывает её сознание. Вверх и вниз, вдоль лба, скул и снова к бровям.              И когда её снова утягивает в забвение, Гермиона шепчет:              — Я так потеряна.              Спустя секунды, или даже дольше, она слышит его голос — далёкий и тихий:              — Ты не потеряна, Грейнджер. Ты со мной.

***

      — Ты ожидаешь, что я что сделаю, Грейнджер? Что буду сидеть и смотреть, как они тебя рвут на части?              — Мне нужно сделать это самой и в их темпе, Драко! Я должна подождать…              — Они заставят тебя ждать вечно, если им так захочется!              — Они мои…              — Не надо, — прерывает Драко.              Гермиона поднимает подбородок только затем, чтобы выпустить наружу эмоции, бушующие в её крови.              — Друзья, Драко. Они мои друзья.              Но это слово уже не имеет прежнего веса, и Гермиона чувствует, будто оно обесценилось только потому, что она использует его наперекор Драко, потому что может. Только потому, что знает: он позволит ей это.              — А что, если я скажу тебе, что мне насрать, кто они? — бросает Драко, подходя так близко, что Гермионе приходится запрокидывать голову, чтобы встретиться с его глазами. — Мне плевать на Уизли и Поттера. Мне плевать на этот грёбаный мир и на всё остальное тоже.              — И что? — Гермиона сверлит его взглядом, несмотря на всё. — И что с того, что тебе плевать? Это не изменит того, что происходит.              — Я не буду сидеть сложа руки и смотреть, как они делают тебе больно, — предупреждает он. — Я, чёрт возьми, их уничтожу, так же как они уничтожают тебя. Я серьёзно, Грейнджер. Я не буду сдерживаться.              — В тот момент, когда ты вмешаешься, назад пути не будет. Я никогда не смогу вернуться…              — Ты так боишься их потерять?              — Я боюсь потерять всех.              То, как она это произносит, обезоруживает Драко.              Его взгляд смягчается. Кипящая ярость всё ещё присутствует и, возможно, никогда полностью не исчезнет, но сейчас она ослабевает, когда Драко смотрит на неё поражённо.              — Они снова это делают, — говорит он, с трудом сглатывая. — Ты только начала становиться собой, Грейнджер, а теперь я вынужден смотреть, как тебя снова ломают.              Её голос звучит так тихо, когда она произносит:              — Ты тоже думаешь, что я сломана, да?              — Грейнджер, нет.              — От меня ничего не осталось.              Драко яростно качает головой:              — Не говори так.              — Я должна закрыть глаза, — бормочет она, чувствуя себя будто в бреду. Гермиона едва осознаёт, что говорит, не говоря уже о том, чтобы вкладывать смысл в произносимые слова.              Впереди ещё целая жизнь. Завтра, и завтра, и завтра.              Что останется, когда всё закончится?              — Я должна закрыть глаза и не проснуться.              Драко становится самой тишиной, а потом, будто не может заставить себя поверить в смысл её слов, выдыхает:              — Что?              Он пытается дотронуться до неё, и Гермиона вздрагивает и отшатывается.              Драко замирает, его плечи напряжены, и это резко контрастирует с мгновенной, режущей болью в его глазах, которую Гермиона успевает уловить, прежде чем она исчезает вовсе. Его рука падает вниз так же быстро, как и поднялась, и сердце Гермионы разбивается.              Это был рефлекс — подсознательная попытка её тела спрятаться и защититься. Это всё, что она делает в последнее время: отстраняется от других, вздрагивает, когда кто-то поднимает руку, а её тело работает на пределе, думая, что так и должно быть всегда.              И именно так Гермиона понимает, что теряет рассудок. Что потеряла контроль не только над своей жизнью, но и над собой.              — Прости, Драко.              Она должна исправить это — должна дать ему понять.              Гермиона берет его руку в свои, подносит к своей груди, прижимая к своей коже и к сердцу. Её сердце — странный механизм, бьющийся в медленном темпе.              — Прости… я не хотела этого, — настаивает Гермиона. — Клянусь, не хотела.              Драко говорит ей, что всё в порядке, что всё хорошо и он понимает, пока она продолжает панически извиняться. Но он выглядит неловко, будто не уверен, говорит ли она это искренне. Стоит ли ему продолжать прикасаться к ней, если она на самом деле не хочет этого. Когда она целует его, чтобы показать ему, он не может заставить себя ответить на поцелуй.              Вина — гниющая, отчаянная вещь, пустившая корни в её сознании, потому что всё это разрушительно.              Это искажённое прикосновение друг к другу, манипуляция тем, что значит её рука в его руке, его губы на её губах, — катастрофично. Её тело и разум не могут различить реальность и её извращённое отражение, и Гермиона застряла в этом пространстве, где всё значимое может испортиться только потому, что есть те, кто так отчаянно этого хочет.              Там, где когда-то была чёткая линия между фантазией и тем, что реально, теперь существует лишь запутанный беспорядок, слипшийся в одно размытое, ожидающее чудовище.              Это разбивает сердце, но даже это слово слишком простое. Потому что Гермиона жаждет любви и прикосновения, боится изоляции и того, что станет лишь воспоминанием. Она боится, что всё хорошее, за что она так отчаянно держалась, может увянуть, и что тогда?              Драко единственный, кто может держать её, не причиняя боли.              Что она будет делать, если последнее прикосновение Драко к ней уже произошло?              Кем станет Гермиона без Драко?       

***

      Неделя, отведённая Министерством, превращается в две, а затем становится ещё больше. Гермиона полностью выбилась из графика, и теперь это кажется одновременно и её виной, и чем-то, что давно вышло за пределы её контроля.              Но каждый день часы тянутся мучительно долго, оставляя ей лишь обрывки времени, ставшие бесполезными по своей сути. Гермиона проводит часы в темноте своего дома, не в силах подняться, пока камин не вспыхнет и не появится Драко.              Гермиона смотрит на стопку документов, которые Сания прислала из Министерства, и перебирает их, перекладывая папки одну за другой. Переворачивает их и смотрит на содержимое, не понимая, что именно ищет и что должна делать. Слова сливаются друг с другом, чёрные чернила расплываются во что-то нечитаемое.              Гермиона прижимает ладони к глазам, а потом резко шлёпает себя по щекам, чтобы проснуться. Дважды быстро и настойчиво моргает, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь пятна в поле зрения. Колени дрожат, и Гермионе приходится ухватиться за край стола, чтобы не упасть. Она пробует окклюменцию, что раньше помогало ей держать мысли под контролем, но теперь лишь глубже погружает её в состояние оцепенения. Это смертельно опасно, но с этим безумием нужно что-то делать. Это должно что-то значить, иначе Гермиона перестанет иметь значение сама.              Гермиона закрывает глаза, готовясь представить в памяти океан и стеклянный дом, но затем, не в силах сдержаться, открывает глаза и бросает взгляд на стопку входящих писем. Она обещала Драко, что не будет их открывать, или даже приближаться к ним. Каждый день Драко забирает стопки с собой и прячет их где-то далеко, вне её досягаемости. В какой-то момент он попытался наложить перенаправляющее заклинание, чтобы письма приходили в его собственный дом, но уже на следующий день письма вновь появились, ровно на рассвете, на подоконнике Гермионы.              Сегодня Драко придёт гораздо позже, так как его задержали в Министерстве из-за каких-то протокольных мероприятий, а принесённые письма уже выстроились в ряд. Манят, словно призывая пальцем, приглашая Гермиону подойти и прочитать их.              Но она и так знает, что внутри.              Длинные письма, написанные Гермионе людьми, которых она не знает. Незнакомцы пишут слова печали и злости. Разочарования и горя.              И всё из-за того, что Гермиона выбрала для себя. Потому что им кажется, что они имеют на это право.              Они любили её, да. Но посмотрите, как быстро эта любовь исчезла.              Её тянет прочитать их, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме пустоты, которая заполняет её изнутри. Гермиона думает, что станет самой пустотой, если ничего не изменится. Но изменения не имеют последствий, по крайней мере, ничего существенного, потому что этот момент и это неисправимое чувство ничтожности бесконечны.              Гермиона заставляет себя думать о Драко, о его беспокойных глазах и суровой линии губ, и это единственное, что помогает ей полностью отвернуться от писем.              Она снова смотрит на папки с нарастающим страхом и стоит так десять долгих минут, прежде чем запихнуть всё в свою зачарованную сумку и уйти.       

***

      Гермиона идёт в публичную библиотеку недалеко от своего района и находит уединённое место в глубине здания. Маленький уголок с окном, из которого открывается вид на три этажа ниже, — именно там она сейчас и сидит.              На улице тёмный и мрачный вечер. Небо затянуто тучами, толпящимися в темнеющем небе, пока льёт дождь, стуча по окну. Гермиона сидит одна, и её глаза каждый раз поспешно осматривают пространство библиотеки, когда слышатся шаги. Где-то дальше отзывается эхом от стен библиотеки шёпот других читателей.              И снова её работа из Министерства остаётся нетронутой.              Вместо этого перед ней открыта книга её матери — «Мифология: Бессмертные истории о богах и героях».              Как всегда, Гермиона читает и перечитывает каждое слово своей матери, как священное руководство. Она ищет утешение в её записях, проводит подушечками пальцев по чернилам, словно слова сами могут просочиться сквозь кожу и попасть ей в кровь.              Гермиона перелистывает страницы, пока не находит ещё одну историю с пометками её матери, на этот раз об Аиде и Персефоне. Она прикусывает уголок губы, а пальцы рассеянно сгибают и разгибают край страницы, пока она читает. Гермионе кажется, что она может найти ответ, если разберёт предложения на части и соберёт их заново в соответствии с контекстом собственной жизни.              Но её откровения ограничиваются лишь тем, что перед ней. История о потере и приобретении, о том, как что-то было вытащено из холода, чтобы вновь расцвести. Прелесть лета наверху, но, возможно, лишь возможно, и внизу тоже. Семя, посаженное рукой богини в ледяную чёрную землю, и затем — проросший росток, вопреки всему. Тёмный царь смотрел с благоговением и верил, что она была первым лучом света на его лунном небе. Холод смерти причинял меньше боли, когда это было всё, что он знал, но первый жар прикосновения к его губам, блаженно сладостный, означал капитуляцию, и он больше никогда не оглядывался назад.              Рядом заметки матери: «Была ли это любовь, что заставляла её возвращаться? Или капитуляция?»              И Гермиона размышляет об этом тоже и думает, что там, где другие видели в Аиде безмятежную землю смерти и отсутствия, Персефона видела дом. Там, где мать Персефоны видела свою дочь как что-то украденное и некогда священное, обречённое быть забытым, Персефона слышала, как он произносит её имя с преданностью и памятью.              Разбитый гранат в его руках, который он подносил к её рту, с созревшими, кроваво-красными семенами. Может быть, она колебалась, зная, что если пойдёт на это, то, возможно, жизнь, которая ещё принадлежала ей самой, необратимо изменится и станет его. Но затем её губы коснулись плода, впитали аромат, который был им, и она пила нектар, пока не стала навсегда его.              И разве это не было любовью?              Капитуляция, да, перед неизбежным.              Замысел судьбы.              Но отказ от чего-то, что приносит великую награду, несмотря ни на что.              Однако всё менялось в зависимости от того, кто рассказывал историю. Возможно, это были слёзы тех, кто скорбел наверху о потерянном солнце, что собирало цветы, расцветающие ночью. А возможно, это была любовь в её чистейших формах, безусловная и свободная от оков земной жизни, и кто мог бы с этим поспорить?              Кто мог решить, что есть любовь, а что ею не является, кроме самих влюблённых?              Гермиона дрожит.              Она закрывает книгу и прижимает её к груди, будто таким образом укрывается в объятиях своей матери.              Я в Элизиуме, — думает Гермиона, глядя в окно, — или в аду?       

***

      Внезапно Гермиона оказывается на улице.              Серый цвет уступил место чёрному, деревья вытянулись и высятся над мокрым асфальтом. Где-то на задворках сознания Гермиона понимает, что должна найти место, чтобы аппарировать домой.              Но влажность после дождя липнет к ней, как шерстяное пальто, и Гермиона идёт по улицам и дорогам, которых не узнаёт.              Как она здесь оказалась?              Гермиона не может вспомнить точный момент между тем, как она вышла из библиотеки, и тем, как оказалась снаружи — потерянная и растерянная. Она моргнула в тумане, и вот она здесь, её разум наполнен какофонией жужжащих и громких звуков.              Гермиона останавливается посреди дороги, слышит шёпот и оглядывается через плечо. Единственный свет исходит от уличного фонаря, создающего золотой ореол вокруг неё. Её тень блестит на мокром, тёмном асфальте. Гермиона окружена бесконечностью растянувшейся ночи и воздуха. Перед глазами — пустота, но всё же она видит руки, острые зубы, решётки своей позолоченной клетки.              Быстрое движение в темноте, что-то вроде конечности или головы в поле её бокового зрения, и сердце замирает.              Страх держит её, как тиски, и Гермиона щурится, пока не убеждается, что то, на что она смотрит, — это камера. Пока не представляет это так отчётливо, что вздрагивает ещё до того, как мог бы вспыхнуть свет.              Они нашли меня, думает она в ужасе. Они наконец здесь.              Гермиона медленно поворачивается, будто осторожные движения её тела позволят ей слиться с темнотой.              Она опускает голову и скрещивает руки на груди в жалкой попытке защититься. Сердце бьётся, как птица, пойманная в клетке, а ноги уже движутся вперёд — быстро и вслепую.              Справа слышится шарканье, и когда Гермиона оглядывается, то видит очертания скрюченной фигуры. Гермиона всхлипывает, не в силах сдержать охвативший её страх. Её руки взлетают, закрывая лицо. Тяжёлое, хриплое дыхание вырывается из её груди, заставляя её дрожать, несмотря на летнюю жару.              Как они нашли её здесь?              Это маггловский район, и Гермиона приняла все меры, чтобы избегать любых следов магии. Чтобы быть как можно дальше от камер, в уединённом месте, где она могла бы попытаться прикоснуться к нормальности.              Только… в этом и дело.              Гермиона почти не пользовалась магией, чтобы прятаться, а это делает отслеживание легче, а любые скрывающие чары труднее удерживать и управлять ими для любого, кто использует магию.       Если кто-то захочет узнать, где Гермиона находится, он сможет это сделать.              По виску Гермионы стекает пот, и она не может думать больше ни о чём, кроме как о крике своего тела: беги и прячься.              И она так и делает.              Зубы стучат от напряжения, сердце бьётся в такт огромному ужасу, звенящему в её ушах. Гермиона бежит.              Она бежит и бежит, задыхаясь от боли в лёгких. Гермиона слепа, совершенно не понимает, куда именно нужно бежать, движимая лишь непрекращающейся потребностью защитить себя.              Гермиона почти видит руки, тянущиеся из темноты, чтобы схватить её. Почти чувствует ослепляющий свет вспышек камер на своей сетчатке, прожигающий изображение прямо сквозь закрытые веки.              Она оступается в какой-то момент и царапает коленями землю. Острая боль, разорванная кожа, но Гермиона встаёт, морщась от боли, и хромает, пока снова не находит опору.              Гермиона осмеливается, чтобы оглянуться и видит то, что могло бы быть глазами: жёлтыми и мигающими, как у животного. Она резко отворачивается и ускоряет шаг. Бежит, пока фонари на улицах не начинают выглядеть знакомыми, а ряды таунхаусов почти идентичными тем, что она видела раньше и проходила мимо сотни раз за эти годы. Гермиона несётся мимо освещённых домов соседей и по лужайке к собственному дому.              Вверх по скрипучим ступеням крыльца. Рука на входной двери…              Так близко. Она так близко к безопасности.              И затем…              Гермиона останавливается.              Её мысли путаются, и вдруг страх быть пойманной снаружи превращается в ужас того, что кто-то находится внутри дома.              Гермиона хватается за дверную ручку и пытается повернуть её, чтобы войти внутрь, но её тело застывает.              Кто-то внутри.              Ждёт её.              Она знает это так же точно, как своё имя, и Гермиона не может сделать ни шага вперёд. Это уже происходило раньше и случится снова, пока они не возьмут своё.              Ночь исчезает, и земля под ней тоже. Дверь, кирпичи и окна её дома. Ничто не знакомо, ничто не принадлежит ей.              Она полностью поглощена тьмой — такой реальной, что её можно ощутить, физической, как нить, проходящая меж её пальцев и обвивающая её шею всё туже и туже.              Гермиона падает на колени, сползая по двери.              Они здесь, и они заберут её.              Она в западне, и ей некуда идти. Ничто не сможет её защитить, и если это уже случалось — если кто-то смог пройти через защитные чары и все её заклинания — то теперь всё кончено, теперь это конец…              Её тело, маленькое и такое сломленное, прижимается к коленям. Гермиона давится, кашляет, пока её собственное тело сдаётся. Она впивается ногтями в землю и приказывает себе дышать. Крепко зажмуривает глаза и умоляет себя взять себя в руки. Недостаток кислорода в мозгу вытесняет сознание к самому краю, и Гермиона пытается закричать, чтобы в лёгкие попал воздух.              Когда чернота за её закрытыми глазами застилает собой её разум, Гермиона с трудом выдавливает из себя:              — Экспекто Патронум.              Из кармана, где лежит палочка, вырывается струйка света и зависает перед её лицом, превращаясь в белого голубя. Птица ждёт, шурша крыльями, и Гермиона, сухими, распухшими губами, произносит:              — Драко.              Голубь исчезает.              Гермиона закрывает глаза, дрожа так сильно, что плечи поднимаются к ушам. Холодный пот делает её ладони липкими, зубы впиваются в губы, и кровь окрашивает её рот.              Она говорит себе, что нужно быть терпеливой, что ему может понадобиться время, чтобы прийти. Драко был невероятно занят, застряв в бесконечных, никому не нужных поручениях и встречах, которыми его заваливает Министерство. Иногда — из-за его испытательного срока, иногда — из-за случайной проверки, которую он обязан пройти. Драко говорил ей, что должен слетать в Париж по срочному вопросу о переводе денег от проданной им недвижимости, и что не вернётся до полуночи. Вызвать его сейчас, несомненно, доставило бы ему неудобства, и, хотя Гермиона ещё достаточно разумна, чтобы упрекнуть себя за это, страх — безмерный, не знающий границ и направления — слишком велик, чтобы желать кого-то, кроме него.              Десять секунд, считает она, одиннадцать, двенадцать…              Воздух трескается.              Тяжёлый удар ботинок о землю, и затем — ладонь на её лице.              Тёплое прикосновение к её ледяной коже.              — Грейнджер.              Гермиона, возможно, заплакала бы, если бы не была настолько растеряна и так недоверчива ко всему, что происходит вокруг.              Голос, теперь уже ближе и такой реальный, повторяет:              — Грейнджер.              Гермиона снова зажмуривает глаза, боясь, что если она посмотрит, то не найдёт его, и всё станет ещё хуже.              Драко тихо ругается, и она чувствует его дыхание на своей щеке и виске, смывающее часть её паники, когда он опускается рядом с ней.              — Что с тобой случилось?              — Я не могу, — хрипит она. Челюсть онемела, язык, словно чужой во рту. — Я не могу войти внутрь.              Гермиона чувствует, как Драко мягко разворачивает её за плечо, чтобы она лежала на боку, лицом к нему.              — Я могу отвести тебя внутрь…              — Нет! — вскрикивает она и вслепую хватается за него. Её рука обхватывает изгиб его предплечья, дёргая его к себе. Другая рука Драко опускается на землю возле головы Гермионы, удерживая равновесие. — Они здесь, Драко. Они здесь.              Повисает тяжёлая тишина.              — Грейнджер, — говорит Драко спустя мгновение, — здесь никого нет.              Гермиона может только покачать головой.              — Грейнджер, открой глаза. — Он убирает волосы с её лица. — Посмотри на меня. Пожалуйста.              Гермиона пытается и морщится. Сквозь туман в глазах она различает сияние его волос, чёткую линию его нижней губы. Его глаза скрыты в темноте.              — Здесь никого нет, — повторяет он.              Руки Драко скользят под её плечи, поднимая её с земли и прижимая к себе. Его объятие — крепкое и тёплое. Безопасное.              — Они следили за мной, Драко, — хрипло выдыхает Гермиона. — Я не могу… я не могу войти внутрь.              — Позволь мне проверить, хорошо? Позволь мне пойти и посмотреть для тебя…              Гермиона цепляется пальцами в ткань его рубашки.              — Нет! Драко… я не могу туда войти. Пожалуйста, ты должен увести меня. Они нашли меня, и мне больше некуда идти. Я не могу быть здесь…              Она чувствует, как его другая рука проходит под её коленями, и затем он поднимает её, отрывая от земли. Её голова падает на его грудь, и он крепче прижимает её к себе. Через пол секунды они аппарируют. Гермиона едва успевает ощутить головокружительный вихрь, прежде чем они вновь оказываются на месте.              — Я сейчас опущу тебя, Грейнджер, — тихо говорит Драко у её волос, и она кивает, уткнувшись в него.              Драко держит её у груди ещё мгновение, сжимает один раз, прежде чем осторожно опускает. Руки Гермионы, обвившие его шею, неохотно опускаются, и она моргает, пытаясь понять, куда он её перенёс.              Только когда сердце начинает биться медленнее, дыхание становится ровным и свободным, её разум вновь способен работать.              Это небольшое помещение — квартира, понимает Гермиона с удивлением. Почти пустая, только набор роскошных тёмно-зелёных диванов рядом с горящим камином. Коридор ведёт в единственную, вероятно, спальню, а с места, где стоит Гермиона, видна кухня с серой плиткой и мраморными столешницами. Ни одной фотографии.              Она смотрит на Драко.              — Ты здесь живёшь.              Драко трёт пальцем висок.              — Да.              — И у тебя есть соседи?              Кажется невероятным, что он согласился жить рядом с обычными людьми.              Драко опускает взгляд в пол. Бормочет:              — Всё здание принадлежит мне.              Не впечатлённая этим признанием, Гермиона снова оглядывает квартиру. Драко говорил ей, что больше не живёт в поместье. Использует его только для вечеринок каждое воскресенье, как галочку в списке требований его испытательного срока.              Место безупречно, её отражение видно в отполированном мраморном полу.              Гермиона думала, что чистота у него — привычка, клиническая в своей точности, но теперь понимает, что это нечто сакральное. Импульс чего-то божественного. Или необходимость, через которую он может очистить себя.              Она бродит по комнате.              — Почему ты никогда не приводил меня сюда?              Квартира напоминает его палатку, в которой Гермиона однажды была: пустая и строгая, лишённая каких-либо признаков того, что вещи действительно принадлежат ему. Но потом Гермиона всматривается внимательнее и видит его в раскрытой книге, оставленной на нужной странице, чтобы знать, где он остановился. Над камином висит картина с широкими, мрачными мазками, которую Гермиона не узнаёт, но подозревает, что это одна из любимых Нарциссы.              Драко держится позади, пристально наблюдая за ней, пока она изучает его вещи.              — Наверное, я просто всегда думал, что ты будешь чувствовать себя комфортнее среди своих собственных вещей. — Его губы дёргаются, когда он тоже оглядывается, чуть поморщившись от увиденного. — Здесь не совсем… уютно.              Гермиона бросает на него взгляд.              — Но это твой дом.              — Если по определению это место, где я живу… тогда да.              Возможно, никакое место никогда не станет для него настоящим домом.              — Я тебя побеспокоила? — тихо спрашивает Гермиона, возвращая глаза к картине. Она вдруг чувствует себя глупо из-за своей чрезмерной реакции. Вне той обстановки часть её теперь может признать правду о том, что её поглотило. Позвать Драко, будто он обязан явиться по первому её зову, было безрассудно, особенно учитывая важные дела, которые требовали его присутствия. — Я отвлекла тебя от чего-то важного?              — Нет, — быстро отвечает он. — Ничего важного.              Драко переминается с ноги на ногу, и Гермиона понимает, что он собирается спросить следующее.              — Грейнджер…              — Можно я пойду спать? — перебивает его Гермиона, не давая ему сказать больше. — Я очень устала.              Драко изучает её, и она полностью отворачивается, делая вид, будто увлечена названием книги. В конце концов Драко сдаётся, и Гермиона следует за ним по коридору.              В его комнате тот же порядок. Кровать идеально заправлена, простыни, наверняка импортные, натянуты по углам и без единой складки. Но здесь ещё несколько его следов. Стопка книг известных ей авторов на прикроватном столике. На полке — его чёрный блокнот, края страниц которого испачканы свежими брызгами чернил. А под полкой стоит мольберт с несколькими мазками на холсте — началом картины.              Гермиона садится на край кровати. Её тело, теперь справляющееся со спадом после выброса адреналина и страха, ужасно истощено. Онемевшее и тяжёлое, словно Гермиона сделана из холодного камня, а не из плоти и крови. Гравитация тянет каждый её дюйм с весом миллиона солнц, и Гермионе не остаётся ничего, кроме как поддаться.              Глаза Драко опускаются к ссадинам на её коленях, где кровь уже засохла, и его губы кривятся в недовольной гримасе. Он открывает рот, но Гермиона глухо спрашивает:              — Ты будешь спать со мной?              Она чувствует, как он колеблется у дверного проёма.              — Мне лучше лечь на диване снаружи…              Гермиона поднимает взгляд от пола.              — Почему?              — Думаю, тебе, возможно, нужно немного…              — Мне не нужно пространство.              — Ты устала, Грейнджер. Я только помешаю тебе.              — Я позвала тебя, — говорит она, — потому что хотела тебя.              Драко подходит к ней, и Гермиона молча наблюдает, как он опускается, чтобы посмотреть ей в глаза. Он кладёт руки по обе стороны её головы.              — Ты в безопасности здесь, Грейнджер. Я обещаю, что ты в безопасности.              — Я знаю, — говорит она, и действительно верит в это.              Драко всматривается в её лицо.              — Ты выглядишь так, будто…              Гермиона наклоняется вперёд и прижимает губы к его губам, обрывая то, что он хотел сказать о её ухудшающемся состоянии. Его дыхание сбивается, и она скользит руками по его торсу и к вороту его рубашки. Притягивает его ближе, и Драко легко поддаётся.              Гермиона сильнее прижимается к его губам и со вкусом настойчивости и жгучей потребности проникает языком. Драко тихо стонет, и Гермиона чувствует, как этот звук оседает в ней, заполняя пустоту. Это заставляет её тянуться к нему ещё сильнее. Когда она сцепляет руки у него за шеей, прижимаясь к нему с такой силой, что у неё перехватывает дыхание, Драко пытается отстраниться, несмотря на сопротивление собственного желания, которое Гермиона чувствует так же сильно, как своё.              — Грейнджер, — говорит он ей в губы, — ты плохо себя чувствуешь.              — Тогда сделай так, чтобы мне стало лучше, — шепчет она.              Драко отвечает на её поцелуй, подчиняясь её приказу. Но уже в следующую секунду он снова качает головой, осознавая, что именно делает.              Их губы разъединяются, контакт прерывается, и Гермиона издаёт нетерпеливый звук.              Он прижимает свой лоб к её, его кадык дёргается. Драко пытается взять себя в руки, прежде чем произнести:              — Не так, Грейнджер.              Гермиона полностью отстраняется от него, не сказав больше ни слова. Она ложится поверх простыней и отворачивается на бок, от Драко. Закрывает глаза, когда слышит, как он поднимается на ноги. И всё ещё молчит, когда он снимает с неё обувь — по одной — и вытягивает простыни из-под неё. Его пальцы задерживаются на её плечах на мгновение, когда он укрывает её одеялом, но Гермиона не поворачивается.              Когда дверь открывается и затем закрывается за ним, Гермиона остаётся лежать неподвижной, её губы сжаты.              За закрытыми глазами она видит жёлтые мигающие глаза.              Ждущие, ждущие, ждущие.

***

      — Есть ещё определённые действия, которые ты можешь предпринять, — объясняет Хира, когда Гермиона ставит перед ней кружку с дымящимся паром.              — Какие вызовут наименьший протест и сопротивление?              Гермиона садится на стул напротив. Обхватывает рукой кружку, не обращая внимания на жар, проникающий через керамику.              — Ты должна рассказать свою историю, Гермиона. Взять под контроль повествование и показать миру, кто ты есть, независимо от протеста или сопротивления. Ты — настоящий, живой человек, который страдает из-за их слов, и они должны это знать.              — И каким образом я должна это сделать, чтобы мои слова не обернули против меня?              — Гнев продаётся. Как и истерика. Именно это и происходит сейчас, так почему бы не использовать это в своих интересах?              Горько, Гермиона бормочет:              — Это не закончится, пока мы не доберёмся до источника.              — Тогда, возможно, мы сможем договориться с Арчибальдами.              Гермиона рассказала Хире раньше, что, по её мнению, делают Арчибальды, и Хира поддержала её в том, чтобы предпринять действия так или иначе. По словам Хиры, несмотря на то, что затрагивать людей из круга Арчибальдов, да ещё и бросать им вызов, — практически приглашение к катастрофической нестабильности, она верила, что в свободе есть что-то, что можно выиграть.              — Ничего из того, что они хотят, я им не отдам. — Гермиона смотрит в чашку с чаем. — Я просто не хочу больше быть заголовком, Хира. И особенно не хочу, чтобы Драко был втянут в это только потому, что на первой полосе есть свободное место, а его имя — самый удобный вариант.              Хира тянется через стол и берёт руку Гермионы, сжатую вокруг кружки, в свои ладони.              — Что бы ты ни захотела делать дальше, Гермиона, я рядом. Если тебе нужна команда юристов — мы это устроим, но если хочешь только меня, то конечно, конечно, я сделаю всё.              — Как долго, по-твоему, мне ещё нужно доказывать свою ценность людям? Показывать, что я раскаиваюсь за преступление, которого не совершала?              — Столько, сколько они посчитают нужным, — говорит Хира с сожалением. — Но начинать нужно с твоих друзей. Если Гарри Поттер, самый любимый человек в стране, сможет сказать…              — Я уже просила, — говорит Гермиона, отодвигая кружку. — И потом, я больше не хочу втягивать в это никого.              Хира будто хочет что-то на это ответить, но передумывает, уловив выражение лица Гермионы. Она сжимает губы, размышляя, делает глоток чая и ставит кружку.              — На днях моя племянница сказала, что хочет стать журналисткой. Теперь меня так и тянет сказать ей выбрать что угодно другое после всего этого. Всё это — одна лишь притворная игра и манипуляции, и я бы предпочла, чтобы она занималась чем угодно, только не этим.              — Нет, — Гермиона качает головой, — нам всё ещё нужны люди, готовые рассказывать наши истории, Хира. Нужны те, кто способен увидеть правду и выбрать доброту ради самой доброты.              Хира дарит ей грустную улыбку.              — Но он ведь заботится о тебе, да?              — Больше, чем я заслуживаю, — тихо говорит Гермиона. Она бросает взгляд через плечо Хиры на коридор, ведущий в спальню Драко. Он ушёл сегодня утром на очередную встречу, выглядя напряжённым из-за чего-то. Драко ничего не рассказал, когда Гермиона спросила, но она предположила, что это из-за неё или из-за чего-то, что она ему сделала.              Её желудок сжимается при этом воспоминании. Прошло несколько дней с тех пор, как она впервые пришла сюда, и кажется, что, несмотря на то что они буквально рядом каждую минуту, между ними растёт длинная и тёмная пропасть.              Драко пытается дать ей пространство, дать ей место, чтобы она могла заниматься своими повседневными делами без его вмешательства, и во всём виновата Гермиона, потому что она позволяет дистанции расти, замыкаясь в себе только потому, что так проще. Она болезненно осознаёт, что именно этого все и добиваются для них, но Гермиона также не видит другого способа справиться со своим рассыпающимся сознанием. Она беспокоит его, и поэтому тоже отстраняется, потому что всё, чего Гермиона по-настоящему хочет для Драко, — чтобы у него был хоть один миг покоя, принадлежащий только ему.              — Ну, по крайней мере, он наверняка усилил защитные чары, — замечает Хира. — Я едва смогла пройти через камин, когда ты попросила меня прийти.              Гермиона хмурится.              — Что ты имеешь в виду?              Хира пожимает плечами.              — Меня заставили заявить о своём намерении перед тем, как пройти через защиту.              — Намерение? — повторяет Гермиона, поражённая этим словом.              Хира кивает.              — С моей кровью… только капелька, не волнуйся! Просто маленький укол, правда, — быстро добавляет она, заметив шок на лице Гермионы. — Это совсем не больно, и это произошло только после того, как я заблудилась в каминной системе. Было ощущение, будто я дважды вернулась к себе домой, прежде чем меня наконец перенесло сюда. А пространство между первой точкой и следующей… было странным. Будто я висела в воздухе, и что-то проникало прямо в мой разум. Его защитные заклинания не похожи ни на какие другие, а я много лет преподавала в Хогвартсе, и ты знаешь, насколько серьёзно там относятся к безопасности.              — Я не знала. — Гермиона смотрит на стены новыми глазами, будто может увидеть невидимые границы, которые Драко установил. — Я даже не заметила, что он что-то сделал.              — Не удивлюсь, если это магия крови, — замечает Хира, беря печенье с подноса, который Гермиона поставила перед ней. — Но для того, чтобы она держалась, нужна сила магии, которой я никогда раньше не видела. И много крови.              Гермиона бледнеет.              — Я никогда не видела ничего подобного, — продолжает Хира. Она макает печенье в чай и откусывает. — Интересно, откуда он взял эту идею, потому что иметь такой замок и ключ — это просто удивительно.              — Я знаю точно откуда, — шепчет Гермиона.              Когда Драко возвращается позже тем вечером, на его лице заметны следы усталости, Гермиона подходит и берёт его за руку, прежде чем он успевает что-то сказать. Она разворачивает его ладонь и смотрит вниз. Знакомый бледный рваный шрам, отражение её собственного, пересекает его кожу. Гермиона отпускает одну руку и берёт другую.              Драко позволяет ей провести этот осмотр, молча принимая происходящее, пока Гермиона переворачивает и эту ладонь, и вот он: новый, бледно-розовый шрам, неровно и плохо заживший, уродует его руку.              — Как давно? — Её тело холодеет при виде этого.              Драко пытается забрать руку, но Гермиона не отпускает.              — Это не важно, Грейнджер.              — Для меня важно.              — Но это ничего не меняет.              — Ты сделал это из-за меня?              Его молчание — это и есть ответ, и Гермиона отступает, его рука выскальзывает из её пальцев.              — Я хочу, чтобы ты прекратил это делать.              Она даже не знает, когда у него было время на это. Но Гермиона была настолько выбита из колеи, когда впервые пришла к нему домой, что вполне могла не заметить этого вовсе. А тот факт, что она не покидала его квартиру уже несколько дней, тоже лишил её возможности почувствовать защитные чары самой.              Несмотря на очевидную усталость, он резко говорит:              — Этого не будет.              — Это забирает у тебя кровь, Драко, — восклицает Гермиона. — Я не позволю тебе истекать кровью из-за меня! Ты должен перестать использовать магию крови, у которой нет предела тому, какой долг она потребует.              — Я прекращу, — шипит он, — когда ты прекратишь просыпаться среди ночи в ужасе, потому что решила, что скрип труб означает, будто кто-то пробрался в дом. Или когда ты перестанешь кричать во сне из-за кошмаров, с которыми я ничего не могу сделать.              Щёки Гермионы вспыхивают. Она даже не знала, что кричит по ночам. Не знала, что он просыпается из-за неё. Она ещё и удвоила дозу зелья для сна, чтобы засыпать легче и быстрее.              Гермиона тихо говорит:              — Я не хочу этих защитных чар, Драко.              — Они никуда не исчезнут, пока ты в безопасности и пока ты не почувствуешь себя в безопасности.              — Этого может никогда не случиться.              Драко проходит мимо неё.              — Тогда хорошо, что у меня достаточно крови на всю жизнь.

***

      Гермиона наблюдает за тем, как она тянет кожу между ногтями указательного и большого пальцев. Мучительно медленно она растягивает ранку размером с капилляр и тянет — точное и отработанное движение руки. Кожа сразу же начинает сочиться, освобождаясь от ограничения, и Гермиона чувствует жжение, похожее на порез бумагой.              Гермиона позволяет этому охватить её, чтобы наконец прорваться сквозь оцепенение и почувствовать что-то настоящее. Она переходит к следующему пальцу на руке и снова тянет — заноза в плоти, кровь, тёмно-красная, словно нечто с сердцем, что всё ещё бьётся.              Её внимание сосредотачивается на этом конкретном моменте, где появляется доказательство её существования. Её нервы всё ещё работают, а это значит, что Гермиона способна чувствовать. Её сердце всё ещё качает кровь, значит, кислород движется по ней. Она — не просто тело, выполняющее действия по инерции. Гермиона жива даже тогда, когда ей кажется, что это не так.              Она снова думает о письмах. Скапливающихся в её таунхаусе, нераспечатанных, множащихся.              Злых. Грустных. Разочарованных.              Однажды в письме одна мать написала Гермионе, что назвала свою дочь в её честь два года назад. Теперь она жалела об этом.              Я жалею, что когда-то хотела, чтобы моя дочь была похожа на вас.              Глаза Гермионы жжёт, когда она оттягивает кожу чуть сильнее, чем нужно. Кровь капает с её пальца на пол, разбрызгиваясь по магически подогреваемой плитке. Гермиона прикусывает язык, чтобы не сорвалось ни звука, и вынуждена остановиться, собраться и уступить боли.              Когда боль проходит, Гермиона утомлённо трёт глаза и моргает, пока зрение не проясняется.              Она облизывает сухие губы, её рот на вкус — наждачная бумага и медь, и начинает заново.              Машет палочкой над кровью, когда заканчивает, и вытирает пол. Моет руки под краном и открывает дверь.              Драко слышит её шаги и спрашивает, не голодна ли она.       

***

      А что, если… и что тогда?              Гермиона должна исправить всё это своими руками. Потому что из-за её рук мать и отец остались без ребёнка, а их воспоминаний о том, что было когда-то, не стало. Потому что из-за её рук, её губ, её дрожащих конечностей мальчик, потерянный и одинокий, снова стал тем, кого нужно уничтожить. Люди, которых она любит, смотрят на неё с болью, сожалением. Гермиона была неосторожна, ослеплена любовью. Она жестока и холодна, но что ещё она может дать сейчас? Её кровь ледяная, она не циркулирует. Своё сердце она уже отдала… помните ту пустую клетку в её груди? Так что же ещё? Гермиона должна найти решение, ответ на все эти вопросы. Она умная, она самая блестящая в своём поколении. Ей нужно вернуться к своим книгам, к своему прошлому, листать страницы и вдумчиво изучать надписи на полях. Это головоломка, ей нужно только вовремя решить эту одну задачу, и всё остальное пойдёт как по маслу. Ещё одна вещь. Есть ещё одна вещь, которую она может отдать. Возьми нож и медленно, от виска к затылку, проведи острую, тонкую линию. Не дрожи, потому что это хрупкий орган. А потом, вот, забери и её разум. Он всё равно никогда не принадлежал ей.               если о ней больше нет воспоминаний, значит она забыта и никогда не существовала.              Однажды Гермиона взяла палочку, направила её на своих родителей и, как гнусная воровка, украла их воспоминания. Затем, много дней спустя, она направила ту же палочку на мальчика, нет, не на мальчика с серебристыми волосами и греховными губами, а на мальчика с грязным видом и сломанным, окровавленным носом. Мальчика, которого она не узнала, потому что он был моложе и сидел с другими детьми Слизерина. И, по правде говоря, единственной причиной, по которой Гермиона когда-либо смотрела на этот стол, был мальчик с серебристыми волосами и греховными губами. (Конечно, она смотрит на него и сейчас, но тогда этот взгляд не означал того же, что и сейчас). Гермиона направила на него палочку, когда он опустился на колени перед ней, с пустыми глазами ягненка, смотрящего в глаза мясника, и почти прошептала слова. Она могла бы, она должна была бы это сделать, потому что у неё была причина. Она была из Света, а он был из Тьмы, той, что хотела убить Гарри, её друзей, весь мир. Всё можно было оправдать в зависимости от того, кто держал палочку. Итак, слова были у неё на языке, ещё секунда, и зеленый свет вырвался бы из её палочки, Авада... Затем мальчик умер по своей воле и ускорил время, от ран, нанесённых другой рукой, и истёк кровью, как туша, и слова остались навсегда непроизнесёнными на её устах, оскверняя её язык и распространяя яд по всему телу.               если он убийца, то и она тоже.              Гермионе нужно закрыть глаза и не проснуться.              С ней покончено.              С ней покончено.              если она не проснется, то эта боль перестанет быть реальностью, и всё это наконец закончится.

***

      В бульварной газете под названием «Зачарованная таверна и ночные беседы для ведьм» выходит статья.              Заголовок гласит:       

Гермиона Грейнджер: расшифровка пути Золотой Девочки по жизни и миру.

             Это выставочный материал, написанный Чжоу Чанг, в котором подробно описаны моменты из жизни Гермионы — от её школьных лет в Хогвартсе до последнего ужина, который Гермиона разделила с Чжоу перед отъездом в Марокко.              Гермиона читает статью целиком, и, добравшись до конца, понимает, ради какой цели она была написана. Статья изысканно сформулирована — Чжоу идеально передаёт свои обиды на Гермиону и на ту привилегию, которая была ей предоставлена. Этот анализ высокомерия Гермионы и полного отсутствия смирения и заботы о друзьях и волшебниках Британии настолько тщателен, что Гермиона сама невольно начинает склоняться к такой характеристике.              «Она права», — думает Гермиона. — «Я в точности такая».              Чжоу перечисляет всё, что Гермионе давалось так легко за то, что когда-то были вынуждены делать все. Участие в войне не означало, что Гермиона заслуживала сияния Золотой Девочки, особенно когда другие потеряли гораздо больше, чем она. Несправедливо, что Гермиона теперь отворачивается против тех, кто дарил ей любовь и великодушие.              Гермиона не чувствует ни капли обиды. Она лишь желает, чтобы Чжоу спросила её прежде, чем писать правду о том, как Гермиона отправила своих родителей прочь, словно их можно было упаковать и заставить исчезнуть. Её родители не заслуживают быть втянутыми в битву дочери, которой для них больше не существует — и это, кажется, её единственная претензия к Чжоу и статье.              Гермиона перечитывает текст снова и снова, и затем, после третьего прочтения, поджигает газету.              Смотрит, как пламя превращает её имя в пепел, не оставляя ни малейшего следа.       

***

      Ночью, погружённая в беспокойный сон, Гермиона чувствует, как Драко проводит пальцами по её торчащим ключицам. Его руки откидывают её кудри с щёк, затем ладонь ложится ей на лоб, проверяя, нет ли лихорадки, что могла бы объяснить её ухудшение.              Драко делает это часто, когда думает, что Гермиона крепко спит. Осматривает её тело так, будто она может исчезнуть прямо у него на глазах, и ему нужно знать, сколько времени осталось, прежде чем это случится.              Он бережно берёт её руку и перебирает пальцы, чтобы увидеть, где она снова разодрала кожу; снимает пластырь, который она намотала вокруг пальцев в жалкой попытке остановиться. А в те дни, когда Гермиона была недостаточно осторожна или забыла залечить себя, Драко тихо, без какого-либо протеста или упрёка, достаёт палочку и делает это за неё. Сшивает разорванную кожу.              И всё это время Гермиона будет смутно думать: «Я собираюсь остановиться», но она во сне или блуждает где-то рядом со сном, и слова остаются невысказанными ещё один день.              Гермиона причиняет ему боль, но она также отчаянно пытается почувствовать хоть что-то, что угодно, если это уже не может быть жизнью.       

***

      Сания присылает письмо, в котором говорит, что Министр начинает терять терпение из-за отсутствия продуктивности со стороны Гермионы, и спрашивает, может ли она чем-то помочь ускорить процесс.              Гермиона собирает свои вещи, все папки и книги, и ищет место, где ей можно было бы поработать.              Когда она проходит сквозь пламя камина, Гермиона осознаёт, что назвала адрес Джинни.              Она понятия не имеет, почему из всех мест оказалась именно здесь, особенно после того, как Молли довольно ясно дала понять, чего ожидает от Гермионы. Но, возможно, Гермиона здесь именно из-за слов Молли, и ей кажется, что нужен какой-то заключительный момент, финал большого представления, где она сможет уйти и наконец почувствовать завершённость. Возможно, её разум просто вернулся к тому варианту, который Гермиона часто выбирала раньше, сталкиваясь с горой незаконченной работы. А может, всё проще, и она выбрала именно это место, чтобы Драко не увидел, как она срывается.              Джинни, как и следовало ожидать, удивлена, когда выходит из кухни и видит Гермиону, прижавшую сумку к груди. Её глаза расширяются, губы складываются в «О», и Гермиона хрипло произносит:              — Мне просто нужно поработать.              Джинни медленно кивает, её лицо всё ещё застыло где-то между растерянностью и недоумением. Не говоря больше ни слова, Гермиона идёт по коридору, который знает как свои пять пальцев, и входит в кабинет Джинни. Притягивает стул к столу. Кабинет заполнен медалями по квиддичу и сувенирами с игр за последние годы, фотографиями гордой победившей команды, и Гермионе приходится сдвинуть маленький золотой трофей в форме метлы, чтобы разложить свои вещи.              Часы проходят, и сон тянет её веки вниз. Гермиона лишь наполовину осознаёт, что нужно послать записку Драко о том, где она находится, пока она покачивается между дремотой и бодрствованием. По ту сторону двери кабинета Гермиона слышит начало обеда, затем ужина, приглушённые голоса Джинни и Луны. Луна в какой-то момент заглядывает через дверь, и Гермиона может только поднять глаза, когда её имя тихо произносят. Луна ярко улыбается, но в её глазах читается беспокойство, когда она замечает беспорядок на столе. Гермиона пытается ответить улыбкой, но вместо этого снова склоняется над кипой бумаг.              День сменяется ночью, голова Гермионы падает, а тело вздрагивает, выдёргивая её из сна каждые несколько секунд, пока тело наконец не сдается и Гермиона окончательно проваливается в сон.              Наступает утро, и из-за отсутствия зелий в висках пульсирует головная боль. Гермиона игнорирует её и вновь принимается за работу.              Так проходят два дня, и по ходу этого времени её разум сам собой начинает уходить в окклюменцию. Почти непроизвольное отступление вглубь себя; пассивное погружение в пустоту. Легко, как надеть маску, и туманно, как в тропической дымке.              Её сознание раскалывается надвое, отделив реальность её разума и реальность её тела.              Гермиона ходит по своему стеклянному дому, проверяя и перепроверяя ручки и двери, как делает всегда. Бродит по комнатам и убеждается, что большой плющ в комнате Драко надёжно держится на стенах и продолжает расти. Поднимается по лестнице и выглядывает из окна своей детской спальни, где замечает себя, на десятилетия моложе, качающуюся снаружи на качели из шины под огромной ивой.              Снова и снова Гермиона повторяет движения — путь, знакомый ей так же ясно, как морщинки у её глаз. Двери, комнаты, лестницы. Шум океанских волн и терпеливый, выжидающий гул дома под её ногами.              Позади Гермионы открывается дверь, и на пороге стоит Джинни. Её рыжие волосы потускневшие, контуры лица колеблются, то проявляясь, то исчезая, как дым.              Гермиона?              Голос Джинни эхом разносится вокруг, будто они стоят посреди пустой камеры.              Температура вокруг понижается. Дыхание Гермионы клубится облаком пара.              За Джинни появляется Луна, её маленькое тело полупрозрачное и белое, как у привидения.              Гермиона, ты в порядке?              Пустота зияет перед ней, стекло стен становится ледяным, сосульки свисают вниз с потолка.              Её как-то предупреждали об этом. О том, что если зайти слишком глубоко в окклюменцию, можно больше никогда не выйти.              Гермиона тихо разворачивается и продолжает идти.              — Нам стоит что-то сделать? — спрашивает Луна. Её голос повторяется и растягивается вокруг Гермионы, как отражение в зеркале.              За пределами стеклянного дома, там, в её разуме, где существует её тело, она ощущает их руки на своих плечах. Джинни трясёт её, и стеклянный дом вздрагивает один раз, прежде чем снова выровняться.              — Я не… — говорит Джинни, — …я не знаю, что делать.              Глаза Гермионы быстро двигаются за закрытыми веками, её сердце бьётся смертельно медленно. Она ходит взад и вперёд по коридорам, проверяя ручки, заглядывая в комнаты, убеждаясь, что всё так, как должно быть.              Она осознаёт только, что голоса исчезают.              И тогда Гермиона бежит.              Холод проникает в её дыхание, вены, кости. Колени протестуют, цепенеют, когда их пронзает мороз.              Вниз, вниз, вниз по лестницам своей стеклянной крепости Гермиона несётся, цепляясь за стены, поворачивая, спускаясь по спирали. Она бьёт ладонями в двери, кричит: выпустите меня.              Всего секунды назад она проверяла, что двери заперты, а теперь её сознание охвачено безумной паникой. Ужас быть покинутой, страх одиночества и брошенности заполняют её.              Выпустите меня.              Но её крик исчезает, не успев вырваться наружу.              Выпустите меня. Выпустите меня.              Океан за стенами ревёт, и кулаки Гермионы становятся кроваво-красными от ударов по каждой двери коридора. Движимая силой, не подвластной ей, Гермиона отталкивается от очередной двери и снова бросается вниз по лестнице.              И вдруг вода касается её ступней, просачивается через углы стен, стекает по полу, наполняя пространство.              Она утонет.              Она уже тонет.              Это почти смерть, она так близко к неизвестности, так близко к самому ядру земли, что исчезнет навсегда.              Пройдёт лишь немного времени, прежде чем вода достигнет её плеч, её рта, и теперь уже никто не сможет вывести её наружу…              Грейнджер.              И именно этот голос, звук её имени на чужом языке, заставляет её сердце замереть. Он вытаскивает её из глубин воды ближе к поверхности, где солнечный свет мелькает прерывистыми лучами.              Гермиона поднимает взгляд, будто сможет увидеть того, кто теперь зовёт её сквозь стеклянный потолок. Она не видит ничего, кроме черноты.              Её тело дрожит, холод проникает во всё тело. То, что она искала, больше не имеет значения.              Шёпот прикосновения, ладонь на её лице.              — Грейнджер, ты должна выйти сейчас.              Гермиона закрывает глаза, по её спине скользит тёплая волна.              — Это ошибка, — рычит голос Джинни откуда-то. — Мне не следовало…              Порыв резкого холода по щеке, а затем прикосновение горячего дыхания у её замёрзших, посиневших губ.              Дыхание Гермионы срывается, невидящие глаза моргают, глядя теперь в бурлящую, манящую тьму.              — Грейнджер, — шепчет Драко, — вернись ко мне.              А затем его губы, несомненно знакомые и такие, такие тёплые, мягко прижимаются к её, нежно, как вернувшееся воспоминание, как разговор, начавшийся снова после долгих лет мрачного молчания, и стеклянный дом разлетается на миллион осколков.              Кристаллы, мелкие и острые, сыплются вокруг неё, и глаза Гермионы распахиваются с резким вдохом.              Мгновение спустя она судорожно выдыхает, рыдая, словно вырывается сквозь толщу воды, выныривая на другой стороне. Гермиона жадно хватает воздух. Она была слишком далеко, слишком глубоко в бездне, и возвращение было грубым и жестоким, — полное потрясение для тела и разума.              Сразу же руки обхватывают её, словно кокон, спасательный круг, за который она цепляется с отчаянностью, которую сама не понимает. Гермиона не знает, кто держит её и поднимает, но сопротивляется этим рукам, прижимаясь щекой к груди. Она слышит, как её имя повторяют снова и снова, но ни одна связная мысль не способна избавить её от уже начавшейся паники.              — Грейнджер, — слышит она, — Грейнджер, перестань двигаться…              И вдруг — поток воды обрушивается на неё, и Гермиона вскрикивает от неожиданности. Вода тёплая, но Гермиона захлёбывается, кашляет, и рука осторожно отводит её чуть в сторону от прямой струи, пока её трясёт.              Шок от настоящей, реальной воды противодействует нарастающей панике, и Гермиона затихает.              Она моргает, часть бреда смывается под струями душа, и Гермиона различает очертания его лица. Передняя часть его рубашки тоже мокрая, прилипшая к бледной коже. Его черты искажены тем, что может быть только тревогой, но его взгляд — всегда всегда такой острый и проницательный, — теперь заменён чем-то нечитаемым.              Гермиона насквозь мокрая, одежда прилипла к коже, но она запрокидывает голову назад и снова закрывает глаза под струями воды, падающими на её лицо. Позволяет теплу хоть немного растопить лёд.              За спиной Драко, у входа в ванную, Джинни и Луна, обнявшись, с ужасом наблюдают за происходящим. Гермиона встречается глазами с Джинни и медленно моргает, когда та прикрывает рот дрожащей рукой, а в глазах появляются слёзы. Луна что-то шепчет ей на ухо, и Джинни качает головой, но когда Луна мягко тянет её прочь, бормоча что-то, чего Гермиона уже не может разобрать, Джинни позволяет увести себя.              Охваченная изнеможением, какое она никогда прежде не испытывала, Гермиона склоняет голову к плитке.              В тишине ванной слышно только журчание воды. Собственное же молчание оглушительно.              Едва различимым голосом Гермиона произносит:              — Они ненавидят тебя.              Драко молчит меньше секунды.              — Да.              Гермиона закрывает глаза.              — Но меня они ненавидят больше.              И сказать на это нечего.              Убедившись, что она больше не застряла в той неизвестности, Драко выключает воду и осторожно достаёт её из-под крана.              Последствия окклюменции действуют как успокоительное. Гермиона может лишь молча сидеть и смотреть, как Драко перемещает её, делая всё без палочки. Он усаживает её на край ванны, вытирает полотенцем её волосы и снимает мокрую одежду, чтобы заменить её тёплой, которую принесла Луна. Драко поднимает её руки и аккуратно надевает на неё свитер и затем штаны, высвобождая её кудри из-под ткани.              Гермиона чувствует тяжесть его взгляда на своём лице, но всё это время её глаза устремлены на стену за его спиной. Она смутно замечает трещину на плитке. Маленький скол, похожий на молнию.              Её снова поднимают на руки и несут в комнату, которую она не может вспомнить, и опускают на мягкую кровать.              Гермиона, чувствуя себя пьяной от истощения, может только смотреть, как Драко отходит от неё, его руки задерживаются на её плечах всего на секунду, как раз в тот момент, когда Джинни и Луна вбегают в спальню. Луна быстро забирается на кровать, устраиваясь позади Гермионы, её подбородок опускается на плечо Гермионы.              Драко внезапно выглядит неловко, стоя посреди спальни, его руки приподняты, словно они больше не знают своего предназначения, теперь, когда оторваны от Гермионы.              Сон — неудержимая сила, и зрение затуманивается, конечности тяжелеют. Глаза Драко останавливаются на Гермионе, и то странное, непонятное выражение снова появляется на его лице.              Останься, хочет сказать Гермиона, но не может произнести ни слова.              — Это всё твоя вина, — шипит Джинни Драко, и он отступает прежде, чем она задевает его плечо. Джинни откидывает одеяло и прижимается спереди Гермионы, её рука обвивает талию. Девушки удерживают её в объятиях, словно хрупкую фарфоровую куклу.              Это неправильно, думает Гермиона. Я не хочу этого.              Но это слишком много и слишком мало, и Гермиона наконец погружается в ожидающий её сон.              Лицо Драко растворяется в размытом чёрном пятне у неё перед глазами, как раз в ту секунду, когда она слышит, как он шепчет:              — Я знаю.

***

      Плотная капля крови стекает по верхней губе и по линии рта.              Гермиона поднимает руку и наблюдает, как её отражение вытирает кровь мокрой тряпкой. За ней остаётся размазанный след, окрашивая её бледные губы в красноватый оттенок. Гермиона включает кран и снова смачивает ткань. Проводит ею по губам ещё раз.              Гермиона опускает мокрую тряпку и смотрит на свою кровь на ткани, на кровавые пятна. Тёмные, почти чёрные.              Ясность.              Вот что чувствует Гермиона.              Пора бы уже.              Потому что чем она занималась всё это время? Самоистязанием в качестве покаяния, и ради чего?              Она могла бы никогда не вернуться из окклюменции, если бы не Драко. Потеряла бы всё, лишь бы не поддаться окружающему её огню.              Драко заслуживает большего, и ради этого Гермиона готова отпустить всё.              Она бросает тряпку в раковину и открывает дверь ванной. Идёт прямо в кабинет Джинни и собирает свои вещи, складывая всё в сумку без единой мысли или тени сомнения. На столе — фотография их четверых: Джинни, Гарри, Рона и её самой в Норе три Рождества назад, в одинаковых свитерах, связанных Молли.              Гермиона поднимает рамку и приближает её. Джинни сидит между Роном и Гарри. Гермиона — на краю дивана. На их лицах сияют широкие, яркие улыбки. Гермиона переворачивает рамку, достаёт фотографию, складывает её пополам и засовывает в свою сумку.              Из гостиной доносятся голоса — одни приглушённые, другие и не пытаются быть тактичными. Гермиона идёт на звук.              При её появлении разговоры обрываются.              Гермиона смотрит на лица своих друзей.              Джинни, Луна. Гарри и Рон.              Все они сидят вокруг круглого красного ковра с мрачными выражениями. Не трудно догадаться, о чём, или о ком, они говорили.              И наконец, ярость и возмущение. Семя зародилось где-то глубоко в животе, а затем пустило корни горячих эмоций. Гермиона сжимает руки в кулаки и скрывает их за спиной.              Первая заговорила Луна, мягко улыбаясь ей:              — Как ты себя чувствуешь, Гермиона?              Крики Гермионы из её стеклянного дома всё ещё звенят в ушах, остатки мольбы в её голосе. Она с трудом отвечает:              — Я в порядке.              Джинни откашливается и резко вдыхает.              — Гермиона, мы как раз обсуждали…              — Я бы никогда с вами так не поступила, — перебивает Гермиона, встречаясь взглядом с каждым. Рот Джинни мгновенно захлопывается. — Хочу, чтобы вы знали: я бы никогда не сделала подобного никому из вас. Так друзья не поступают, потому что, что бы ни случилось, какие бы решения вы ни приняли в своей жизни, я была бы рядом. С вами. Несмотря ни на что.              Гермиона задерживается на Гарри дольше, чем на остальных, а затем поворачивается к Рону. Смотрит на него, пока он не отводит взгляд первым.              Голос Джинни дрожит.              — Мы только хотим сказать…              — Я хочу жить, — продолжает Гермиона уверенно, не позволяя себе поддаться разбитому выражению Джинни и напряжению в глазах Гарри. — Я хочу этого очень, очень сильно. Но до Драко я никогда не знала зачем. — Она поднимает подбородок с решимостью. — Я выбираю его, и я выбираю жизнь. Я надеялась, что вы будете со мной, но теперь мне просто всё равно.              — Гермиона, — начинает Гарри, приподнимаясь со своего места.              Гермиона качает головой, поднимая руку, чтобы остановить его.              — Хватит, Гарри. — Её дыхание срывается, когда Гарри смотрит на неё раненым взглядом. — С меня хватит. Просто хватит.              Она снова смотрит на лица своих друзей. Все они постарели за эти годы. Война, затем жизнь, и смешение счастья несмотря на печаль. Это вымотало их, но они старались. Они выросли в оковах и нашли способ жить с этим.              И такие вещи, как эта дружба и эта любовь, со своими корнями и ветвями, тянущимися к облакам, часто заканчиваются трагедией, знает Гермиона. Это никогда не было предназначено для неё, и сколько бы она ни пыталась удержать в руках эту священную, драгоценную вещь, лишь немногим счастливчикам в этом мире удаётся по-настоящему пожать плоды того, чем она может стать.              Но Гермиона имела в виду то, что сказала, и больше не позволит себе быть слабой из-за того, что когда-то дало ей так много.              Больше никогда. Особенно теперь, когда она может думать о следующем годе или о десяти последующих, и впервые не чувствовать страха.              — Я иду домой, — говорит Гермиона и уходит.       

***

      Вернувшись в квартиру Драко, Гермиона замечает, что всё кажется практически неизменным, и именно это застает её врасплох, когда она впервые входит внутрь.              Рука словно смахивает по запотевшему стеклу, открывая настоящую, прозрачную реальность за ним. Повязка снимается после веков блуждания в тумане, рука тянется вперёд, пытаясь различить форму неизвестного.              Вот так ощущается для Гермионы нахождение в этом пространстве после каких-то нескольких дней.              Она проходит по квартире Драко, впервые прикасаясь к его вещам по-настоящему, и понимает, как сильно она скучала по этим частям его жизни, которые он так трепетно подготовил для неё.              На кухне — кастрюли и сковородки, кухонные принадлежности, сверкающие ножи и отражающие свет миски и ложки. Маггловские предметы и тщательно отполированные инструменты, предназначенные для магглов. И ни один из них, как знает Гермиона, никогда не был использован самим Драко. Она сомневается, что он когда-нибудь нашёл бы причину добровольно зайти на кухню ради себя.              А это может указывать только на одну причину, почему всё это находится здесь, в его квартире.              Драко приобрёл всё это ради неё.              Заполнил шкафы и кладовую вещами, которые, как он думал, Гермиона захочет или будет использовать. Теми, что он заметил у неё на кухне, и купил здесь вдвойне. Оставил банки и блюда со вкусами, которые она бы никогда не подумала купить себе из-за их дороговизны — на случай, если однажды она захочет.              Это было до или после того, как она оказалась в этой квартире?              И знал ли Драко всегда, что она придёт рано или поздно, или просто надеялся? Готовился к тому, что считал невозможным, просто на всякий случай?              Желудок Гермионы скручивается от вины.              Всё это, и она ни разу не удосужилась заметить, что он сделал для неё.              В его спальне на её тумбочке стоит стакан наполовину выпитой воды. Её зелья выстроены рядом в том порядке, в котором она их пьёт. Кровать застелена лишь наполовину. Сторона Драко — гладкая, ровная, натянутая, будто по линейке, а на её стороне одеяло ещё наполовину стянуто, подушка смята. Отпечаток её тела всё ещё остался там, где она лежала всего несколько дней назад.              Драко, несмотря на свою скрупулёзную чистоплотность и почти клиническую потребность стирать любые следы присутствия, оставил всё как было, когда она ушла.              Ни одна её вещь не была сдвинута или убрана на место, как он обычно предпочитает.              А что, если?              Эти два слова привели Драко к Гермионе в пустыне, и эти же два слова определяют сейчас саму суть его квартиры.              А что, если она вернётся?              А что, если останется?              Гермиона была настолько слепа и потеряна в собственном разуме, когда единственный стоящий ответ на вопросы, которыми она мучила себя, всё это время был прямо перед ней.              Шелест пламени и оглушительный топот шагов, несущихся по коридору.              Гермиона поворачивается как раз в тот момент, когда Драко, почти скользя, останавливается в проёме своей спальни.              Его волосы растрёпаны ветром, щёки красные от напряжённого бега.              Будто он узнал о её появлении через охранные чары всего несколько секунд назад, и бросил всё, чтобы примчаться сюда.              Его глаза мгновенно находят её, лихорадочно блуждая по всему её телу, не зная, где остановиться, на чём сосредоточиться, и Гермиона понимает, что она действительно до смерти напугала его, если ему нужно столько доказательств, что теперь с ней всё в порядке.              — Ты дома, — выдыхает он, глядя ей в глаза с диким желанием.              Горло Гермионы сжимается. Она его не заслуживает.              Боже, она никогда не заслуживала его.              — Я дома.              Он выглядит так, будто не может заставить себя поверить в это.              Но Драко подходит ближе, тянется к Гермионе, будто его притягивает невидимая нить.              Гермиона сокращает между ними расстояние, и когда она касается его лица, зная, что только это убедит его, Драко закрывает глаза.              — Ты всё ещё холодная, — шепчет он.              — Я не думаю, что это когда-нибудь пройдёт.              Его дыхание касается её пальцев, лежащих на его губах.              — Никогда больше, Грейнджер.              Гермиона тянется вперёд и целует его.              — Обещаю.       

***

      Чайник зашипел, и Гермиона открывает шкаф, чтобы достать две кружки. Она наливает атай сначала в кружку Драко, затем в свою. Бросает сахарные кубики и размешивает напиток, пока они не растворятся.              Она относит кружки в комнату и ставит кружку Драко на его тумбочку, после чего подходит к своей стороне кровати. Откидывает одеяло и залезает под него, протягивая руку к своей книге на прикроватной тумбочке.              Свеча рядом с её кружкой освещает всё мягким золотистым светом, и Гермиона поворачивается на бок, чтобы лучше читать. Из окна доносятся звуки раннего вечера, и хотя шторы здесь тоже задвинуты по её просьбе, сверчков и ночных сов отлично слышно в тишине.              Гермиона перелистывает к отмеченной странице и начинает читать. Она успевает дойти только до второго абзаца, когда говорит:              — Знаешь, я бы предпочла, чтобы ты был здесь, рядом со мной.              — Но тогда я бы пропустил это очень специфическое выражение на твоём лице, когда ты читаешь.              Гермиона поднимает взгляд от книги.              — И какое же это выражение?              Драко прислоняется к дверному косяку, держа руки в карманах.              — Такое, будто у тебя случится аневризма, если кто-то попробует отвлечь тебя, прежде чем ты закончишь главу.              Гермиона закатывает глаза, и Драко ухмыляется. Она возвращается к книге, но снова поднимает взгляд, когда Драко так и не двигается с места.              — Что такое?              Драко пожимает плечами, внезапно выглядя неловко.              Гермиона кладёт книгу себе на колени.              — Что? Скажи мне.              Драко проводит пальцами по волосам, потом обхватывает затылок.              — Я просто… никогда не думал, что увижу, как ты читаешь на моей кровати.              — О… — Тёплая волна разливается по её груди, и Гермиона прикусывает губу, чтобы скрыть улыбку. — Это нормально?              — Больше, чем ты можешь себе представить. — Он делает паузу и наклоняет голову. — Хотя есть куда более предпочтительные вещи, которыми я хотел бы, чтобы ты занималась на моей кровати.              — Ну, — говорит Гермиона, — очень жаль. Я очень увлечена этой книгой.              Она не может вспомнить ни единого прочитанного слова.              Драко хмыкает:              — Думаю, я смогу изменить твоё мнение.              Гермиона краснеет, и, судя по блеску в его глазах, это его забавляет. Драко пересекает комнату несколькими быстрыми шагами и садится рядом с ней на кровать, а Гермиона демонстративно раскрывает книгу. Она поджимает губы и возвращается к абзацу, на котором остановилась, прищурив глаза, чтобы сосредоточиться.              Перелистывая страницу, не прочитав ни одной строки, Гермиона спрашивает:              — Всё ещё то же самое?              — Определённо аневризма.              Гермиона швыряет в него книгу.              Драко ловит книгу в воздухе и смеётся. Он кладёт её на тумбочку и поднимает кружку Гермионы, чтобы сделать глоток.              Это то, что она заметила за ним недавно. Пить из кружки именно в том месте, где касались её губы; поворачивать тарелку, с которой она ест, чтобы следующий кусок достался ему с другой стороны. По его словам, так вкуснее, и можно полноценно насладиться едой, но Гермиона думает, что это просто ещё одна его привычка, связанная с ней. Инстинкт, осознанный или нет, быть вовлечённым в каждую мелочь, которую она делает.              Драко морщится и смотрит в кружку.              — С каких пор ты кладёшь четыре кусочка сахара?              — С тех пор как поняла, что с тем количеством сахара, которое ты пьёшь, ты умрёшь первым. Мне нужно догнать тебя, чтобы не видеть этого.              — Ни за что, Грейнджер, — Драко ставит кружку. — Этого не будет.              — Что? Твоей смерти от передозировки сахаром? — Гермиона улыбается. — Я бы этого не исключала, Драко.              — Нет. — Он качает головой. — Твоей смерти раньше моей.              Прежде чем Гермиона успевает возразить, Драко напрягается. На его лице резко вспыхивает сбивающая с толку ярость.              Гермиона хмурится, видя, как его глаза бегают по стенам вокруг.              — Что случилось?              Но Драко отстраняется, поворачивая голову в сторону коридора.              — Это невозможно.              Он стремительно поднимается и выходит из комнаты. Гермиона быстро сбрасывает одеяло и бежит за ним.              Она находит его застывшим перед камином.              — Драко, что происхо… — Гермиона замолкает, когда Гарри выходит из зелёного пламени.              Гермиона ошеломлённо обходит Драко, её губы приоткрываются от удивления при виде Гарри. Её взгляд цепляется за яркую дорожку крови, стекающую по его левой руке и запястью, исчезающую в рукавах тёмной аврорской мантии. Капли его крови стекают на пол там, где он стоит.              Гермиона пытается подавить инстинкт, чтобы броситься к нему и помочь, залечить рану. Она вспоминает, что нужно заплатить кровью для прохождения сквозь защитные чары, и понимает, что ему потребовалось куда больше, чем тот маленький укол, что был у Хиры.              Прошло четыре дня с момента, как Гермиона ушла от Джинни, и каким-то образом она почти убедила себя, что это мог быть последний раз, когда она говорила со своими друзьями, до тех пор, пока они не примут её вместе с Драко. Гарри должно было стоить огромных усилий прийти сюда, учитывая, что она сейчас с Драко.              Гермиона оглядывается через плечо на Драко. Он не сделал ни шага вперёд. Его лицо напряжено, губы сжаты. Его взгляд дрогнул, когда он мельком посмотрел на Гермиону, но тут же снова вернулся к Гарри.              Он даёт ей право принять следующее решение.              — Гарри, — медленно говорит Гермиона, снова глядя на него, — что ты здесь делаешь?              Гарри поднимает руки перед собой, и Гермиона замечает всё ещё льющуюся кровь из рассечённой ладони.              — Я не хочу причинить тебя вреда, Гермиона.              — Я знаю. Именно поэтому ты и стоишь здесь. — Она отрывает взгляд от раны. — Откуда ты знал, что я здесь?              — Я не знал, — отвечает он. — Я зашёл к тебе домой, но тебя там не было. Единственным другим вариантом было… здесь.              — Тогда зачем ты пришёл?              Брови Гарри сдвигаются, и он смотрит на свои руки с немного ошеломлённым выражением.              — Это сильная магия, — бормочет он себе под нос, словно наполовину обращаясь к самому себе. — Законность такой незарегистрированной магии крови… я не могу сказать.              При этих словах Гермиона напрягается.              — Поэтому ты здесь, Гарри? Ты собираешься арестовать нас?              Гарри сжимает окровавленную ладонь в кулак, и кровь исчезает.              — Ты же не думаешь, что я бы так с тобой поступил?              Гермиона не отвечает, и Гарри смотрит на неё с потрясением.              — Мерлин, Гермиона. Это то, что ты… — Гарри делает шаг к ней, и Гермиона физически ощущает, как тело Драко трансформируется за её спиной. Драко молчит, но Гарри, должно быть, тоже чувствует перемену в нём, потому что останавливается на полпути.              — Гермиона, — говорит Гарри, прочищая горло. — Я здесь не как аврор.              Гермиона обнимает себя за талию. Она внезапно чувствует себя уязвимой, стоя между Гарри и Драко и, несмотря на всё, знает, что Гарри говорит правду.              — Тогда почему ты здесь? Как друг?              И во второй раз за многие годы Гермиона видит на лице Гарри что-то другое, кроме пронизывающей пустоты. Боль мелькает в его глазах, когда он смотрит на неё.              — Было время, когда тебе не приходилось сомневаться, друг я тебе или нет.              — Всё изменилось, Гарри.              — Да, — тихо говорит он. — Полагаю, что так.              Его пальцы дёргаются у бедра, и Гермиона знает, что он сейчас отчаянно хочет сигарету.              — Рон считает, что он предатель, — говорит Гарри, даже не взглянув в сторону Драко.              — Мне всё равно, что он думает, — отвечает Гермиона.              — Он считает, что ты тоже предатель.              И именно в этот момент тень проходит по лицу Гермионы. Драко подходит сзади и встаёт рядом с ней, его плечо слегка касается её. Гарри отмечает это движение, его брови слегка хмурятся, но он никак не комментирует это.              Гермиона спрашивает:              — А как считаешь ты, Гарри?              Гарри делает ещё пару шагов к Гермионе, но Драко говорит низким, предупреждающим голосом:              — Достаточно, Поттер.              Гарри останавливается.              Гермиона наблюдает, как Гарри переводит взгляд между ними, осмысливая странную, никогда ранее не существовавшую картину — они рядом, бок о бок, по-настоящему. Гермиона знает, что одно дело — видеть фотографии, а другое — самому столкнуться с этим.              Но Гермиона лишь делает шаг ближе к Драко, её рука скользит к его, касается тыльной стороны ладони. Она чувствует, как его пальцы напрягаются, а затем замирают.              — Ты помнишь, как носила медальон? — спрашивает Гарри, и вопрос застаёт её врасплох.              Гермионе даже не нужно уточнять, о каком медальоне идёт речь, так же как и Гарри. Дни в палатке, которые они провели вдвоём под действием мучительного, смертоносного медальона — дни, которые Гермиона пыталась забыть. И теперь вспоминать об этом — всё равно что пустить электрический ток по позвоночнику.              — Да, — отвечает Гермиона.              — Рон ушёл, и ты сказала, что это из-за медальона, но я не уверен, сколько из того, что мы тогда слышали, было под его влиянием, а сколько — нашими собственными мыслями, — говорит Гарри. Он склоняет голову, изучая её. — Думаю, ты знала раньше меня, что он делает с нами. Но всё равно продолжала носить его.              Гермиона разворачивает кисть и переплетает пальцы с рукой Драко. Он сжимает её в ответ один раз, но потрясение, пробегающее по его телу, почти осязаемо.              — Да, — повторяет Гермиона, чувствуя, как в груди поднимается тяжёлый ком.              — Что ты слышала, когда носила его?              — Что? — Гермиона моргает.              Гарри выглядит не настолько потрясённым, как она, и Гермиона внезапно понимает, что, возможно, именно ради этого он и пришёл.              Гарри повторяет, на этот раз мягче:              — Что ты слышала, Гермиона?              — Поттер, — предупреждает Драко, и его тихий, мрачный голос разносится по всей комнате.              — Оно… — Стыд или вина вспыхивают в ней, и Гермиона вынуждает себя сказать, — …оно говорило, что я ужасная дочь из-за того, что сделала с родителями.              Драко напрягается рядом.              — Что-нибудь ещё? — подталкивает Гарри.              — Оно говорило, что я навсегда останусь одна, — выдыхает Гермиона за одну секунду. Она прикусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы скрыть дрожание подбородка. — Что я заслуживаю смерти, потому что подвела своих родителей… и подведу своих друзей тоже.              Драко резко поворачивается к ней.              Гермиона никогда не рассказывала ему этого. Никогда не говорила, что именно шептал ей медальон, и как однажды почти поверила ему, почти поддалась издевательским голосам, что однажды ночью, когда Гарри спал, она взяла нож, который они использовали для охоты, и провела пальцем по лезвию. Представляя жгучую боль от стали на чувствительной коже запястий и сладкое облегчение после, от того, что всё наконец закончится.              Было ли это самозащитой или она слишком стыдилась правды, чтобы рассказать Драко?              Что заставило её положить нож обратно? Необходимость довести войну до конца ради друзей и обещание самой себе, что будет шанс сделать это после, когда она увидит падение Волдеморта.              Потому что мучительным было не то, что говорил медальон — Гермиона знала, что в этом есть доля правды, будь то её собственные прежние убеждения или те, что медальон заложил в её сознании. Но её мысли становились такими только потому, что это было единственное, что она слышала — день и ночь, во сне и каждую секунду бодрствования. Знать, что ты плохая дочь — это одно, но слышать об этом снова и снова — это агония, способная свести любого с ума.              Гарри медленно кивает, как будто он тоже знал это, а её слова лишь подтверждают его подозрения. Хотя это невозможно, потому что она ни разу не упоминала о том, что ей тяжело носить медальон. Гарри тогда был в таком состоянии, что, по её мнению, он не заметил бы, если бы она боролась с ним так же отчаянно снаружи, как и на войне, что была внутри неё. Но, возможно, это было очевидно; возможно, он не спрашивал, потому что тогда ему пришлось бы носить его самому, а его разум был настолько хрупким, что Гермиона никогда бы этого не допустила. Если Гарри не спрашивал, то не становился соучастником её мучений, и они могли бы продолжать оставаться в таком неведении до последнего крестража.              Гарри говорит:              — Но ты осталась.              — У тебя должна быть чертовски веская причина для всего этого, Поттер, — прорычал Драко сквозь зубы.              — Ты осталась, когда Рон ушёл, и ты взяла медальон, когда я больше не мог его носить. Ты солгала и сказала, что с тобой всё в порядке, хотя это было не так, и я тебя ни разу не спрашивал об этом. — Плечи Гарри опускаются. — Ты осталась, Гермиона.              — Гарри. — шепчет Гермиона, её глаза наполняются слезами. — Что происходит?              Гарри разворачивается к Драко.              — Почему она, Малфой?              — Пошёл ты, — выплёвывает Драко, кривя губы. — Будто я обязан объясняться перед тобой после всего, что ты сделал с ней.              Гарри дёргается, но затем усмехается, будто не может удержаться от того, чтобы снова скатиться к подростковым уколам:              — Так ты обращаешься со своими гостями, Малфой? Великая малфоевская гостеприимность? Разве не об этом твои вечеринки? Думаю, сейчас было бы неплохо выпить или, может, съесть тарталетку.              — Подавись ею, — предлагает Драко.              Гарри ухмыляется, готовый поддаться соблазну, но потом моргает, его выражение меняется.              — Нет, — тихо говорит Гарри. — Я не думаю, что ты когда-нибудь решишь, что должен кому-то в этом мире хоть какое-то объяснение за всё, что ты сделал. — Он делает паузу и добавляет, кивнув в сторону Гермионы: — Никому, кроме неё, может быть.              Драко сжимает челюсть. Ничего не говорит.              Гарри оглядывает квартиру, оценивающе скользя взглядом по стенам.              — Это здесь ты собираешься её держать? Таков твой вариант защиты? Признаю, защитные чары впечатляющие, но на сколько их хватит?              — Гарри, не надо, — предупреждает Гермиона. — Пожалуйста, не начинай.              Гермиона не понимает, зачем он задает такие вопросы после всего, что произошло. Как он может после всего этого приходить и допрашивать Драко, как будто у него еще есть на это право?              — Я хочу знать, как он планирует исправить ситуацию, Гермиона.              — Он не должен ничего исправлять. Он не виноват...              — Ты её любишь, не так ли? — спрашивает Гарри у Драко.              Стены Драко дают трещину. Его рука в руке Гермионы становится каменной.              — Я понимаю тебя, Малфой, — говорит Гарри, и эти слова снова закрывают железные ворота.              — Не смей, чёрт возьми...              — Я бы сделал то же самое для своей матери.              Гермиона замирает. Температура в комнате падает.               Долгое и тяжёлое молчание, а затем:              — Повтори это ещё раз, Поттер. Давай, блядь, попробуй.              — Я здесь не ради тебя, Малфой, — продолжает Гарри, внезапно выглядя уставшим. Судя по его одежде, он пришёл сразу после работы, и эта спешка никак не снижает нарастающую тревогу у Гермионы. — Потому что, хотя я понимаю, почему ты сделал то, что сделал, я всё равно никогда бы так не поступил.              — Гарри! — резко говорит Гермиона. — Хватит. Я не знаю, что ты пытаешься доказать, но тебе нужно уйти, если ты…              — Но Гермиона любит тебя, и я в долгу перед ней, даже если это последнее, что я для неё сделаю.              Сердце Гермионы начинает учащённо биться. Ей это не нравится. Что бы ни происходило сейчас в голове Гарри, это не к добру.              — О чём ты говоришь, Гарри?              — Чтобы это произошло, — Гарри смотрит на Драко, затем на Гермиону с торжественным выражением, — есть кое-что, о чём вы должны знать.       

***

      Следующий день оказывается самым жарким за всё лето, который, по данным утренней газеты, обещает побить все рекорды за всю историю магической Британии. Яркие лучи солнца и порывы удушливого зноя безжалостно льются и проникают в открытые окна Министерства, которые сами по себе почти не способны создать хоть какое-то подобие сквозняка.       Пот стекает по спине Гермионы, пока охлаждающие чары вокруг здания то включаются, то отключаются. Тёплый ветерок сменяется влажной, липкой тяжестью воздуха, усугубляя судорожное состояние атмосферы.       Часы тикают без конца.       Что-то не так, говорят они. Смотри, будь осторожна.       С тех пор как появился Гарри, это всё, что слышит Гермиона.       Тик, тик, тик — напоминание о недавнем времени, шипящее под её горячей кожей. Заполняющее всё тело своим безумным всеведением, пока Гермиона физически не начинает ощущать его в кончиках пальцев.       Что-то не так.       Гермиона отводит взгляд от часов и смотрит на Драко.       Несмотря на жару в кабинете, Драко выглядит таким же невозмутимо спокойным, как всегда. Стоящий прямо и уверенно посреди огня. Ни одной капли пота на лбу, ни малейшего румянца на щеках в ответ на температуру. Его волосы объёмные и блестящие, а рубашка свободно лежит на его теле.              Он всегда выглядел таким холодным и спокойным, рассеянно думает Гермиона. Никто не может с ним в этом сравниться.              Гермиона наблюдает, как Драко наклоняется через стол и встречается взглядом с Министром. Бормочет что-то с той хитростью, которой может обладать только такой человек, как Драко.              Министр не выглядит впечатлённым присутствием их двоих в своём кабинете, но Гермиона видит, как он невольно подаётся вперёд, чтобы услышать слова Драко.              Кабинет, несмотря на размер, душный. В ушах Гермионы непрерывный гул, будто солнечное излучение выбрало именно её своей целью, и она медленно моргает. Несмотря на неспособность её тела согреться, ей кажется, будто рядом с ней разожгли огонь, обжигающий всё тело. Её тянет срезать все волосы, лишь бы хоть что-то прохладное коснулось её шеи.              Дверь открывается, и в кабинет просовывает голову Сания.              — Министр, к Вам Джон Арчибальд.              Гермиона выпрямляется.              Джон проходит мимо Сании, которая бросает на него взгляд, когда он отодвигает её рукой за талию, и решительно входит внутрь.              — Министр, — говорит Джон, склоняя голову и глядя сперва на Драко, потом на Гермиону.              — Джон, — говорит Министр, хмурясь, — Ваша встреча назначена только через час.              — О, правда? — спрашивает Джон, бросая на Санию озадаченный взгляд. — Мне пришло уведомление, что она должна состояться сейчас.              Министр вздыхает:              — Сания?              Сания выглядит растерянной, щёки покраснели от жары. Над верхней губой собрались капельки пота.              — Я записала его через час, сэр, не уверена, как это могло…              — Возможно, Вы записали кого-то дважды, — небрежно предлагает Джон. — Такая ошибка была бы не в первый раз, не так ли?              Сания извиняется:              — Понятия не имею, как это могло случиться, Министр. Я…              — Просто посмотрите, что можно сделать, — говорит Министр, отмахиваясь от неё. Сания энергично кивает и выходит, закрывая за собой дверь.              — Ну, — говорит Джон. Он хлопает в ладони, и звук, кажется, поглощается жарой. — Если наша встреча была назначена первой, возможно, мистер Малфой и мисс Грейнджер могут подождать снаружи?              Глаза Джона впиваются в стопку бумаг, которую принёс Драко, и тот тут же делает шаг в сторону, заслоняя её собой.              Джона явно охватывает неистовая паника, и Гермиона понимает, что именно происходит.              Этим утром Джон Арчибальд проснулся с намерением встретиться с Министром магии в последний раз перед всеобщими выборами, которые должны пройти через неделю. Все предвыборные мероприятия должны были закончиться в эту пятницу, то есть через два дня. Два дня, чтобы Джон смог приложить последние усилия, чтобы его имя сияло крупными и яркими буквами на первой полосе на следующий день после выборов.              Час назад Гермиона и Драко вошли в кабинет Министра, держась за руки. Все их заметили, обсуждали шёпотом за спиной, но их это не волновало. Джон наблюдал, как они входят в кабинет Министра, и понял, что его будущее стремительно ускользает из рук. Отчаяние делает любого человека непредсказуемым, и сегодня, в самый жаркий день в истории, всего за два дня до прекращения всех кампаний, оно лишь усиливалось.              Гермиона ловит взгляд Драко, но он смотрит на неё невозмутимо. Он не беспокоится о Джоне, что лишь удваивает её собственное беспокойство.              Тик, тик, тик.              Снова дверь.              Сания извиняющимся тоном просит:              — Министр, пожалуйста, Вы нужны на минуту снаружи.              Джон скрещивает руки на груди.              — И что теперь?              Министр раздражённо бурчит:       — Это подождёт, Сания.              Сания краснеет.              — Министр, простите, но это довольно важно. — Она понижает голос и важным тоном произносит: — Произошёл инцидент… обморок у некоего министра из… Рима.              Министр тяжело вздыхает и с усталым движением поднимается со своего кресла. Он собирает бумаги со стола, словно не может доверить их содержание никому, и бросает строгий взгляд на Джона и Драко у двери:              — Джентльмены. Надеюсь, вы сможете сохранить самообладание до моего возвращения.              Джон склоняет голову:              — Разумеется, Министр. Я буду ждать.              Гермиона дожидается, пока дверь закроется, прежде чем резко бросить:              — Чёрт возьми, чего ты хочешь, Джон?              — И она кусается! — замечает Джон, ухмыляясь. Он бросает на Драко заговорщический взгляд. — Готов поспорить, ты это уже знаешь, верно?              Драко даже не моргает.              Снаружи раздаётся хор колокольчиков, когда часы бьют час.              — Я задала тебе вопрос, Джон.              Джон разводит руками.              — Я здесь по той же причине, что и вы, Гермиона! Хотя наши причины куда меньше значат в масштабах вещей, учитывая вас двоих.              Снаружи раздаётся шум, и Гермиона смотрит в окно.              Фотографы. Состязающиеся друг с другом, чтобы подобраться ближе к Министерству, не пересекая границ.              Беспокойство покалывает кожу, и Гермиона неловко переминается с ноги на ногу, ощущая одурманивающую жару, смешанную с надвигающимся чувством катастрофы, проникающим в кости.              — У меня есть вопрос к Вам, мистер Малфой, — говорит Джон, указывая своим толстым пальцем в сторону Драко.              — Джон, — предупреждает Гермиона, но Драко лишь смотрит в ответ с бесстрастным выражением на лице.              Джон направляется к Гермионе, сжимая челюсть. Его маленькие, бусинчатые глаза впиваются в Драко. На его белом хлопковом костюме проступают пятна пота.              — Как долго ты ещё думаешь скрывать от неё своё истинное лицо?              — Джон, — шипит Гермиона, — тебе нужно уйти.              Но уголок губ Драко поднимается, он смотрит на Джона так, словно тот — всего лишь муха, раздражающе жужжащая у лица.              Джон делает ещё два шага, подходя так близко, что Гермиона ловит запах его пота.              — Сколько ещё времени пройдёт, прежде чем она поймёт, что именно скрывается под этой кожей?              — Так типично, Арчибальд. Все лают, но не кусают, — протягивает Драко. — Отец держит тебя на слишком тугом поводке в последнее время?              Лицо Джона покрывается красными пятнами. Он пытается взять себя в руки, но его усы дёргаются, когда он смеётся слишком громко и уже слишком поздно.              — Сильно сказано сыном убийцей от отца убийцы!              Джон смотрит на Гермиону и ухмыляется:              — Спорим, тебе это нравится, да? Спорим, что тебя возбуждает то, кто он и что он сделал. Что сделал его отец. Я всегда думал, что в тебе есть та сторона, которая просто обожала, когда я…              — Тщательно выбирай следующие слова, Арчибальд.              Голос Драко настолько мрачен, настолько неоспоримо смертелен, что Гермиона чувствует, как воздух вокруг буквально закипает от его слов. Прежнее игривое веселье в его тоне исчезло, уступив место холоду, пронизывающему горячий воздух и заставляющему волосы на шее встать дыбом.              На секунду Джон замирает в страхе. Возможно, он осознаёт, что делает, и кого выбирает себе в качестве противника. Знает, что исход будет только один, и он не будет тем, кто выйдет победителем.              Но затем снаружи раздаётся громкий крик, какая-то потасовка среди фотографов, и это возвращает его в реальность. Осознание того, что фотографы только и ждут сенсации с участием Гермионы и Драко, это всё, что ему нужно, чтобы продолжить.              — Боже мой, — говорит Джон, широко раскрыв глаза, прекрасно понимая, что он делает. — Ты выглядишь так, будто мог бы просто убить меня.              — Драко, пойдём, — говорит Гермиона, внезапно почувствовав острую необходимость уйти. — Мы просто вернёмся позже.              — Ты мог бы убить меня, не так ли, Малфой? — бормочет Джон. Струйка пота стекает по его виску. — Уверен, ты бы сделал это своими руками.              Взгляд Драко жёсткий, когда он смотрит на него. Гермиона чувствует бурлящие эмоции, которые он пытается удержать, чувствует, как он сдерживается.              — Драко, — шепчет Гермиона, и, услышав своё имя, Драко смотрит на неё. — Пожалуйста. Пойдём.              Она берёт его за руку, и Драко позволяет ей потянуть себя к двери.              — Есть слово для таких женщин, как ты, Гермиона, — говорит Джон. — Женщин, которые предпочитают валяться в грязи.              Драко останавливается. Гермиона беспомощно смотрит на него, выворачивая их сцепленные руки, чтобы привлечь его внимание.              Но он не смотрит на неё — его серебряные глаза устремлены в пол перед ним. Его грудь поднимается так медленно, будто он совсем перестал дышать. У Гермионы в глазах темнеет, наполовину от задержанного дыхания, наполовину от головокружения из-за жары.              В руке Драко появляется палочка.              — Драко, — говорит Гермиона настойчиво, — не надо.              Она быстро открывает дверь, чувствуя, как время забирает у неё последнюю возможность уйти отсюда без взрыва.              — Ты скоро узнаешь, Драко Малфой, что это всё пустой блеск! — выкрикивает Джон напоследок с широкой ухмылкой на лице. — Ты увидишь, что даже золотая пизда начнёт ржаветь, если её достаточно долго передавать по рукам.              В этот раз именно Гермиона замирает на месте, и это её ошибка. Это и есть катализатор.              Всё происходит так быстро и в то же время невероятно медленно.              В одну секунду Драко стоит прямо за ней, ещё так близко к грани, где всё можно было бы обратить вспять, а в следующую — его рука взлетает и захлопывает дверь.              Гермиона лишь успевает моргнуть в тот миг, когда Драко отбрасывает палочку в сторону и разворачивается.              Менее чем за две секунды он хватает Джона за шею.              Его кулак взлетает.              Крик Гермионы и жуткий, тошнотворный звук треснувших костяшек.              Красные брызги разлетаются по лицу Драко, как опрокинутая банка краски, и его голова резко уходит вправо, когда Джону удаётся нанести ответный удар.              Беззвучный крик вырывается у Гермионы, руки поднимаются к её рту, но руки Драко стремительны, а ярость его беспощадна. Воодушевлённый, он хватает Джона за воротник и швыряет его на стол Министра.              Предметы с грохотом разлетаются по полу, и у Джона нет даже секунды, чтобы выдохнуть, потому что руки Драко снова на нём. Каждый удар кулака Драко по челюсти Джона — это серия стремительных, непрерывных ударов.              Гермиона умоляет Драко отпустить его, но только когда она кричит его имя:              — Драко! — его кулак замирает в воздухе, и он выпускает безвольное тело Джона.              Его плечи поднимаются, когда Драко делает шаг назад от Джона, затем ещё один. Тело Гермионы дрожит, она почти в состоянии гипервентиляции.              Он бы не остановился. Он собирался идти до самого конца.              Рука Драко взлетает в сторону, и его палочка резко возвращается с пола обратно в его ладонь. Не говоря ни слова, не утруждаясь даже тем, чтобы убрать кровь — свою и Джона — со своего лица, Драко хватает Гермиону за руку и выводит её из кабинета. Громкий, хриплый смех Джона поднимается в его груди и сопровождает их наружу.              Люди, снующие туда-сюда из кабинетов, мгновенно замирают, как только они проходят. На их лицах отражается ужас, многие буквально прижимаются к стенам, словно пытаясь убраться с пути Драко Малфоя, идущего по траектории разрушения.              Он — та самая смерть, которой его все считают.              Он выглядит убийцей, говорят их выражения лиц, и пути назад уже нет.              Выход лежит через толпу фотографов, и ослепляющая вспышка накрывает их в ту же секунду, как они выходят из Министерства. Рука Драко крепко держит её, но этого недостаточно — не тогда, когда камеры получают идеальный снимок, который так жаждет увидеть весь мир.              Драко Малфой, с окровавленным лицом, как у зверя, только что разорвавшего добычу собственными дьявольскими зубами, с окровавленной, разбитой кистью, выходит из Министерства Магии вместе с Гермионой Грейнджер, чьё лицо в слезах.              Не может быть истории лучше этой. Не может быть заголовка лучше для завтрашней газеты.              Гермиона дрожит под тяжестью происходящего.              Она ощущает, как камеры впиваются в её тело, в лопатки, рёбра, как её кудри застревают в чьих-то потных руках, тянущих её за кожу головы.              Её ноги грозят подкоситься, и Гермиона пытается удержаться, но в какой-то момент её резко дёргают назад чьи-то руки, вырывая из хватки Драко.              Чтобы вывернуться из чужих рук, ей приходится отпустить Драко, но кто-то толкает её в поясницу, и Гермиона вскрикивает, инстинктивно зовя Драко, когда спотыкается и летит вперёд.              Драко поворачивается на звук.              Поднимает палочку и решительно направляет её на мужчину, который к ней притронулся.              И время полностью останавливается.              Резкий вдох, и все вокруг замирают, увидев это.              На выдохе все в панике отпрыгивают из-под его прицела.              Ищущий взгляд Драко находит её.              В ту же секунду их обоих поражает понимание того, что произойдёт дальше.              Слёзы скатываются по её щекам от всей этой несправедливости, и Драко пытается улыбнуться ей так знакомо и лукаво, чтобы дать понять, что всё будет хорошо.              «Я люблю тебя», беззвучно произносит Драко, не в силах скрыть отчаяние в своих глазах, и Гермиона не может сдержать рыдания, вырывающиеся из её груди.              Может быть, ещё можно что-то спасти, может быть, ещё есть шанс…              Но именно в этот момент воздух трескается, как от молнии, и авроры обрушиваются на землю по обе стороны от Драко, поднимая пыль и камни в вихре хаоса.              Слишком поздно.              Палочка была поднята.       

***

      А что, если… и что тогда?              Солнце было шаром яркого пламени, но любой огонь, однажды зажжённый, неизбежно гаснет.              Пожары, опустощающие мир, обжигающий жар в её крови, пламя их поцелуя — всё, одно за другим, погасло.              Если солнце опускалось далеко за горизонт, и его свет становился лишь давным-давно забытым воспоминанием, то за ним следовала и звезда.