Глава 37

      Свет неумолимо бьёт в глаза.              Назойливый скрип пера о стальной стол.              Далёкий звон в ушах, похожий на колокола церкви в старинном городке у воды.              — Мисс Грейнджер, пожалуйста, вспомните инцидент, который произошёл в Министерстве магии, для протокола.              Жестокий хруст кости. Кровь, хлещущая по его лицу.              — Мисс Грейнджер, крайне важно, чтобы вы вспомнили инцидент, который произошёл с Драко Люциусом Малфоем возле Министерства магии.              Гермиона вздрагивает при звуке его имени.              Она отводит взгляд от каменной стены за плечами аврора и опускает его на свои руки, лежащие на коленях. Они покрыты кровью, засохшей тёмно-бордовой коркой под ногтями, в трещинах между суставами.              — Его руки, — бормочет Гермиона.              Аврор смотрит на неё с недоумением и раздражением.       — Простите?              Гермиона поднимает свои руки между ними, словно делает некое подношение.              — Вы должны исцелить его руки.              Выражение лица аврора становится недоверчивым, его взгляд падает на её руки, потом резко возвращается к её лицу.              Он не понимает. Он не видел, что произошло.              Люминесцентный свет вдруг обжигает, и в поле зрения появляются белые пятна. Гермиона отшатывается, переворачивая руки другой стороной. Зеркальный шрам, который она делит с Драко на коже ладони, покрыт алой кровью, будто разрезан снова.              Это его кровь.              Кровь Драко.              Он взял её за руку, когда они вышли из кабинета Министра. Схватил её так, будто она была для него спасением, канатом, брошенным в океан, чтобы вытащить тонущего. Провёл её сквозь толпу людей с когтистыми руками, острыми зубами.              — Боже, — шепчет Гермиона в ужасе. Она начинает отчаянно тереть руки друг о друга, пытаясь стереть доказательство. — Она повсюду.              — Мисс Грейнджер, пожалуйста, вспомните инцидент, который произошёл в кабинете Министра магии, для протокола.              Голос аврора эхом отдается вокруг неё, когда Гермиона смотрит вниз, на свою одежду.              Чья кровь на её рубашке?              Это кровь Драко или Джона?              — Мисс Грейнджер, вспомните…              — Что я наделала? — Гермиона поднимает глаза, широко раскрытые. — Что я наделала?       

***

      — Мисс Грейнджер, мы уже говорили Вам прежде…              — Я имею право видеть его! Его нельзя держать в изоляции без адвоката…              — Это открытое расследование с несколькими обвинениями против задержанного…              — Несколько обвинений? Я была там! — восклицает Гермиона и пытается протиснуться мимо коренастого аврора, которого к ней приставили. — Я видела, что произошло, я должна иметь возможность увидеть его…              Рука сжимает её плечо, и Гермиона пытается вырваться, бросая уничтожающий взгляд на волшебника.              — Уберите от меня свои руки!              — Мисс Грейнджер, если Вы будете настаивать, вас полностью удалят из помещений Департамента магического правопорядка, и ваши привилегии будут…              — Отпустите меня! — кричит Гермиона. Ей всё равно, кто её услышит, кто выбежит из своих кабинетов посмотреть на разворачивающуюся сцену. — Вы не можете меня остановить…              — Вы должны вернуться в комнату, мисс Грейнджер, или покинуть Министерство…              — Гермиона?              Гермиона оборачивается, и Гарри стоит в другом конце коридора. Когда он бежит к ней, Гермиона испытывает облегчение.              — Гарри! Гарри, они не пускают меня…              Глаза Гарри падают на руку, сжимающую её плечо. Гнев искажает его лицо.              — Коннелл, отпусти её.              — Но, сэр, она…              — Спроси меня ещё раз, и сдашь свою палочку, — резко отвечает Гарри. — Отпусти её. Это, чёрт возьми, приказ, Коннелл.              Гермиона сверлит волшебника взглядом, когда тот отпускает её и отступает, опустив голову.              — Я беру это на себя, Коннелл. Возвращайся в офис. — Гарри ждёт, пока вврор уйдёт, затем поворачивается к Гермионе. — Гермиона…              — Мне нужно увидеть Драко.              — Ты не можешь его видеть.              — Мне нужно поговорить с ним.              — Этого ты тоже не можешь.              Гермиона резко разворачивается и уходит, но Гарри останавливает её. Он качает головой.              — Ты не можешь увидеться с ним, Гермиона, потому что ты участвуешь в расследовании. Твоё присутствие рядом с Малфоем будет выглядеть как попытка вмешаться в дело, и мы не можем допустить ничего, что могло бы поставить под угрозу…              — Не говори так, будто он сделал что-то плохое, — прошипела Гермиона.              — Гермиона. — Гарри долго смотрит на неё. — Все знают, что произошло.              — Нет… это неправда. Никто не знает правду, кроме меня, а я торчу в этой проклятой комнате уже часами! — Гермиона скрещивает руки, чтобы скрыть в них дрожь из-за ярости. — Я ответила на все вопросы, и никто ни разу не пришёл сказать мне, что происходит. Я не собираюсь ждать, пока всё станет ещё хуже, когда я была единственной там и я единственная, кто знает правду…              — Ты должна подождать…              — Ты не понимаешь! Никто мне ничего не говорит. Я не знаю, как он, или что…              — Это продолжающееся дело…              — Мне всё равно! — кричит Гермиона.              Гарри тяжело вздыхает, а Гермиона дышит неровно, почти захлёбываясь. Она чувствует, что стоит на грани слёз или нервного срыва, возможно, всего сразу. Восемнадцать часов — столько она здесь, и ни одной новости о том, что происходит с Драко. Никакой информации о том, как он держится, что с ним делают или что с ним будет дальше.              Мысль о том, что он в камере предварительного заключения и переживает бог знает что, почти доводит Гермиону до истерики. Представляя, какой это должен быть удар для него — пройти через всё это снова, когда он сделал всё возможное за последние семь лет, чтобы этого больше не случилось...              Нет, Гермиона больше не будет сидеть сложа руки. Она не будет ждать, потому что ей нужно увидеть его сейчас. Потому что если она не узнает, в порядке ли он, то в мире больше ничего не будет в порядке. В её проклятой жизни больше не будет смысла.              Гермиона пытается взять под контроль свои дрожащие вдохи, и когда красные пятна ярости в её глазах рассеиваются, она поднимает взгляд на Гарри.              — Скажи мне, что происходит.              — Гермиона, тебе нужно сначала что-нибудь поесть. Коннелл сказал, что ты отказалась от завтрака…              — Гарри. Пожалуйста.              Гарри смотрит на неё, вероятно пытаясь оценить её нынешнее состояние, но он, должно быть, видит, что она не отступит, потому что наконец кивает.              — Он ничего не сказал.              Гермиона сглатывает.              — Хорошо. Ему нужен адвокат.              — У него уже есть.              Гермиона качает головой.              — Нет, не назначенный Министерством. Он никому из Министерства не доверит это. У него наверняка есть адвокаты на постоянной основе. Нам нужно найти одного из них, и если я смогу поговорить с ними, тогда мы сможем…              — У него есть адвокат, — повторяет Гарри, прерывая её нарастающую панику. — Кто-то, кого ты, кажется, знаешь. Хира Хан? Она пришла сегодня утром, когда появились новости.              Гермиона видела первую полосу ранее, когда попросила копию.              Огромный чёрный заголовок гласил:       

ПАДЕНИЕ ПОСЛЕДНЕГО НАСЛЕДНИКА МАЛФОЕВ

             А под ним была фотография, сделанная за секунды до того, как авроры аппарировали вместе с ним.              Драко на коленях, лицо поднято к солнцу. Руки подняты и сцеплены у затылка.              Кровь, словно драгоценные камни, стекала по его лицу, по носу, по изгибу губ и окрашивала белизну зубов, пока он улыбался прямо в камеры.              Он выглядел непобедимым.              Он выглядел устрашающим.              Сердце Гермионы сжимается при упоминании Хиры, и она отгоняет от себя эту мысль.              — Хира здесь?              Гарри хмурится, вглядываясь в её лицо.              — Ты её не знаешь? Она сказала, что вы подруги. Малфой ни на что не соглашался, пока она не пришла, и я подумал, что он тоже её знает.              — Она подруга, — подтверждает Гермиона. — Я ей доверяю.              Гарри смотрит на свои часы.              — Она должна была уже закончить с ним. Пойдём посмотрим, что Малфой скажет в своё оправдание.       

***

      Хира ждёт в кабинете Гарри, перед ней открыта папка, а на лице застыло мрачное выражение. Она выглядит усталой, как только может выглядеть человек, который имеет дело с Драко. Гермиона сразу обнимает её, как только входит, прижимая к себе.              — Спасибо, — выдыхает Гермиона. — Спасибо тебе огромное, Хира. Я не могу выразить, насколько я благодарна, что ты здесь. Ради него.              — Гермиона, — говорит Хира с маленькой улыбкой. — Конечно. Конечно.              — Мисс Хан, — произносит Гарри, кивая ей в знак приветствия, когда закрывает за собой дверь. — Вы официально являетесь юридическим представителем мистера Малфоя по делу?              — Он подписал бумаги о передаче полномочий, — подтверждает Хира. — Министр только что их утвердил.              — Как Драко? — спрашивает Гермиона. — Он в порядке?              — Он держится лучше, чем я ожидала бы от любого другого на его месте.              — Они исцелили его руки?              Хира кивает.              — А его нос? Я… — у Гермионы пересыхает во рту. — Я думаю, у него был сломан нос тоже.              — Вчера к нему направили целителя, — мягко заверяет Хира. — Я также попросила смену одежды. Его пока нельзя вывести из камеры содержания, но я уже отправила запрос на скорейший перевод. Что-то с кроватью, учитывая, что это закончится не скоро. Я говорила с аврором Кейном, мистер Поттер, и они сказали, что могут быть некоторые проблемы с этим?              — Это камера строгого режима, — протягивает Гарри. — Если он вообще может стоять, не ударяясь головой о потолок, то должен быть благодарным.              Хира сжимает челюсть.              — Моему клиенту требуются все предметы первой необходимости, как и любому другому волшебнику или ведьме. Надеюсь, мистер Поттер, вы понимаете, что не должно быть никаких особых обстоятельств из-за того, кто он и какое у него прошлое.              — Это же чёртов Драко Малфой, — говорит Гарри деловым тоном. — Вы можете себе представить, как всё будет происходить, несмотря на мои попытки обеспечить соблюдение моей командой всех стандартным протоколов и регламентов.              — Правильно ли я понимаю, что именно Вы будете вести это дело как Главный Аврор? — спрашивает Хира, беря перо и делая пометки в деле.              Гарри выглядит так, будто предпочёл бы заняться чем угодно, только не этим.              Гермиона говорит ему:              — Это должен быть ты, Гарри. Я никому другому не доверю это.              Миллион вещей может пойти не так, если вмешается кто-то другой. Нет ни одного человека, который не имел бы ничего против Драко, и шанс применить власть против него не останется неиспользованным.              Гарри один раз кивает, плотно сжав губы.              — Если он не попытается задушить меня в процессе, да. Уильям Арчибальд попытался заявить о конфликте интересов, но я быстро заткнул его, и министр согласился. Малфой ненавидит меня больше всех из тех, кто доступен в команде, и вряд ли кто-то сможет оспорить нашу историю.              — Ты говорил с Джоном и Уильямом? — спрашивает Гермиона, чувствуя, как в груди разгорается ярость. — Они пытались его увидеть?              — Им есть что сказать, Гермиона, что и следовало ожидать. — Гарри устало трёт глаза. Гермиона виновато осознаёт, что он не спал и всё время занимался этим делом. — Уильям пытается сделать всё, чтобы ни одно обвинение не было снято, а с приближением выборов это, по сути, подарок в его руки и для его бастарда сынка. Но я проследил, чтобы они не приближались к нему. На самом деле, в интересах всех держать этих двоих подальше от Драко, учитывая обстоятельства. Охрана строгая, и допуск есть только у избранных. Вокруг него в любой момент находятся трое авроров, и комната под защитой. Кроме меня, внутрь к нему допускается только один аврор.              Сердце Гермионы болезненно сжимается.              — Это неправильно. Он не должен снова проходить через всё это. Он ничего не сделал, чтобы заслужить такие крайние меры.              — Он напал на сотрудника Министерства, — устало говорит Гарри.              — Предположительно, — строго поправляет Хира.              — Он ещё и Гражданин IX, — напоминает Гарри.              — Это не значит, что с ним не должны обращаться по-человечески, — резко отвечает Гермиона. Она поворачивается к Хире. — Что именно он сказал аврорам?              Хира выдыхает.              — Ничего. Он просто рассмеялся.              Гермиона моргает.              — Что?              — Он рассмеялся, Гермиона.              — Чёртов Малфой, — бормочет Гарри.              — Обвинения, выдвинутые Джоном Арчибальдом, были озвучены при нём, — объясняет Хира мрачно, — и когда его спросили, хочет ли он что-то сказать по поводу этих обвинений, Драко рассмеялся.              — Он не стал опровергать их? — глухо спрашивает Гермиона.              Хира качает головой.              О, Драко.              — Какие официальные обвинения выдвинуты? — спрашивает Гермиона.              Хира открывает папку перед собой и зачитывает:              — Драко Малфой в настоящее время обвиняется как совершеннолетний в нарушении условий своего испытательного срока согласно Разделу 3.8 за уголовное преступление третьей степени тяжести — нападение и избиение. Нарушения его пробации и условий, наложенных на него как на Гражданина IX по Разделу 5, подпункту 5.18, по которым ему предъявлено обвинение в нападении и использовании оружия с целью покушения на убийство первой степени в зависимости от оценки иных факторов.              Каждое слово пронзает Гермиону, словно стрела.              — Каких факторов?              Её голос настолько тихий, что в безмолвии комнаты его почти не слышно.              Хира поднимает на неё взгляд.              — Зависит от того, было ли у него намерение причинить вред или убить, когда он поднял палочку.              Гермиона спрашивает с тревогой в голосе:              — И что будет, если его признают виновным по любому из этих обвинений?              Хира не отвечает несколько секунд, но Гермиона уже знает. Именно этого она боялась всё это время. Неделями она умоляла Драко быть осторожным именно по этой причине. И они были так близко, когда пришли в кабинет Министра. Так близко к тому, чтобы получить хоть какую-то защиту.              Всё пошло бы по плану, если бы Джон не вошёл через пару минут.              Но Гермиона знает, что Драко не переживёт Азкабан во второй раз. Никто не выживет, даже такой сильный человек, как Драко Малфой, вернувшись туда второй раз и не потеряв при этом часть себя. Когда он выйдет, это уже не будет Драко. И Гермиона не может этого допустить.              Гермиона яростно качает головой.              — Он даже не может использовать защитные заклинания из-за ограничений. Не говоря уже о Непростительных.              — Это не значит, что у него не было намерения. Или что он не попытался бы сделать это каким-то другим способом.              Образ Драко, бросающего свою палочку в сторону, вспыхивает в сознании Гермионы — за миг до того, как он пересёк комнату и голыми руками ударил Джона по лицу. На секунду Гермиона подумала, что он пойдёт до конца. Убьёт его, если Гермиона не остановит.              Изменилось ли что-то, если бы он это сделал?              Нет, решает Гермиона сразу.              Ничего бы не изменилось.              — Драко не собирался никого убивать, — говорит Гермиона.              — Предположительно, — замечает Гарри.              В Гермионе вспыхивает ярость.              — Тебя там не было, Гарри. Ты не знаешь, что произошло в том кабинете, и ты понятия не имеешь, что творилось снаружи Министерства. Это было ужасно, и никто не должен был через это проходить. Если бы это был ты, ты сделал бы то же самое. Разница только в том, что ты Главный Аврор и тебе бы всё сошло с рук, а это Драко.              Гарри поднимает руки, сдаваясь.              — Гермиона…              — Он сделал всё это из-за меня. Всё это из-за меня, и если бы я не остановила… — её голос дрожит, но Гермиона заставляет себя продолжить. — Если бы я не позвала его по имени, он бы не оглянулся.              — Гермиона, ты не можешь быть уверена в этом, — говорит Гарри.              — Это из-за меня, — настаивает Гермиона, и глаза её наполняются. — Я сделала это с ним.              Гарри мягко добавляет:              — В этом ты тоже не можешь быть уверена.              Но она уверена, и никогда себе этого не простит.              Никто не знает, что на самом деле случилось, что происходило у него в голове, когда он обернулся. Но истина в том, что именно Гермиона привела его сюда.              Драко держал её за руку, поднял палочку ради неё. Гермиона произнесла его имя, и он упал.              Всё, к чему она прикасается, разрушается.              Все, кого она любит, страдают из-за неё.              — Что насчёт Мэнора? Или его квартиры? — Спрашивает Гермиона. — Его денег и компаний?              — Любое нарушение условий испытательного срока означает, что Мэнор будет передан Министерству, — мрачно отвечает Хира. — Его компании тоже, как и прочие активы. Единственное, что останется на его имя, возможно, это деньги в Гринготтсе, но процент будет разделён. Всё, что было у него до его обвинения семь лет назад, заберут. Всё, что после — останется его.              Всё его исчезнет.              Картины его матери, его квартира — единственное убежище, всё, что он когда-либо любил и что принадлежало ему, будет отнято.              Его история, наследие семьи Малфоев — всё исчезнет.              Гермиона думала, что Драко уже нечего предложить миру в качестве искупления. Но она ошибалась. Ошибалась так беспощадно. Так невежественно.              — Мне всё ещё нужно поговорить с ним и получить его объяснение случившегося, — продолжает Хира. — Если ему предъявят обвинение, мы сразу же начнём процесс обжалования, разумеется. Но дело вынесут на рассмотрение Визенгамота через пять дней, и нам придётся ждать их заключения, основанного на представленных доказательствах. Всё несколько усложняется его статусом Гражданина IX, но твои воспоминания и воспоминания Драко, когда он наконец предоставит их, должны помочь восстановить историю того, что произошло на публике, Гермиона. Я уверена в этом.              Гермиона смахивает рукой слёзы со щёк.              — Когда я смогу его увидеть?              Хира колеблется.              Гермиона замирает, хмуря брови.              — Что? В чём дело?              — Гермиона…              Холодный ужас разливается по венам.              — Хира, просто скажи мне.              — Ему разрешён только один посетитель в день, кроме его адвоката, но Драко отказался от этого права.              Гарри рядом с ней напрягается.              Гермиона медленно кивает.              — Хорошо, это нормально. Но когда я смогу увидеть его?              — Гермиона, — тихо говорит Хира. — Это касается и тебя.              — Нет… — из горла Гермионы вырывается неверящий звук. Она качает головой. — Нет, это не так.              — Драко сказал мне, что он не хочет тебя видеть.              Проходит несколько секунд, прежде чем она понимает, но когда слова врезаются в сознание, Гермиона думает: «О».              Больно. Слышать это — больно, как никогда прежде. Как удар клинком прямо в её сердце. Гермиона опускает взгляд на свою грудь, будто ожидая увидеть, как кровь расползается по рубашке.              Хира смягчает голос, беря Гермиону за руки.              — Ты ведь знаешь почему, не так ли?              Конечно, Гермиона знает. Она понимает его как никто другой.              Драко не хочет, чтобы она видела его таким. Это унизительно для него, даже если он способен рассмеяться, когда его руки и ноги заковывают в кандалы. Драко может встретить взгляд тех, кто смотрит на него с презрением, и усмехнуться им в ответ, но Гермиона точно знает, какой ужас заполняет его сознание. Какие воспоминания он переживает, когда стоит перед реальной возможностью снова оказаться в тех худших годах своей жизни.              Но это не облегчает боль, даже если Гермиона понимает, что, возможно, ей стоит держаться от него на расстоянии. Что ей нужно помогать ему издалека и убеждать себя, что он выживет только если она даст ему то, чего он от неё хочет.              Потому что есть ещё тихий голос, который шепчет Гермионе, что, может быть, Драко вообще не хочет её видеть. Потому что она сделала это с ним. Потому что он представлял себе жизнь, не похожую на эту, и теперь полон ярости, что всё закончилось именно так. Он говорил о любви и думал, что это означает счастье, свободу — слова, которые никогда по-настоящему не ассоциировались с Гермионой, как бы она ни притворялась.              Гарри и Хира начинают обсуждать процесс, чтобы пресса не присутствовала при переводе Драко, их голоса гудят на фоне. Гермиона опускает взгляд на раскрытую папку, наполненную перечнем его грехов. Сверху — маленькое квадратное фото Драко, прикреплённое к уголку листов.              Это старая фотография, с того самого первого раза, когда Драко проходил через подобное.              Ему восемнадцать. Лицо истощено войной, глаза холодные и пустые, и он смотрит прямо на Гермиону. Драко понятия не имел, что будет дальше, насколько необратимой станет его жизнь с того момента. Как ему придётся пройти через это всё снова, всего лишь семь лет спустя.               «Я уже упал» — сказал Драко однажды Гермионе. И она должна была прислушаться к его мольбе, должна была отпустить его, когда он умолял освободить его. Драко тогда не знал, но Гермиона всегда была осведомлена о своём разрушительном прикосновении. О том, что она способна сделать с человеком.              Не имело значения, любило ли солнце мальчика тоже. Или горело лишь для того, чтобы кто-то однажды осмелился держать его, пусть даже только раз, и никогда больше. Разве не так было в большинстве историй? Как будто прошлого не существовало, потому что оно — бесконечный цикл одних и тех же слов, повторяющихся снова и снова. Падение означало предположить, что есть конец, только чтобы потом тебя подняли с земли и заставили пройти всё заново.              Пылающее солнце.              Потом — тающие восковые крылья.              А теперь — гибельное падение.              Во всём этом виновата Гермиона.

***

             В квартире Драко зловещая тишина, когда Гермиона туда приходит. Хира умоляла её пойти домой и хоть немного поспать. День был долгим, а завтрашний обещал быть ещё длиннее, и Гермионе нужны были силы, если она собиралась бороться с той горой проблем, что надвигалась. Она провела время в Министерстве вместе с Хирой, снова и снова разбирая показания — её и Драко. Выискивая, может ли она добавить что-то, что укрепит дело. Гермионе мучительно хотелось увидеть Драко, самой убедиться в правдивости слов, которыми кормила её Хира, но она сопротивлялась и удерживала себя от того, чтобы всё разрушить и хотя бы мельком увидеть его.       Хира сказала, что Драко большую часть времени молчал. Он слушал, когда Хира рассказывала, что происходит и какими будут следующие шаги по делу. Вопросов у него почти не было, он редко говорил больше двух-трёх слов за раз. Драко не смотрел ей в глаза, но Хира знала, что он следит за разговором. Казалось, Драко понимал, что происходит, — шаги были ему знакомы в каком-то разрывающем сердце смысле.       — Он спрашивал обо мне? — Гермиона нашла в себе смелость спросить об этом перед уходом.       Вопрос казался по-детски наивным и эгоистичным. В масштабе происходящего её заботы должны были быть сосредоточены на вещах куда более серьёзных, чем то, спрашивал ли Драко о ней. Но Гермиона чувствовала, что должна знать, даже если это делало её худшим человеком на свете.              Хира успокаивающе сжала её плечо.              — Он скоро увидит тебя, Гермиона.              Но это не было ответом на вопрос, и Гермиона больше ничего не сказала.              Однако Гермиона бесконечно думала о нём. Каждая секунда дня была посвящена его имени, каждый вдох — образу его лица.              Ест ли Драко и спит ли хоть немного? Если да, то видит ли он кошмары?              Скучает ли он по своей матери? Плачет ли, когда скучает, потому что это слишком тяжело?              Жалеет ли он о том, что сделал? Особенно зная, что сделал это ради Гермионы?              Гермиона даже не удосужилась включить свет, бездумно проходя по квартире. С Драко это место стало домом, а теперь, в его отсутствии, от него осталась лишь оболочка.              Она идёт прямо в спальню, открывает дверцу шкафа и поднимает взгляд на одежду, висящую рядом с её вещами. Берёт за рукав строгой чёрной рубашки и проводит пальцами по шву. Это изысканная вещь, достойная такого человека, как он.              Мучают ли Драко призраки того, что когда-то было?              Знает ли он, что Гермиона делает всё возможное ради него?              Думает ли он о ней тоже?              Это пытка — стоять среди его вещей без него. Не зная, вернётся ли он когда-нибудь, чтобы снова надеть эту одежду, читать эти книги. Снова рисовать и поддразнивать её, стоя в дверях комнаты. Гермиона берёт рукав и подносит его к лицу. Закрывает глаза и вдыхает оставшийся на ткани его запах.              Она не выдержит, если больше не увидит его. Не выдержит, если он проиграет.              Её губы дрожат, слёзы пропитывают ткань его рубашки.              Помнит ли он, что она любит его?              Почему он не спросил о ней?       

***

      Пэнси Паркинсон пришла увидеть Драко и устроила целую сцену перед Департаментом Магического Правопорядка, когда ей отказали во входе.              Ей тут же сообщили, что Драко добровольно отказался от посещений, и Пэнси плюнула аврору под ноги.              Блейз Забини пришёл с ней во второй раз за день, и двоим аврорам пришлось выводить их, но Пэнси стряхнула их руки, когда увидела Гермиону, выходящую из кабинета вместе с Гарри.              Она стремительно пересекла коридор с видом, похожим на смерть, и больно схватила Гермиону за руку, прежде чем кто-либо успел её остановить.              Гермиона вскрикивает — не столько от боли, сколько от того, что её поражает чистая ненависть на лице Пэнси. Прошли годы с тех пор, как Пэнси смотрела на неё так. Гермиона уже забыла, каково это — оказаться по ту сторону ярости Пэнси, быть сведённой к чему-то настолько незначительному.              — Паркинсон, — предупреждает Гарри, но Пэнси бросает на него такой острый взгляд, что он замолкает прежде, чем успевает пригрозить выгнать её тоже. Гарри поджимает губы и ничего не говорит, но его рука тянется к палочке, когда Пэнси дёргает Гермиону ближе.              Пэнси шипит ей в лицо:              — Это всё твоя вина, чёрт возьми.              Гермиона смотрит на ведьму, сердце грохочет в ушах.              — Я знаю.              Пэнси почти теряет самообладание от такого признания, но она ещё сильнее впивается ногтями в кожу Гермионы.              — Ты должна это исправить, Грейнджер, или я, чёрт возьми, разрушу твою жизнь. Я уничтожу тебя, если ты это не исправишь.              — Паркинсон, хватит, — вмешивается Гарри, но Гермиона останавливает его рукой, прежде чем он успевает приблизиться к Пэнси.              — Я знаю, — выдыхает Гермиона, её горло сжимается, пока она смотрит на Пэнси ошеломлённым взглядом.              Дыхание Пэнси тяжёлое и прерывистое. Гермиона видит, как глаза Пэнси наполняются серебром. Что-то колеблется в её ненависти, когда Пэнси моргает, сдерживая слёзы. Гермиону почти охватывает чувство стыда за то, что она видит Пэнси такой — видит трещину уязвимости в ком-то вроде неё.              Но кажется, Пэнси борется с собой, пытаясь что-то сказать, пытаясь выразить глубину чувств, которые переполняют её, и Гермиона ждёт, когда та нанесёт последний, самый тяжёлый удар.              Пэнси отпускает Гермиону и делает шаг назад, разжимая руки. Её бледные, не покрытые помадой губы дрогнули от горя, и Гермиона хочет сделать с этим хоть что-то.              — Он любил тебя, — тихо говорит Пэнси, проводя рукой вдоль своей руки. — А ты сделала с ним это.              — Я знаю, Пэнси. Прости, — выдавливает Гермиона. — Мне так жаль.              Пэнси качает головой, словно отмахиваясь от извинений. Затем она моргает, и все эмоции исчезают с её лица. Снова холодная и несгибаемая Пэнси Паркинсон.              Пэнси выпрямляется и твёрдым, ровным голосом произносит:              — Просто делай всё, что должна, Грейнджер, и вытащи его.              Гермиона энергично кивает и начинает сыпать обещаниями, но Пэнси уже отвернулась и уходит, будто вовсе не перевернула жизнь Гермионы только что.       

***

      Наступает дата первого заседания Визенгамота, и Гермиону, как свидетеля, заставляют ждать снаружи, пока идёт слушание. Сегодняшний день предназначен лишь для оглашения обвинений против Драко. Из-за высокой степени конфиденциальности, связанной со статусом Гражданина IX, заседание будет закрытым для публики, и Гермиона может признать, что в этом есть хотя бы какое-то облегчение.              Кроме Драко, разрешено присутствовать лишь некоторым — Гарри, как назначенному аврору по делу и Хире, как его главному адвокату. Единственное, что останавливает Гермиону от того, чтобы нарушить протокол и ворваться внутрь, — это то, что никто из Арчибальдов не будет присутствовать.              Гермиона мерит шагами кабинет Гарри, её разум скатывается в безумие. Она раздирает кожу на пальцах и вынуждена вцепиться в край стола, чтобы физически удержать себя от того, чтобы выбежать из кабинета. Спустя три часа дверь наконец открывается, и Гермиона резко оборачивается, с телом, натянутым как струна, от напряжения.              Хира входит следом за Гарри — оба выглядят так, будто их выжали, как мокрую тряпку.              — Ну? — требует Гермиона, глядя то на одного, то на другого.              — Всё прошло так, как и ожидалось, — говорит Хира, длинно выдыхая, когда опускается в одно из кресел. Она проводит большими пальцами по вискам, и Гарри садится следом за ней.              Гермиона несколько раз моргает, глядя на подругу с такой тревогой, будто обезумевшая колибри. Она прикусывает язык, понимая, что двое перед ней наверняка вымотаны из-за всех формальностей Визенгамота, но ей удаётся выдержать ровно сорок секунд, прежде чем она говорит:              — Хира, ты должна сказать мне больше. Что именно произошло? Что они сказали? Определили ли они наказание, если какие-то обвинения подтвердятся? Как там Драко, он…              — С Драко всё в порядке, — говорит Хира, отвечая, возможно, на самый важный вопрос для Гермионы. Она вздыхает, и звук этот тяжёлый. — Он… держится.              — Держится, — пусто повторяет Гермиона.              — Он чертовски несчастен, — резко вставляет Гарри, проводя тяжелой рукой по лицу. — Вот и вся правда. — Гарри встречается с Гермионой взглядом. — Он собирался признать себя виновным.              Гермиона дёргается.              — Что?              Она резко оборачивается к Хире.              Хира кивает, скривив губы.              — Я тоже так подумала. Он замешкался, когда его спросили, согласен ли он с предъявленными обвинениями.              Гермиона не понимает. Её голос выходит прерывистым, и она чувствует, будто вся комната вращается.              — Зачем… ему так поступать?              — Чёрт его знает, — бормочет Гарри. — Кто может сказать, что у него в голове.              Но Гермиона смотрит на Хиру, которая очень явно избегает её взгляда.              — Хира.              — Я не знаю почему, — наконец говорит Хира. Её взгляд останавливается на Гермионе. — Я не могу сидеть здесь и пытаться думать, как он, Гермиона. Его мозг всегда прокручивает сразу тысячу кусочков головоломки, он всегда на два шага впереди. Я только знаю, что он вымотан, а это был всего первый день, и любой бы захотел сдаться.              — Он не может сдаться, — говорит Гермиона. Одна только мысль кажется ей абсурдной.              — Но если он чувствует, что суд закончится быстрее, если он признает вину, или если он думает, что пресса перестанет терзать тебя, — говорит Хира, — или что они наконец отстанут от тебя, если он это сделает, тогда, возможно, он решит согласится.              У Гермионы кровь стынет от того, что говорит Хира.              Конечно, её лицо появлялось на каждой странице и в каждом выпуске всех газет в стране с тех пор, как распространились новости о случившемся. Каким-то образом они вычислили местоположение квартиры Драко, и Гарри в итоге пришлось приставить аврора для Гермионы, чтобы тайно переправлять её между Министерством и квартирой Драко.              Гермиона больше никуда не ходит, потому что просто нет другого места, где она могла бы появиться без этих камер, преследующих её. Гарри остался с ней на одну ночь, потому что поступило сообщение, что кто-то ждал её у здания весь день. Ситуация обострилась стократно, а с началом суда и с запретом на допуск прессы внутрь заседаний жизнь стала невыносимой даже в сравнении с тем, что было раньше. Гермиона не жаловалась — не тогда, когда Драко страдает куда больше неё. Но она и не думала, что он вообще знает, что происходит за пределами его камеры. Почти надеялась, что Драко не придётся знать, чтобы он хотя бы не волновался так, как Гермиона понимает, что он волнуется сейчас.              Губы Хиры складываются в печальную улыбку.              — Он знает тебя, и знает, что происходит с тобой, даже если он не видит всего этого собственными глазами. Я не говорю, что ты — единственная причина, по которой он мог бы признать себя виновным, но… сколько раз можно пинать человека, который уже лежит на земле, прежде чем он перестанет вставать?              — Он не может сдаться, — повторяет Гермиона в оцепенении. — Я не позволю этому случиться.              — Никто не позволит, — твёрдо говорит Хира. — Этого не произойдёт, и в итоге он всё-таки признал себя невиновным, слава Мерлину.              — Каков предлагаемый приговор?              — Нарушение условий его испытательного срока означает, что он должны отбыть весь срок, который изначально был ему назначен, в Азкабане.              — Семь лет? — От шока у Гермионы отвисла челюсть. — Они заставят его отсидеть семь лет?              — Они могут, — говорит Гарри, тоже с отвращением глядя на эту мысль.              — Он отсидел два года, и он едва пережил их! — восклицает Гермиона, не веря услышанному. — Он исполнил всё, что от него требовалось. Просить его повторить эти два плюс ещё пять… это несправедливо! Это бесчеловечно, Хира!              — Это всегда были условия его испытательного срока, Гермиона, — объясняет Хира, выглядя беспомощной. — Драко знал, что от него требуют, когда подписывал бумаги о своём освобождении много лет назад.              — А что насчёт остальных обвинений? — выплёвывает Гермиона. — Покушение на убийство, хотя всё, что он сделал — это поднял палочку?              Хира складывает руки на столе.              — Нарушение любых законов магического мира Гражданином IX означает пожизненное в Азкабане.              Гермиона крепко зажмуривает глаза.              Этого не может быть.              Так не может всё закончиться.              В комнате царит гробовая тишина, пока Гермиона прерывисто дышит. Её тело дрожит, будто кто-то физически трясёт её; кажется, земля под ногами вот-вот провалится. Гермиона думает, что сейчас её вырвет, что она треснет пополам прямо посреди комнаты.              — Нам нужно добиться того, чтобы обвинения Арчибальдов были сняты, — говорит Хира, морщась в раздумьях. — Думаю, у нас могут быть шансы добиться снятия обвинений в покушении на убийство первой степени, когда будут представлены все доказательства, особенно если мы пойдём по линии самозащиты. Если они увидят, как всё произошло с его точки зрения и с твоей вне Министерства, я верю, что смогу снять обвинение в нарушении статуса Гражданина IX.              Гермиона шепчет:              — Они увидят это завтра.              Хира кивает.              — Доказательства по обвинению в покушении на убийство первой степени будут представлены завтра, и твои показания в качестве свидетеля тоже. Твои воспоминания о событии будут показана перед Визенгамотом, а послезавтра будут продемонстрированы доказательства по остальным обвинениям, выдвинутым Джоном Арчибальдом.              — За день до выборов, — мрачно произносит Гарри.              — Драко будет там завтра? — тихо спрашивает Гермиона.              Он был там, когда Гермиона в прошлый раз запросила личное слушание перед Визенгамотом. Она видела почти безумную ярость на его лице, когда позволяла себе краем глаза взглянуть на него во время дачи своих показаний.              — Да… если только он сам не попросит о том, чтобы не присутствовать. Но я с ним поговорю, — уверяет Гермиону Хира, с усилием поднимаясь с кресла. Она снова начинает собирать свои документы. — Мне нужно вернуться к Драко. Я должна подготовить его к тому, что будет происходить, и разобрать приговор так, чтобы он понял, что на самом деле стоит на кону. Для вас обоих.              Драко собирался сдаться ещё до того, как всё даже успело начаться. Он мог сделать это и ради неё тоже.              Хира уже собиралась уходить, когда Гермиона неожиданно окликает её, прося подождать.              Хира наблюдает, как Гермиона просовывает руку под рубашку и вытаскивает деревянный кулон, лежащий у неё на шее, снимая его через голову. Проводит большим пальцем по отпечатку — солнцу, вырезанному луной.              Когда Гермиона открывает его, аромат роз наполняет её. Она задумывается об украденных воспоминаниях о времени, которое значило всё. Но Гермиона заставляет себя идти дальше, преодолеть эту боль.              Отрывает маленький кусочек пергамента и пишет послание: «доверься мне».              Складывает его и кладёт внутрь кулона. Передаёт его Хире.              Кожа на её шее кажется холодной и обнажённой без кулона.              — Передашь это ему от меня, пожалуйста? — спрашивает Гермиона, затаив дыхание.              — Я не уверена, что ему что-то разрешено, Гермиона.              — Ты всё равно попробуешь? Драко поймёт. Он будет знать, что я думаю о нём. И что мне нужно, чтобы он держался.              — Я сделаю всё, что могу, Гермиона, — решительно говорит Хира, мягко принимая кулон из её рук. Она обнимает Гермиону напоследок, и Гарри тоже поднимается, поправляя мантию. Бормочет что-то о деле в Лондоне, за которым ему нужно проследить.              — Почему ты это делаешь, Гарри? — спрашивает Гермиона. Она чувствует, как усталость тянет за её конечности, как гравитация, и тело умоляет рухнуть и сдаться. — Почему ты ему помогаешь после всего?              Гарри замирает с рукой на дверной ручке. Несколько секунд обдумывает вопрос.              — Я наблюдал за ним всё это время, — наконец говорит он. — Пока ему зачитывали обвинения, я смотрел на него, а он просто стоял там, как грёбаный труп. Он ни разу не дрогнул, Гермиона. Я думал, хоть моргнёт, но нет. Даже когда ему сказали, что он может провести остаток своей проклятой жизни за решёткой.              Глаза Гермионы слезятся.              — Думаю… — рассеянно говорит Гарри. — Думаю, теперь я понимаю.              — Что понимаешь, Гарри?              — Почему ты выбрала его. Сначала я никак не мог это уложить в голове. Не мог понять, почему это был именно он. Или почему он сделал всё это ради тебя — рискнул всей своей жизнью только ради тебя. — Гарри смотрит на Гермиону, его зелёные глаза непоколебимы. — Но теперь я понимаю.              — И почему же?              — У вас одни и те же демоны, Гермиона.              Когда Гермиона остаётся одна, её разум охватывает бесконечная буря. Гермиона накладывает заглушающее заклинание и кричит.       

***

      Всё так, как она помнила.              Весь этот опыт — от самого начала и, как думает Гермиона, до самого конца.              Она идет между двумя аврорами по бокам — словно ей может прийти в голову безумная мысль сбежать — по длинному тёмному коридору, ведущему к дверям.              По ту сторону дверей будет Верховный суд Визенгамота — и Драко.              Гермиону пугает мысль, что того, что она предоставит сегодня, может оказаться недостаточно для Драко, и что она даже не узнает об этом, пока не станет слишком поздно и приговор не будет вынесен. Её беспокоит и то, что Драко мог решить не приходить вовсе, несмотря на кулон и её сообщение. Может быть, даже именно из-за этого.              Дверь открывается с громким скрипом, от которого дрожит пол. Гермиона переступает порог, её дыхание грохочет в собственных ушах, и входит в огромный зал. Шаги отдаются эхом по мраморной плитке, звук поднимается к высоким потолкам. Воздух холодный, как в гробнице, и Гермиона твёрдо устремляет взгляд вперёд, пока её ведут в самый центр зала.              Она уже была здесь раньше. Это уже происходило однажды.              Краем глаза она замечает Гарри, стоящего в мантии Главного Аврора в передней части зала. Он встречается с ней взглядом и едва заметно кивает. Скамьи, мимо которых Гермиона проходит, пусты, за исключением одной — там сидит Хира, которая дарит ей маленькую, поддерживающую улыбку. Глаза Гермионы ищут его, но она не находит ничего.              Сердце Гермионы падает.              Он отказался прийти.              Гермиона заставляет себя держать подбородок высоко, подавить нахлынувшую боль. Ничто из этого не касается её. Гермиона здесь только ради Драко, и, если ему нужно отдалиться от неё, она это примет.              Молот дважды ударяет.              Уоллес Бингли, избранный председатель для сегодняшнего слушания, смотрит сверху вниз на Гермиону своими маленькими, как у ящерицы, глазами. Прямо за ним сидит Министр Магии.              — Свидетельские показания Гермионы Джин Грейнджер относительно преступлений, совершённых Драко Люциусом Малфоем — сознательного и преднамеренного нарушения его пробации и условий, наложенных на него как на Гражданина IX согласно Разделу 5, пункту 5.18, а также обвинений в нападении и применении оружия с целью покушения на убийство первой степени. Верно ли это, мисс Грейнджер?              Все ведьмы и волшебники в зале впиваются в неё взглядами.              Гермиона благодарна, что её голос не дрожит.              — Да.              — Приведите обвиняемого.              Голова Гермионы резко поворачивается к дверям, когда они открываются.              Лязг металла о металл заполняет зал, пронзительно звуча в мёртвой тишине. Каждый человек подаётся вперёд, пытаясь разглядеть хоть что-то.              Гермиона смотрит, задержав дыхание и с бешено колотящимся сердцем, как высокая фигура входит, чуть наклонив голову, чтобы не задеть верхнюю часть дверного проёма.              Шёпоты членов Визенгамота слышны вокруг, когда входит Драко — его имя произносится с тайной осторожностью, как будто речь идёт о создании из подземного мира.              Четыре аврора идут по обе стороны от него, Гарри впереди, и чистый, неподдельный ужас душит Гермиону, когда её взгляд падает на цепи, обмотанные вокруг его сжатых кулаков и лодыжек. Вихри прозрачного серебра скользят вокруг цепей и вдоль его рук и ног, магически удерживая его в этих оковах.              Кажется, проходит целая вечность и что Драко требуется усилие, превышающее человеческое, чтобы пройти через весь зал от двери — цепи тянут его вниз, как якоря. Гермиона никогда не видела его таким прежде, даже семь лет назад. Тогда его уже привели в зал к моменту её показаний, и любой его образ в таком состоянии, как заключённого, Гермиона видела только на фотографиях в газетах.              Вид оков сам по себе ужасает, но Гермиону словно таран пробивает, когда Драко выходит из темноты в свет.              Вся кровь уходит из её тела.              Гермиона смотрит и смотрит на мужчину перед собой, не в силах поверить, что это тот самый Драко, которого она знает так же хорошо, как саму себя. Прошли дни, всего несколько дней, а его лицо измождённое, бледное и тонкое, как пергамент, словно Драко не спал и не ел годами. Там, где цепи тянут его, кожа Драко содрана и в синяках. Он босой, на нём чёрно-белая полосатая тюремная роба.              Одежда Азкабана, с ужасом осознаёт Гермиона.              Они уже приговорили его к Азкабану, ещё до того, как суд закончился.              Драко подводят всего в нескольких метрах от неё, и Гермиона потрясённо наблюдает, как напрягаются мышцы его челюсти, когда он сжимает зубы. Что-то нечитаемое искажает черты его лица. Его взгляд прикован к полу перед собой, и он упрямо отказывается поднять глаза. Посмотреть на неё.              Гермиона чувствует, что забыла, как дышать и как думать. Будто она рухнет на пол в любую секунду.              Её руки подрагивают у боков, умоляя прикоснуться к нему, хотя бы на мгновение.              Но Гермиона остаётся неподвижной, и когда становится ясно, что это её глаза, тяжесть её взгляда заставляет каждую мышцу в теле Драко напрягаться, Гермиона полностью отводит взгляд от него и смотрит прямо перед собой.              Слушание начинается, и Гермиона старается внимательно слушать, говорить, когда её спрашивают, и отвечать, когда ей задают вопросы. Но каждые несколько мгновений она не выдерживает и бросает быстрый косой взгляд на Драко.              Каждый раз — как удар током.              Посмотри на меня, умоляет она молча.              Посмотри на меня, Драко.              Но Драко не поднимает глаз даже тогда, когда им снова зачитывают предъявленные обвинения. Похоже, он не делает ни единого вдоха, пока перед ними прокручиваются нити воспоминаний.              Камеры, руки, хватающие её, крики и их имена.              Гермиона вздрагивает, её мышцы напрягаются, и она кривится, будто снова переживает тот момент — звуки воспоминаний настолько осязаемы.              Она громко пересказывает всё, что произошло, как её хватали и толкали неизвестные руки, и как она звала Драко на помощь.              Он повернулся к ней. Он поднял палочку ради неё.              Всё, что он сделал — он сделал для неё.              Драко не может отправиться в Азкабан на всю оставшуюся жизнь. Он не может исчезнуть навсегда.              В конце всего этого Гермиона чувствует, будто её отделяли от собственного тела по сантиметру, и она смотрит на происходящее сверху. Всё странно, будто она не принадлежит этому миру. Будто её обнажили до самой плоти и выставили напоказ, чтобы глазеть и разбирать по кусочкам.              Бингли, выглядящий так, словно это обычное заседание, складывает пальцы домиком и объявляет:              — На этом завершается свидетельское показание по делу Драко Люциуса Малфоя относительно вышеупомянутых обвинений. Свидетель Гермиона Джин Грейнджер освобождается. Сопроводите её…              — Если позволите, — перебивает Гермиона, голос хриплый от долгой речи, — я хотела бы предъявить дополнительное заявление в защиту обвиняемого.              Вокруг неё проходит волна удивлённых шёпотов.              Бингли хмурится, недовольный тем, что его прервали.              — Мисс Грейнджер, уверен, Вы понимаете, что любые доказательства должны быть представлены до начала слушания и обработаны судом соответствующим образом.              Гермиона кивает. Её руки дрожат, и она складывает их за спиной.              — Понимаю, сэр. Я лишь хочу предъявить заявление в защиту характера обвиняемого.              — Характера? — презрительно переспрашивает он.              — Всё сегодняшнее слушание сводится к тому, имел ли обвиняемый злой умысел причинить вред, когда поднял палочку, — объясняет Гермиона. — И полагаю, что выдвинутые сегодня обвинения и мои собственные показания следует рассматривать в свете текущего морального облика Дра… мистера Малфоя.              — И Вы считаете, что можете беспристрастно поручиться за его характер? — спрашивает Бингли, смотря на неё сверху вниз. Он издаёт насмешливый звук, и Гермиона выпрямляет спину от вспыхнувшего гнева. — Вы, которая имеет личную связь с обвиняемым?              — Кто здесь может сказать, что на него так или иначе не повлиял Драко Малфой?              — Позвольте мне выразиться яснее, мисс Грейнджер, — произносит Бингли таким тоном, будто разжёвывает слова для человека, не способного что-либо понять, — возможно, ваше суждение о его истинном характере затуманено из-за ваших предполагаемых отношений с ним.              — У нас есть общая история, да, — запинается Гермиона. — Но…              — Ваших сексуальных отношений, — произносит Бингли, вытягивая каждую букву. Уши Гермионы горят. — Вы отрицаете, что состоите в подобных отношениях с обвиняемым, мисс Грейнджер?              Гермиона сгорает дотла.              — Нет, не отрицаю. Но я не понимаю, какое это имеет отношение…              — На самом деле, — обращается Бингли ко всем в зале, — я предлагаю рассмотреть саму природу таких отношений в рамках этого суда через призму правонарушений, совершённых мистером Малфоем. Быть может, всё свидетельское показание, представленное свидетелем, должно быть отклонено именно по этой причине.              Гермиона смотрит ему прямо в глаза.              — Любить его — не преступление, сэр.              Драко напрягается рядом с ней.              — И я напоминаю суду, что меня сюда вызвали для дачи показаний, — добавляет Гермиона. — Это и мой долг, и моё право — быть здесь.              Бингли фыркает, переглянувшись с волшебником рядом.              — Репутация мистера Драко Малфоя хорошо известна суду, мисс Грейнджер. Любые нарушения законов нашей страны могут это подтвердить.              — Министр Бингли, — говорит Гермиона, звуча возмущённо, — я не могу предположить, что Вы намекаете на то, будто характер мистера Малфоя следует считать относительным и определяющим в контексте недавних обвинений, по которым вина ещё не установлена, а не рассматривать его как отдельную сущность, независимо от того, совершал он эти преступления или нет. Было бы возмутительно думать, что Вы предлагаете суду выносить ложный анализ характера обвиняемого до того, как будут представлены доказательства в его защиту. — Гермиона наклоняет голову. — Или Вы именно это и предлагаете?              Весь зал замирает, все взгляды устремляются на Бингли. В тишине можно услышать падение булавки.              Бингли сжимает зубы, его пухлые щёки наливаются розовым. Он резко вдыхает, прежде чем лаконично ответить:              — Можете продолжать.              Гермиона моргает, слегка ошеломлённая таким ответом. У неё было заготовлено ещё несколько речей на случай отказа, но она спешит продолжить, не позволяя себе утратить мужество.              — Я прошу уважаемый суд принять во внимание, что действия мистера Малфоя, пусть они и могут казаться злонамеренными сами по себе для Гражданина IX, не были совершены со злым умыслом. Хотя это может звучать удобным аргументом в его защиту, я хочу выдвинуть утверждение, что мистер Малфой внёс куда больше хорошего и честного для волшебного сообщества за последние годы как Гражданин IX, чем, возможно, любой другой обычный гражданин.              — И какие доказательства у Вас есть для подобного утверждения? — спрашивает Министр Магии из-за спины Бингли.              На его лице, как всегда, застыло выражение скуки, но Гермиона видит, как он наклоняется вперёд, чтобы услышать её ответ.              Это хорошо, говорит себе Гермиона. Нам нужно заинтересовать Министра. Нам нужно, чтобы он был на нашей стороне.              — Несколько лет назад я основала некоммерческую организацию, предоставляющую психологическую помощь пострадавшим магглорожденным во время войны. Организация в значительной степени зависит от пожертвований щедрых спонсоров, — говорит Гермиона, слегка запинаясь, когда, наконец, ощущает на себе тяжесть взгляда Драко. Он смотрит на неё. — В последние годы мне было крайне тяжело мотивировать кого-либо на пожертвования, порой даже от самого Министерства, и в итоге мне сказали, что без должного финансирования организация закроется, а жертвы останутся ни с чем.              Несмотря на всё произошедшее, Гермиона вынуждена признать: Драко обладает поистине выдающимся даром заставлять другого человека чувствовать его пылающую ярость, даже находясь на расстоянии. Это действительно талант, особенно когда этот другой человек изо всех сил старается не смотреть на него.              Тем не менее Гермиона не сдаётся, игнорируя ярость, буквально исходящую от него волнами.              Гермиона знает, насколько важно для него было оставаться анонимным, выплачивать свой долг, не подвергаясь сомнению, искренни ли его поступки. Но сейчас всё выходит за рамки этого. Не останется никакого добра, которое Драко мог бы сделать, если он не выйдет отсюда, и Гермиона не позволит ему так легко сдастся.              Она не собирается сдаваться, и не позволит сделать это ему.              Гермиона говорит громко, отчётливо:              — И организация действительно была бы закрыта, если бы не крупные и исключительно щедрые пожертвования, которые поступают стабильно каждый год, включая этот, от мистера Малфоя.              Вдох Драко режет, как нож.              Мне всё равно, пытается передать ему Гермиона своей несгибаемой стойкой. Ты меня не пугаешь. Ты не имеешь права уйти от меня навсегда.              — И снова, — спрашивает Министр, — у Вас есть доказательства этому?              — К сожалению, анонимные пожертвования невозможно отследить с моей стороны. Но у меня есть мои воспоминания о том, как мистер Малфой признался, что он и есть анонимный спонсор.              — Воспоминания субъективны, — парирует Бингли.              — По отдельности — да, — соглашается Гермиона. — Но, если рассматривать их вместе с остальными доказательствами, предоставленными сегодня, и с подробной проверкой расходов мистера Малфоя и его частных компаний, я уверена, что Вы сможете найти подтверждение моим словам. Суд имеет возможность и право изучить каждый перевод средств, сделанный мистером Малфоем из его компаний и его счёта в Гринготтсе, благодаря его статусу Гражданина IX.              Этот момент требует от Гермионы доверия — веры в слова Драко о том, что его компании не совершали ничего незаконного. Она умоляла его быть осторожным и оставаться в безопасности, и он заверил её, что послушает.              И Гермиона действительно доверяет ему. Безоговорочно.              Теперь ей просто нужно, чтобы Визенгамот сделал то же самое — доверился ей.              — Я глубоко верю в то, что уважаемый Верховный суд последует тому, что я изложила сегодня, согласно закону, установленному Визенгамотом для любых заявлений, сделанных свидетелями, согласно Разделу 108, Приложению 2.1 Законов Магического Мира.              Цифры льются легко. Всю ночь Гермиона просматривала все две тысячи один закон, пытаясь найти хоть что-то, что поддержало бы её заявление.              Гермиона торопливо оглядывает зал, встречаясь взглядом с теми, кто присутствует. Умоляя их понять.              — Я доверяю закону и доверяю Визенгамоту в обеспечении справедливости. Но было бы огромной ошибкой для этой страны — ошибкой, граничащей с преступлением, — если бы человек, который сделал добро, куда больше добра, чем зла, жертвам войны, которым он служил снова и снова, был бы заключён несправедливо за злой умысел, которого не было.              Гермиона склоняет голову, её пульс бешено колотится, словно дикий зверь в клетке.              — Спасибо за Ваше время и терпение.              Она разворачивается, ноги подкашиваются, и идёт за аврорами наружу. Все смотрят ей вслед, но это Драко пытается поймать её взгляд — взгляд, которого Гермиона намеренно избегает. Если она посмотрит на него, то рухнет, а она не может позволить себе сломаться так скоро.              Жар взгляда Драко, кипящая ярость за ним, преследуют Гермиону даже тогда, когда двери с протяжным стоном открываются и закрываются снова за её спиной.              Она идёт и идёт, заставляя себя делать шаг за шагом. И когда наконец оказывается достаточно далеко от тени Визенгамота, от всех наблюдающих глаз, от воспоминаний, которые она только что отдала, Гермиона падает на пол, отчаянно хватая воздух.

***

      Но Гермиона ещё не закончила.              Слишком мало времени и слишком много дел.              После заседания Визенгамота Гермиона ненадолго встретилась с Хирой, чтобы убедиться, что справилась и сделала всё возможное для Драко. Хира обняла её и сказала, что да, Гермиона поступила правильно по отношению к Драко, и Гермионе стоило огромных усилий не разрыдаться.              Гарри сказал ей, что Малфой был в ярости после слушания, выкрикивая целый набор красочных проклятий, пока его вели обратно в камеру. Называл Гермиону «этой чёртовой ведьмой, которая не может не лезть не в своё дело» и «которой, очевидно, нужен грёбаный словарь, потому что она не знает, что значит слово анонимный».              Гермиона закатила глаза, слушая это и собирая свои документы.              — Есть милое послание для него? — слишком воодушевлённо спросил Гарри.              — Да: иди к чёрту и ты тоже, Малфой.              Теперь, всего час спустя, Гермиона ждёт в кабинете Министра Магии с невозмутимым выражением лица и пустым взглядом.              Она использует окклюменцию, иначе потеряет самообладание, сидя в кабинете, где всё разрушилось. Гермиона знает, что обещала Драко, поэтому не уходит слишком далеко, но она просто не может оставаться с открытым, ясным разумом там, где ему сломали нос и где его кровь пролилась на ковёр.              Дверь открывается, и она слышит, как Министр выпускает длинный, уставший вздох, увидев её.              — Министр, — говорит Гермиона, на мгновение поднимаясь.              — Мисс Грейнджер, — бурчит он, неторопливо проходя в кабинет. Он тяжело опускается в своё кресло напротив неё. — Дважды за день. Какой подарок.              — Прошу прощения за то, что так вас атакую, — говорит Гермиона, снова садясь.              Министр раздражённо хмыкает.       — Мне сказали, что у Вас есть нечто крайне важное для меня.              — Я здесь, чтобы поговорить о Драко Малфое.              Министр бросает на неё резкий взгляд.              — Мисс Грейнджер, Вы знаете, что я не могу обсуждать это дело с Вами вне слушаний. Это незаконно и, если уж говорить откровенно, вредно для дела мистера Малфоя. Я бы посоветовал Вам не пытаться защищать его передо мной.              Гермиона качает головой.              — Разумеется, я понимаю, министр. Но я пришла по другому вопросу.              Он откидывается на спинку кресла, интерес снова вспыхивает.              — У вас есть несколько минут.              Гермиона кивает.              — В день инцидента… Драко и я были здесь, чтобы встретиться с Вами. Если помните, мы приносили Вам некоторые документы.              Он лениво машет рукой, признавая её слова.              Гермиона продолжает:              — Нам сообщили из анонимного источника, что были разработаны планы по вовлечению Драко в некоторые противоправные действия.              — Кто был этот анонимный источник?              Гарри.              Чтобы это произошло, есть кое-что, о чём вы должны знать.              Вот что сказал Гарри, когда пришёл в квартиру Драко. То, что в итоге заставило Гермиону и Драко встретиться с Министром на следующий день.              Оказалось, что Гарри шёл по следу офшорных счетов, созданных для отмывания денег. Имя Драко якобы связывали с переводами денег согласно наводке, которую получил Гарри. Несколько следов вели к некоторым счетам в Гринготтсе, и многие из них так или иначе оказывались связанными с Драко. Это были слабые улики, едва сформированные, но всё-таки существующие и прослеживаемые.              Это было именно то, о чём Блейз предупреждал Гермиону в своём письме, то, чего она всегда боялась за Драко. Единственной защитой Драко было то, что его безопасность была безупречна, и ещё много лет назад, создавая свои компании, он предвидел подобные атаки. Его счёт в Гринготтсе был чист, учитывая, что большая часть его активов находилась под контролем Министерства, как требовалось от Гражданина IX. Каждая переменная, которую могли бы использовать против него, была продумана настолько тщательно, что Гермиона должна была понимать: в конце концов его погубит то, что будет вне его контроля.              Фактор вроде неё и её склонности разрушать тех, кого она любит.              — Я не могу сказать, — произносит Гермиона. Передача частной информации, нарушающей правила авроров, была риском, на который пошёл Гарри, но Гермиона не собирается подвергать его опасности, если можно этого избежать. Гарри уже сделал достаточно — гораздо больше, чем она когда-либо ожидала бы от него ради Драко. — Но в тот день мы принесли выписки с доказательствами того, что, скорее всего, Джон Арчибальд подделывал фиктивные переводы средств между счетами Драко за границей. Разумеется, благодаря строгим защитным системам Драко реального перевода денег не произошло, и несколько поддельных переводов были пресечены ещё до того, как что-либо могло случиться.              — Вы выдвигаете очень серьёзное обвинение, мисс Грейнджер, — предупреждает её Министр. — Джон Арчибальд баллотируется в совет на выборах, которые пройдут послезавтра. Уильям Арчибальд — видный деятель в Министерстве.              — Именно поэтому я не могу не подчеркнуть, насколько важно Вам прислушаться к тому, что я говорю. Это влиятельные люди, министр, которые могут злоупотреблять своей властью.              — И предположительно всё ограничивается только ими двоими?              — Возможно, они в сговоре с Генри О’Брайеном.              Его густые серые брови резко взлетают к линии волос.              — Генри О’Брайен — преданный служитель закона. Верен Министерству десятилетиями, мисс Грейнджер.              — Верность можно купить. — Министру это явно не нравится, судя по мрачной, жёсткой линии губ, и потому Гермиона добавляет: — Я бы не пришла сюда, если бы не была абсолютно уверена, что это правда.              Стул скрипит, когда Министр качает головой, поджимая губы в досаде.              — Я помню эти файлы, и они находятся у меня, под присмотром Сании. Однако единственное, что в них было — это попытки, но не указания, кем или зачем они были совершены. Если кто-то хочет атаковать мистера Малфоя — это не удивительно.              Голос Гермионы становится твёрже:              — Но это также не означает, что любые атаки на Драко должны игнорироваться только потому, что он привык к ним. Потому что у него есть ресурсы, чтобы с ними справляться.              — И какова конечная цель этой охоты?              Гермиона просто говорит:              — Я хочу, чтобы Уильяма Арчибальда убрали из Министерства, а Джону Арчибальду запретили место в совете.              — Но как это поможет делу мистера Малфоя? — настаивает Министр, и, похоже, его нисколько не удивляют её слова. — Потому что, хотя Вы утверждаете, что это никак не связано с делом, мы оба прекрасно понимаем, что Вы здесь только ради мистера Малфоя.              Вероятнее всего, это никак ему не поможет, поняла Гермиона, пока сидела в ожидании. Скорее всего, это вообще не будет иметь отношения к суду над Драко. Но ей нужен рычаг, нужно что-то, чем она сможет прижать Джона к стене, заставить его снять обвинения.              — Никто не должен выходить сухим из воды, пытаясь вмешаться в жизнь невиновного человека.              — Разве Джон Арчибальд не может сказать то же самое о Драко Малфое?              — Сломанное лицо можно исцелить. Жизнь в Азкабане — невосполнима, — говорит Гермиона, её голос резкий и колючий. Она отбрасывает всякую любезность, которую ей удалось завоевать от Министра за все эти годы, но не может удержаться. Всё всегда сводится к тому, что их нога прижата к шее Драко, ведь он — самая удобная и лёгкая мишень в их глазах.              И Гермиона устала смотреть, как никто ничего не делает.              — Я здесь не для того, чтобы обсуждать, кто чего заслуживает. Следите, чтобы не переступить ту грань, о которой я упоминал, — строго говорит Министр. — Но если бы тогда всё пошло иначе, я бы сказал Вам обоим, что ничего бы не произошло без доказательств.              — Я могу добыть доказательства, — автоматически отвечает Гермиона.              Хотя пока она не знает как именно это сделать. Не думала, что ей вообще позволят зайти так далеко.              Министр постукивает пальцем по поверхности стола:              — Тогда принесите мне веские доказательства, мисс Грейнджер. Дайте мне имена и номера счетов, которые можно отследить. А если не сможете, принесите что-то другое, что сможет их уличить.              Сопротивления со стороны Министра куда меньше, чем Гермиона ожидала. Недостаточно недоумения, недостаточно возмущения из-за наглости её обвинений. Гермиона ожидала, что её вышвырнут, что назовут сумасшедшей за то, что она обвиняет члена Министерства. Это казалось проще, когда с ней был Драко — его присутствие само по себе требовало уважения. Но даже сейчас сопротивление Министра ничтожно по сравнению с тем, к чему Гермиона готовилась.              Гермиона обдумывает, что же на самом деле происходит, и её глаза расширяются, а окклюменция колеблется.              — Вы верите мне.              Министр поднимает руку, чтобы остановить её, прежде чем Гермиона успевает сказать больше.              — Я всего лишь даю Вам совет, исходя из того, что Вы рассказали. — Он делает паузу на несколько секунд, цокая языком. — Гипотетически, если хоть что-то из Ваших слов правда, тогда, возможно, действительно пришло время исправить Министерство раз и навсегда. Я сражался на войне за эту страну рядом с вами, мисс Грейнджер, и слишком долго сидел в стороне, позволяя кому-то врываться и захватывать власть. Мы были здесь до них, и будем здесь после.              Брови Гермионы поднимаются. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, что всё это может действительно случиться. Она не может позволить себе надеяться, но всё же спрашивает:              — Их уберут из Министерства?              — Гипотетически, такое может произойти. Любой, кто виновен в нарушении закона будет наказан соответствующим образом. — Министр внимательно изучает Гермиону. — Вы проходите через слишком многое ради него. Ради человека, который может быть виновен во всём этом и, возможно, даже в большем. Это очень большие усилия, чтобы обеспечить ему будущее. Даже если это любовь.              Гермиона не знает, как объяснить, что всё происходящее не может быть объяснено словом настолько простым, настолько недостаточным, как «любовь». Возможно, даже попытка объяснить это только обесценит то, что существует между ней и Драко.              — Я сказала то, что сказала, министр, — заканчивает она. — Обо всём.              Министр вздыхает, кладёт свои совиные очки на стол.              — Я знаю, мисс Грейнджер. Но Вам стоит быть готовой к тому, что в конце концов всё это может и не иметь значения.              Гермиона хмурится.              — Я не понимаю, — медленно произносит она.              Мрачное выражение появляется на его лице.              — Какую бы жизнь Вы ни пытались обеспечить мистеру Малфою, даже если ему позволят жить вне Азкабана, она не будет похожа на ту, что была раньше.              — Я знаю, что…              — Вы не знаете, — говорит он просто. — Вы уже приходили ко мне раньше, прося о помощи, и я должен повторить: нет ничего, и я подчёркиваю, ничего, что я могу сделать, чтобы помочь Вам с прессой. Министерство как структура действует только как судебная власть, и я не позволю ему подвергнуться преследованию за вмешательство в свободу прессы.              — Свободная пресса разрушила жизни! — восклицает Гермиона, ошеломлённая. — Мою жизнь!              — И всё же, она останется неприкосновенной, как и положено в демократической стране. — Министр внимательно вглядывается в неё. — Битва не закончится, когда он выйдет на свободу, и смею сказать, она станет только тяжелее. Как Вы думаете, что с ним будет? С Вами?              Гермиона молчит, её мысли спотыкаются о вопросы.              Что она вообще может сказать? Часть её знала, что когда-нибудь придётся столкнуться с этим, но Гермиона спрятала эти мысли куда-то в дальний тёмный угол сознания, слишком занятая тем, что требовало немедленного решения. А быть вынужденной думать об этом сейчас, застигнутой врасплох, — значит добровольно тонуть, когда всё, что она делала до этого, было попыткой держаться на поверхности.              Министр понижает голос, увидев, как внутренний конфликт отражается у неё на лице.              — Как Вы думаете, как люди отреагируют, если у них отберут то возмездие, которого они жаждут?              — Драко не обязан отдавать людям свою жизнь только потому, что они этого хотят, — резко отвечает Гермиона. — Несправедливо заставлять его расплачиваться, когда он уже сделал более чем достаточно.              Министр просто смотрит на неё, и Гермиона тяжело выдыхает, отводя взгляд.              Внутри неё слишком много скрытого гнева, которым она не может управлять. Слишком много обиды, и она чувствует себя раздражительной.              Министр лишь напоминает ей о том, что Гермиона игнорировала, и, несмотря ни на что, в этом есть доброта. Возможно, единственная доброта без скрытых намерений, на которую Гермиона может рассчитывать от человека в таком положении.              Тем не менее это ошеломляет. Напоминание о том, как много всего может пойти не так, независимо от того, насколько сильно Гермиона старается. Она хочет разрыдаться, но вместо этого прочищает горло.              — Я разберусь, — тихо говорит она, ненавидя, насколько неуверенно это звучит. Насколько слабой и глупо наивной она, возможно, выглядит. — Я разберусь, что делать, когда придёт время.              Министр смотрит на неё с чем-то похожим на жалость, и у Гермионы скручивает живот — она не в силах это вынести.              — Это слишком много, чтобы возложить на одного человека. Даже на самую выдающуюся ведьму своего поколения.              И всё же это не имеет значения.              В том, что происходит, виновата Гермиона. И она сделает всё, что потребуется, чтобы дать Драко ту жизнь, которую он заслуживает.              Гермиона молча встаёт, чтобы уйти. Но на полпути останавливается и оборачивается.              — Ещё кое-что, министр.              Он поднимает взгляд от своих бумаг, заранее готовясь к тому, что она скажет дальше.              Гермиона решительно держит голову высоко поднятой.              — Драко Малфой считается невиновным, пока не будет доказано обратное, — говорит Гермиона. — Он не узник Азкабана и не будет таковым считаться до вынесения приговора. Я хочу, чтобы с него сняли азкабанскую робу и выдали новую, чистую одежду и пару обуви. Это базовая необходимость и право каждого волшебника. И будет крайне разочаровывающе, если станет известно, что Департамент Магического Правопорядка нарушает собственный регламент, проповедуя о справедливости. Сомневаюсь, что наши международные партнёры одобрят это.              Министр моргает, будто не уверен, что она говорит всерьёз.              Никогда прежде Гермиона Грейнджер не требовала так много от людей вроде него. Всегда всё сводилось к тому, что она соглашалась на любые условия, которые ей выдвигали.              Но затем министр кивает один раз, вероятно видя искренность её угрозы, и говорит:              — Это будет сделано.

***

      Гермиона даже не знает, с чего начать. К кому обратиться, за какие двери заглянуть, и как найти доказательства, которые не хотят быть найденными.              Но выборы состоятся послезавтра, и всё станет в десять раз труднее, если Джон вступит в должность в Министерстве. Гермиона ненавидит себя за это, но всё же просит Гарри помочь, зная, что тем самым подставляет его и ставит под угрозу его работу. Гарри говорит, что займётся этим, но упоминает, что потребуется время, чтобы пройтись по документам и счетам. Особенно сейчас, накануне выборов, когда его заваливают обязанностями, не связанными с делом Драко. Гермиона прикусывает язык, чтобы не просить у него о чём-то ещё.              И тогда Гермиона пишет Дмитрию Сидорову, умоляя о любых сведениях, которыми он может располагать, и предлагает неприкосновенность, если ему это понадобится. Она забегает вперёд, даёт обещания, которые, возможно, не сможет выполнить, и устанавливает гарантии, которых она вовсе не вправе давать. Но Гермиона в отчаянии, и если она сможет найти выход из этой ямы, то, возможно, сумеет разобраться и с другими вещами, когда придёт время.              По крайней мере, она надеется на это.              Позже в тот же день она получает письмо от Сидорова со словами:              «Я не знаю, о чём Вы говорите. Не связывайтесь со мной больше.»              Гермиона смотрит на ответ в полном неверии. Блейз сказал ей, что Сидоров упоминал все те вещи, которые планировали Арчибальды, и всё же сейчас он отказывается дать хоть какую-то полезную информацию, когда это важнее всего. По какой-то причине она думала, что он поможет. Но Гермиона вспоминает, как Сидоров говорил, что хочет держаться подальше от политики, и пытается подавить разочарование. С мужчинами вроде него всё обычно так и заканчивается.              Гермиона должна была предвидеть это. Должна была понять, что всё это было бесполезно, что она — пешка в игре, а остальные игроки действуют только в своих интересах.              В конце концов становится ясно, что у Гермионы нет другого выбора.              Ей придётся сделать всё самой.       

***

      Гермиона скорее выколола бы себе глаза голыми руками, чем стояла посреди дома Арчибальдов.              Но если ей придётся снова использовать Окклюменцию сквозь уже пульсирующую головную боль только ради того, чтобы быть здесь, она это сделает.              Ей не приходится ждать на этот раз, что удивительно, учитывая, что Гермиона думала, будто её заставят мучиться, если бы у них была такая возможность. Вместо этого дворецкий ведёт её по особняку к кабинету. Глубже в здании слышны громкие, шумные голоса, смешивающиеся с такой же оглушительной музыкой. Звон стекла, организованный хаос приготовления и подачи еды. Весь персонал дома в напряжении, с перекошенными лицами, и Гермиона знает — это потому, что их заставляют работать за пределами возможного.              Сегодня день перед выборами, и празднования начались так, будто победа уже у них в руках.              Дворецкий стучит в дверь, и Гермиона переступает порог, собираясь с силами.              Её ожидает не Уильям Арчибальд, а Джон.              Он не выглядит удивлённым, увидев её здесь. Будто всегда знал, что однажды она придёт к нему сама.              И это только подстёгивает Гермиону, заставляет её усилить контроль над окклюменцией.              Дверь закрывается за её спиной, и Гермиона смотрит на Джона.              Джон смотрит в ответ.              — В итоге всё всегда сводится к нам двоим, правда? — Он расплывается в ухмылке. — Пришла умолять за него?              Гермиона слегка улыбается.              — Рада видеть, что деньги Арчибальдов хотя бы обеспечили тебе достаточно компетентного целителя. — Она указывает на его лицо. — Сколько именно заплатил твой отец за разбитое лицо?              — Ты всегда выглядела лучше всего на коленях, Гермиона. Я бы подумал об этом, знаешь ли. Ради старых времён.              — Значит, много денег, — заключает Гермиона, кивая. — Но, по крайней мере, я знаю, что тебе было больно, когда он тебя сломал. По крайней мере, я знаю, что была секунда, когда ты думал, что умрёшь. Что тебе было страшно.              Ухмылка Джона исчезает.              — Пошла ты.              — Сними обвинения, Джон.              — Скажи «пожалуйста», — напевает он, облокачиваясь на стол. Голос у него слегка невнятен, веки полуприкрыты, будто он едва может их держать открытыми. Джон поднимает бутылку у себя за спиной, прижимает к губам и осушает, разбрызгивая спиртное по своим растрёпанным усам.              Он пьян, замечает Гермиона. На грани потери сознания, если продолжит.              Возможно, он боится, что завтра на самом деле может не выиграть? Может быть, он нервничает от мысли, что может проиграть, несмотря на празднования за дверью? Боится взглянуть в глаза отцу после этого?              — Я знаю, ты думаешь, что в конце концов выйдешь победителем, — говорит Гермиона, внимательно наблюдая за ним. — Но я обещала тебе, что ты не доберёшься до вершины. И я намерена сдержать своё обещание.              Джон постукивает пальцем по подбородку:              — И как же ты собираешься это сделать?              — Я знаю, что ты и твой отец планировали сделать с Драко, — говорит ему Гермиона. — Денежные переводы, поддельные офшорные счета. У меня есть доказательства всего этого, и у министра тоже.              Его тёмные глаза сужаются:              — Ты лжёшь.              Гермиона пожимает плечами:              — Проверь меня. Я тебя умоляю.              Но Джон лишь улыбается, делая шаг к Гермионе.              — Знаешь, откуда я знаю, что ты лжёшь? Ты бы не пришла сама, если бы не была настолько в отчаянии, чтобы вытащить его. Ты бы пошла сначала к министру, и вместо тебя здесь были бы авроры.              — Может быть, я просто хотела увидеть выражение твоего лица, когда скажу тебе, насколько глубоко ты в дерьме.              Джон хмыкает.              — Нет, я так не думаю. Я тебя знаю, Гермиона. Неважно, что ты там сама себе рассказываешь, когда ты с этим предателем крови. Всегда будет часть меня, застрявшая в самой глубине твоей души. Ты считаешь себя такой умной, но ты никогда не была хорошей лгуньей.              — Сними обвинения, — тихо повторяет Гермиона. Буря раскалённой ярости грозит прорваться сквозь её окклюменцию. — Это единственный способ, при котором я не разоблачу тебя перед всей страной. Ты можешь и выиграть, но падение уничтожит тебя, Джон. Уничтожит вас всех.              — Я рискну, — усмехается Джон.              — Забавно, именно это Сидоров сказал мне о тебе.              Джон замирает. В одно мгновение трезвеет.              Хорошо. Гермионе нужно, чтобы он был в сознании.              — Ах да, эта крыса, Сидоров, — бормочет Джон, его взгляд становится отстранённым. — Тоже чёртов предатель.              Гермиона изучает его реакцию, пытаясь понять. Возможно, Арчибальды узнали о Сидорове и о том, что он сказал Блейзу, и поэтому Сидоров отказался помогать ей? А может, того факта, что он изначально отказался вмешиваться, было достаточно, чтобы Арчибальды внесли его в чёрный список.              Неважно. У Гермионы есть и другие козыри.              — О’Брайен тоже рассказал много интересного.              Джон часто моргает, и Гермиона буквально видит, как башня из всех его мыслей рушится в голове, а он пытается угнаться за ними.              — Я не знаю, о чём ты говоришь, — бормочет он.              Гермиона смеётся — жестоко, без тени веселья:              — Как удобно.              — Уходи, — говорит Джон, мышцы его лица странно дёргаются. Как дрожание разбитой вазы, склеенной неправильно.              Значит, он не до конца исцелён.              — Наказание за уклонение от уплаты налогов — двадцать лет в Азкабане, — говорит Гермиона, игнорируя его. — Добавь к этому хищение, и ты подписал себе пятьдесят три года. Плюс соучастие в умышленном мошенничестве и подделке документов, и ты проведёшь всю жизнь в той башне.              — Чушь, — выплёвывает Джон. — У тебя нет никаких доказательств.              Может быть. Но богатые мужчины, уверенные, что им всё сойдёт с рук, всегда погружают ноги в новое болото, какое только найдут. Всегда, всегда есть что-то спрятанное в шкафу.              Осторожными бывают только те, кто уже столкнулся с наказанием. А те, кому ни разу не пришлось платить по счетам, рано или поздно начинают считать себя неуязвимыми, и где-то по пути окажутся неосторожными, забудут поставить защиту, проигнорируют истину о том, что их поймают, и они рухнут.              Гермиона может и не знать, что именно сделали Арчибальды, чтобы достичь такого уровня богатства и власти, но и у Джона Арчибальда нет доказательств обратного.              Гермиона ухмыляется, понижая голос:              — Я даю тебе год в Азкабане, Джон, прежде чем ты там окончательно сойдёшь с ума. Может быть, даже меньше, учитывая, что твой член всегда был у твоего отца в кулаке. И тогда всё это будет напрасным, Джон.              — Убирайся.              — Всего этого можно было бы избежать, если бы ты просто послушал меня.              — Убирайся нахрен! — рычит Джон, брызгая слюной. Его лицо становится злобно-пурпурным, на виске бешено пульсирует вена. — Убирайся!              Гермиона и так уже закончила.              — Он сгниёт в Азкабане, — кричит Джон ей вслед, когда она уходит. — Он там сдохнет, как и его грёбаный отец! А ты останешься одна навсегда, ты, чёртова сука… ты, грёбаная…              Гермиона даже не оглядывается на него.              — И всё же каждый день ты мечтаешь быть Драко Малфоем.              В коридоре, снаружи, её стены окклюменции рушатся в пыль, и Гермиона прижимает ладонь к груди, пытаясь успокоиться. Дыхание выходит мучительное, рваное, и Гермионе приходится мотать головой, чтобы стряхнуть оставшийся туман. Голова пульсирует от боли, и красные пятна вспыхивают перед глазами.              Гермиона закрывает глаза, чувствуя себя побеждённой.              Она зашла слишком далеко. Убеждена, что только всё усугубила.              Она проигрывает, и выхода нет.              — Кто-нибудь, — шепчет Гермиона дрожащем голосом, — вытащите меня из этого лабиринта.              Слышится тихий шелест, и Гермиона поворачивает голову на звук.              Мередит Арчибальд стоит в нескольких шагах справа. Гермиона даже не заметила её.              Настолько незаметным становится её присутствие в этом доме.              В руках у Мередит поднос, усыпанный пустыми бокалами, будто она только что вернулась из гостиной, подавая мужчинам выпивку, как положено хорошей жене. На её лице всё то же опустошённое выражение.              Это слишком знакомое чувство в том смысле, в котором Гермионе сейчас совершенно это не нужно.              Она смотрит на Мередит, вдруг ощущая на своих плечах усталость всего мира.              Сколько она услышала? Сколько она знает?              Гермиона только что пригрозила уничтожить Арчибальдов, а это включает и её.              Злится ли Мередит на неё? И изменит ли это хоть что-то для Гермионы?              «Позволь мне помочь тебе», — хочет умолять Гермионе. «Помоги мне вытащить тебя отсюда».              Но Мередит молчит, и Гермиона тоже.              И потому Гермиона просто уходит.       

***

      Джон Арчибальд выигрывает выборы и приносит присягу в Министерстве как старший заместитель Министра Магии.              Гермиона разбивает все стеклянные предметы в квартире.       

***

      Оставшиеся дни суда над Драко проходят без Гермионы — её вынуждают держаться подальше.              У неё нет выбора, кроме как ждать.              Гермиона мало спит, ест ещё меньше. Пытается найти какую-нибудь лазейку, которая могла бы помочь Драко.              Думает о нём всегда.              — Ты думала о том, что может случиться после всего этого? — спрашивает её Хира. Уже за полночь, и они с Гермионой работают над черновиками апелляции на случай, если всё пойдёт не так, как они хотят. — Какую жизнь ты хочешь жить?              И снова те же вопросы, которых она так старалась избежать.              — Я хочу свободы, — глухо говорит Гермиона. — Я хочу, чтобы Драко был свободен.              — А ты? — мягко спрашивает Хира. — А что насчёт тебя, Гермиона?              Пауза.              — Я не знаю.              Этот разговор возник из-за того, что сегодня на первой полосе «Пророка» была беспощадная статья, жестоко разрывающая Драко на части. Она была злой и мстительной, подчёркивающей, что может случиться, если Драко каким-то образом выйдет на свободу. Люди говорят, что боятся за свои жизни, живя рядом с осуждённым преступником. Что он должен быть за решёткой, а не разгуливать по улицам в поисках следующей жертвы.              Если это случится, Министерство совершит чудовищную ошибку, гласит статья.              Люди будут вынуждены взять всё в свои руки, говорят они.              Гермиона действительно боится за Драко. Хотя он более чем способен защитить себя сам, как он справится с яростью толпы?              Они сожрут его живьём.              — Мы можем использовать эту возможность для реформ, — предлагает Хира. — Мы можем создать сильные законы, регулирующие прессу. Правила, ограничивающие, как далеко могут заходить камеры, и меры защиты, чтобы такое больше никогда ни с кем не происходило. Ты могла бы изменить жизни, Гермиона.              И Гермиона думает об этом. По-настоящему думает.              Она представляет свою жизнь, связанную с постоянными визитами в суд, работой бок о бок с другими политиками и с Хирой. Посвящая себя этому делу и проживая все взлёты и падения, которые придут вместе с ролью публичной фигуры. Гермиона видит обвинения, которые неизбежно посыплются в её адрес за вмешательство в свободную прессу. Её будут винить в том, что она отнимает у народа право на осведомлённость.              Гермиона спросит их: «А как же мои права? А как же моя жизнь? Когда я смогу жить для себя?»              А они проигнорируют её, пройдут по улицам маршем, поднимут горящие факелы.              Гермиона будет кричать: «Разве вы не видите? Я делаю это для вас. Я всегда всё делала ради вас.»              Но это не будет иметь значения.              Когда-то она была героиней, а теперь её называют безумной. Злодейкой из сказки.              Она видит всё это. И она так, так устала.              У Гермионы больше ничего не осталось, что она могла бы отдать.              В конце концов, всё, что она говорит, это:              — Меня волнует только Драко.              И на этом разговор заканчивается.       

***

      Но, конечно же, жизнь Гермионы не так проста, и ей вовсе не нужно представлять, насколько всё может стать хуже, когда её нынешняя реальность — это охота на ведьм.              Какой позор, говорят они. Гермиона Грейнджер потеряла голову из-за убийцы.              Бедная Гермиона Грейнджер стала соучастницей преступлений Драко Малфоя.              — Может, оно того не стоит, — говорит Гарри, избегая её взгляда.              Гермиона сердито смотрит на него:              — Не подбирай выражения ради меня, Гарри.              — Малфой этого не стоит.              — Ну, — говорит Гермиона, горько усмехаясь, — ненадолго тебя хватило, да?              Глаза Гарри вспыхивают яростью.              — Да, для меня ты важнее, чем Малфой. Я никогда этого не скрывал, Гермиона. Я всегда выберу тебя, а не его. Даже сейчас всё это ради тебя. Может, я и могу принять это между…              — Это?              — …вами двумя, но я не буду притворяться, будто понимаю, почему ты должна из-за этого страдать. Уезжай сейчас, Гермиона. Живи своей жизнью. Не оглядывайся назад.              Гермиона смотрит на него, грудь её тяжело вздымается от неверия.       Гарри наклоняется ближе.              — Эта та жизнь, ради которой твои родители пожертвовали своей дочерью?              Гермиона чуть не ударила его.              Её рука действительно поднимается и останавливается на полпути к его щеке.              Глаза Гарри расширяются и опускаются на её руку.              Он ничего не говорит, но ему больно.              Гермиона заставляет себя сделать два шага назад, потрясённая самой собой.              Потрясённая Гарри.              И тем, что он вдруг упомянул её родителей.              — Прости, — шепчет она, опуская руку и сжимая её в кулак у бедра.              И печаль за неё — такая невыносимая — приходит на смену боли в его глазах.              Это куда хуже. Гермиона бы предпочла, чтобы он её ненавидел.              — Я тоже прошу прощения, Гермиона, — вздыхает Гарри. — За всё.              В захваченной тьмой ночи, когда Гермиона лежит в кровати, укутанная в вещи Драко, ей приходится столкнуться с вопросами, которые ей все задают.              Она снова и снова спрашивает себя: почему я всё ещё здесь? Что заставляет меня оставаться?              Гермиона потеряла всё. Так какой выглядит жизнь после потерь?              Если Драко признают виновным, жизнь Гермионы просто закончится.              Признаться в этом для неё не мрачно и даже не прискорбно. Это всего лишь правда.              Нет такой жизни, которую Гермиона могла бы представить без него и которая имела бы хоть какой-то смысл. Слишком многое произошло, чтобы она могла пройти через это и идти дальше. После всего, через что им пришлось пройти, Гермиона знает, что ей придётся искать свой конец.              И всё же жизнь, если его признают невиновным, тоже кажется невозможной. Какой станет жизнь для Драко Малфоя без тех вещей, которые делали его Малфоем? Кем он будет, если больше не будет сыном Нарциссы Блэк и Люциуса Малфоя через доказательства того, что ему теперь не принадлежит?              Он не сможет остаться здесь, но куда он пойдёт? Как Гермиона сможет помочь ему найти дом?              Как они переживут всё это, если, оглядываясь назад, прошло всего несколько месяцев, а на них уже обрушился весь ад?              Не были ли они слишком наивными, обманывая себя мыслью, что у них вообще есть шанс? Была ли наивной Гермиона?              Но Драко предупреждал её снова и снова об этом исходе. Он знал всё с самого начала, знал, чем всё закончится, и всё же Гермиона его не слушала. Она довела его до этой точки. Возможно, если бы не она, у Драко был бы шанс на сносную жизнь.              Он работал невероятно тяжело последние семь лет, пытаясь найти своё место в этом мире после войны и Азкабана, а Гермиона вырвала всё это из его рук, как уличная воровка.              Гермиона думает о своих родителях с болезненным чувством вины и просит у них прощения в одинокой комнате.              — Я знаю, вы бы не хотели, чтобы всё было так, — говорит она вслух, слёзы текут по её щекам. — Но я люблю его.              И кто когда-нибудь выигрывал у любви?

***

      На следующее утро приходит письмо, и Гермиона открывает его, удивлённо глядя на имя Риты Скитер, выведенное розовыми чернилами.              Оказывается, Скитер хочет задать вопросы и предлагает «великолепную возможность» для Гермионы. В этом нет ничего нового. Уже несколько газет обращались к Гермионе с просьбой высказать «свои мысли и чувства» относительно происходящего.              Гермиона пишет в ответ: «Мне нечего сказать.»              Скитер отвечает незамедлительно. Это письмо пахнет розами, а чернила сверкающего неонового оранжевого цвета.              «Боже мой, неужели ты забыла?       Всегда есть что сказать.              — Р»              Гермиона разрывает письмо пополам.              Спустя секунды приходит новое.              С ароматом лаванды и яркими индиговыми чернилами. Запечатанное прессованной ромашкой.              «Ты разорвала его, не так ли, дорогуша?       Позволь мне прояснить.       Эта история всегда была твоей, ничьей больше.       Какой бы ты ни хотела видеть свою правду — расскажи её так, как пожелаешь.              — Р»              Гермиона уставилась на это послание. Пытается уловить злобный подтекст, фирменную язвительность Скитер.              Но чем дольше она ищет, тем отчётливее становится понимание.              Медленно, по одному элементу, всё складывается воедино, как будто тучи расходятся, и сквозь них пробивается солнце.              Поворачивается ключ в замке.              Это причинит боль всем, ей — больше всех, но Гермиона нашла выход из лабиринта.              Она берёт пергамент и перо и пишет два письма.              К концу ночи возвращаются три.       

***

      В день финального слушания Гермиона сидит в своей квартире под окклюменцией.              Океан, двери, горы.              Ты не можешь оставить меня навсегда, Драко.              Океан, двери, горы.              Ты не можешь оставить меня навсегда, Драко.              Океан, двери…              Пламя вспыхивает зелёным, и в камине появляется Хира.              Гермиона моргает. Стеклянный дом исчезает.              Она встаёт, с нетерпением глядя на подругу.              Хира, в свою очередь, сразу переходит к делу:              — Обвинение в тяжком преступлении третьей степени за нападение и нанесение побоев. Невиновен.              Гермиона думает, что ослышалась.              — Что?              — Невиновен, — терпеливо повторяет Хира, беря ледяную руку Гермионы в свою.              — Обвинения были сняты?              — Да. Вчера вечером Джон Арчибальд поговорил с Министром Магии и снял свои обвинения. Неизвестно, почему он это сделал, но факт остаётся фактом.              Гермиона медленно кивает.              — Дальше?              Хира изучает её лицо, сбитая с толку её сдержанной реакцией. Но она всё же продолжает, глубоко вдохнув:              — Обвинение в применении оружия с целью покушения на убийство первой степени. Виновен.              Мир перестаёт вращаться.              Виновен.              Лихорадочный звон бьёт в ушах Гермионы.              Вокруг неё стены сдвигаются, сжимаются.              Виновен.              Где-то далеко Гермиона чувствует, как её тянут за руку, она слышит голос Хиры, зовущий её по имени. Чувствует тёплые ладони, охватывающие её лицо, но Гермиона тонет, не будучи в воде. Она потеряла его навсегда.              Не пожизненное.              Навсегда. Всё кончено.       — Гермиона! — кричит Хира. — Не пожизненное. Ты слышишь меня?              Не пожизненное.              Глаза Гермионы рывком поднимаются на встревоженное лицо Хиры.              — Они изменили приговор, — говорит Хира всё ещё громко, словно боится снова потерять её. — Визенгамот согласился заменить пожизненное на остаток его текущего срока условного освобождения.              Требуется усилие, но Гермиона наконец понимает, что Хира пытается ей сказать, и, хотя все ожидают от неё облегчения, она всё равно качает головой:              — Нет. Нет, Хира. Он не может попасть в Азкабан.              — Я знаю, это не то, чего ты хотела…              — Нет, нет, нет…              — Но это лучшее, что может случиться для Драко…              — Не говори так!              — Гермиона, его условный срок заканчивался бы в следующем месяце. Это всего месяц…              — Пожалуйста, нет.              — Гермиона…              — Ты не понимаешь! — настаивает Гермиона. Ей кажется, будто она наблюдает, как его жизнь утекает сквозь её пальцы, как вода. — Он не может туда вернуться! Драко не может вернуться в Азкабан!              — Он сказал, что сделал бы это.              Сердце Гермионы замирает.              — Что?              Хира печально кивает.              — Прежде чем они изменили приговор, они в последний раз спросили Драко, стал бы он убивать. Было ли его намерением в тот момент использовать палочку и убить человека, который к тебе прикоснулся. И Драко сказал «да», Гермиона.              Слёзы наполняют глаза Гермионы.              Боже… что же он наделал?              Почему он сделал это с собой?              — Единственная причина, почему это не пожизненное, — мягко говорит Хира, беря лицо Гермионы в ладони, — это потому, что он сказал, что убил бы ради тебя.              Гермиона начинает рыдать.              Хира говорит ей, что из-за нарушения условий испытательного срока — за то, что он поднял палочку — ему придётся отказаться от своего имущества. Она уверяет её: деньги в Гринготтсе он сможет сохранить, и их всё ещё достаточно, чтобы прожить человеку вроде него. Из-за его признания в виновности намерения, возможность апелляции снята с повестки.              Но Хира быстро добавляет, что свидетельские показания Гермионы вместе с её воспоминаниями были решающими в сокращении срока, как и её характеристика. Они выслушали всё, что она сказала, изучили отчёты Драко и обнаружили пожертвования, которые он ежегодно переводил со своего личного счёта в Гринготтсе. Она говорила правду — Драко Малфой действительно делал добро для жертв войны.              Она говорит ей ещё много всего, но Гермиона уже не слушает. Она тонет, оседает на пол. Плачет в ладони от всей этой несправедливости. От того, как жестоко — ожидать благодарности за то, что пожизненный срок заменили месяцем, когда ему предстоит отправиться в Азкабан. Когда месяц там может показаться вечностью.              Гермиона плачет и плачет, потому что думает только о том, что Драко был так близок к тому, чтобы стать свободным человеком, прежде чем всё рухнуло.              Он отбыл пять лет, и всего чуть больше месяца оставалось до его свободы, всего немного времени до того момента, когда клеймо Гражданина IX исчезло бы из его жизни, когда с него сняли бы оковы испытательного срока, и Драко наконец заплатил бы за грехи, которые совершил будучи ребёнком.       

***

      За день до того, как новость о приговоре Драко Малфою будет обнародована, Гермиона садится за стол с Ритой Скитер.              Рита одета в кричащий зелёный костюм, отделанный по запястьям и вороту павлиньим синим мехом.              — Гермиона, — воркует Скитер. Она скрещивает ноги на щиколотках и опирается подбородком на руку, будто они закадычные подруги. Её ногти, окрашенные в цвет виски, блестят на свету. — Дорогая, ты выглядишь так, будто прошла через ад и вернулась.              — Как всегда рада встрече, Рита, — холодно говорит Гермиона, наблюдая, как Скитер призывает перо и пергамент.              — Ну-ну, — укоризненно протягивает Скитер. — Давай не будем начинать сразу со лжи. Как насчёт выпить чего-нибудь? Воды? Или, может, чистой водки? Похоже, тебе это нужно, дорогая.              — Зачем откладывать твою будущую славу ради фальшивых любезностей?              Есть причина, по которой Скитер вцепилась в Гермиону. Она — блестящая вещица, от которой все хотят отломать кусочек, а всё, что нужно Скитер, — понять, как высоко она сможет взлететь, пока не коснётся облаков, держа Гермиону в руках.              — Не принимай меня за дурочку, Гермиона, — говорит Скитер, её подведённые серебристо-синими стрелками кошачьи глаза сужаются в щёлочки. — Я знаю, почему ты решила встретиться сегодня. Я всего лишь… как вы, учёные, это называете? Ах да, отвлекающий манёвр.              Но Гермиона тоже сыграет в эту игру.              Если все собираются использовать её, она очень быстро научится пользоваться этим в ответ.              — Ну что, начнём? — спрашивает Скитер, блеснув ослепительно белыми зубами.              Гермиона смотрит ей в глаза и кивает.              Скитер не сдерживается. Но вопросы, которые она бросает Гермионе, были ожидаемы, и у Гермионы есть заготовленный ответ на каждый из них. Они обмениваются репликами, меняя темы, как поезд, сошедший с рельс, только чтобы вновь резко сменить направление.              Гермиона остаётся начеку, отвечая на вопросы и улыбается, когда нужно. Она даёт развёрнутые ответы, когда того требует вопрос, а в других случаях лишь кивает.              Несколько раз Скитер задаёт Гермионе конкретные вопросы о Драко — о его приговоре, о её чувствах по поводу его отправки в Азкабан, — и Гермиона каждый раз пытается уйти от ответа.              Однако Скитер начинает раздражаться от уклончивых ответов, всё настойчивее возвращаясь к теме Драко.              Каковы были мысли Гермионы о приговоре?              Что она думает о его намерении убить?              Как она могла полюбить такого человека, как Драко Малфой?              — Говорят, ты сошла с ума, влюбившись в Пожирателя Смерти, — мурлычет Скитер. — Что ты любишь мужчину, который ранил и пролил кровь людей таких же, как ты, во время войны. Что ты скажешь на это, Гермиона?              Гермиона бросает взгляд на перо, лихорадочно царапающее по пергаменту.              — Есть куда хуже раны, которые я получила на войне, Рита.              Скитер наклоняет голову и смотрит на Гермиону вопросительно.              — Хуже, чем шрам на твоей руке, ты хочешь сказать?              Гермиона смотрит на Скитер. Её предплечье зудит, вспыхнув от одного упоминания.              — Разве не из-за его крови появилась этот шрам? — мягко спрашивает Рита.              — Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, — дипломатично отвечает Гермиона.              — Беллатриса Лестрейндж, Гермиона, — терпеливо поясняет Рита. — Она оставила шрам на твоей руке, разве нет? Что там было написано…?              — Память меня подводит…              — Ах да, — шипит Рита, ухмыляясь. — Грязнокровка.              Гермиона хочет подняться и уйти. Прервать интервью сейчас и оставить Риту, смотрящую ей вслед.              Но Гермионе нужно отдать часть себя. Это должно быть о ней.              Чтобы завтра всё внимание не было приковано к Драко во время его перевода из Департамента Правопорядка в Азкабан, Гермиона должна раскрыть себя, иначе это не сработает. Она хочет, чтобы перевод был для Драко настолько спокойным, насколько это возможно, чтобы у Драко осталась хоть какая-то капля достоинства, когда всё закончится.              Поэтому завтра все взгляды должны быть прикованы к ней, когда Гермиона придёт в редакцию «Ежедневного Пророка» в то же самое время, когда будут переводить Драко, чтобы сделать фото, которое будет сопровождать сегодняшнее интервью.              Гермиона специально потребовала именно этого. Два отдельных дня. Все камеры должны быть наставлены на Гермиону.              На первой полосе должна быть она, а не Драко.              Это её история. Она сама решит, как её рассказать.              И новость должна быть достаточно громкой, чтобы продержаться в газетах неделю ради Драко. Или даже целый месяц, если повезёт. Пусть пресса сколько угодно спекулирует на Гермионе, но Драко они оставят в покое.              Гермиона говорит:              — Во время войны меня поразило проклятие.              Перо замирает. Скитер на мгновение выглядит ошеломлённой.              — Это влияет на мою кровь. Иногда она слишком быстро сворачивается. В другие моменты становится жиже воды и вызывает сильное кровотечение даже при незначительной травме.              Перо снова оживает, стремительно скользя по пергаменту с этой новой информацией. Скитер выглядит так, будто нашла золото.              — Лекарства нет. И, вероятно, никогда не будет, — ровно произносит Гермиона. Её лицо лишено выражения. — Когда-нибудь я умру от этого, так говорят целители. А пока я принимаю зелья каждый день, чтобы сдерживать симптомы.              — О боже, — цокает Скитер, прижимая руку к щеке. Она смотрит на Гермиону с преувеличенным сочувствием. — Это ужасно, Гермиона. Просто ужасно. Подумать только, что ты, Гермиона Грейнджер, которая так много пожертвовала, после всего осталась с неизлечимой болезнью. Что ещё ты можешь потерять?              Всё. У Гермионы ещё так много, что она может потерять.              — Как я уже сказала, Рита. Есть раны куда хуже, с которыми я живу каждый день.              Скитер наклоняется ближе.              — А что Драко думает об этой болезни?              Закипающая ярость делает голос Гермионы резким.              — Он не знает.              — Вот как? — Скитер видит её насквозь. — Ты утверждаешь, что любишь его, и при этом он не знает о том, что влияет на твою повседневную жизнь?              Гермиона сжимает зубы. Её руки вцепились в ткань юбки так сильно, что она могла бы сломать свою палочку. Она хочет закричать и плеснуть Скитер в лицо бокал виски.              Но затем, словно по щелчку, ярость исчезает.              Вместо этого на губах Гермионы появляется печальная улыбка. Она склоняет голову в печали.              — Наверное, я всегда думала, что есть вещи, о которых я никогда не смогу ему сказать.              — Потому что он убийца? — настаивает Скитер.              Гермиона делает паузу, обдумывая это.              — Потому что ты всегда знала, что он заслуживает быть в Азкабане, и поэтому никогда полностью не открывала ему своё сердце? — предлагает Скитер, понижая голос на октаву, словно уговаривая Гермиону принять это. — Потому что Драко Малфой всегда должен был уйти?              Внезапная боль пронзает грудь Гермионы.              — О, дорогая, — говорит Рита, замечая боль, которую Гермиона не сумела скрыть.              — Потому что между нами всегда стояло что-то, что мы никогда не смогли бы преодолеть.              Скитер кивает с мрачным пониманием.              — Потому что ты — героиня войны, а он — военный преступник.              — Потому что иногда любви недостаточно, — честно говорит Гермиона.              Скитер резко втягивает воздух. Она откидывается на спинку кресла, обдумывая слова Гермионы.              — Любви недостаточно, — повторяет Скитер. — Любовь… ушла, Гермиона?              Гермиона моргает, подавляя нарастающую боль за глазами.              — Ты больше не любишь Драко, Гермиона?              — Он уходит.              Скитер ахает.              — Ты разобьёшь ему сердце.              Гермиона дёргается. Это не вопрос.              — Я делала вещи гораздо хуже, Рита.              — Но разбить ему сердце сейчас… это почти преступление… даже если речь идёт о таком человеке, как Драко Малфой…              Слова Скитер затухают, но намёк явно тяжело повис в воздухе.              — Мужчина, идущий на казнь с разбитым сердцем, — почти с мукой произносит Скитер. Её взгляд мелькает к перу, чтобы убедиться, что оно всё ещё строчит по пергаменту. — Поистине, несчастные любовники. Всё это просто ужасная, ужасная трагедия. Бедные, несчастные дети.              Когда Гермиона не может заставить себя сказать что-то ещё, Скитер спрашивает:              — Что ты будешь делать со своей жизнью теперь, когда Драко нет?              — Я создам новую.              Скитер улыбается, её губы кривятся почти в маниакальной улыбке, и наклоняется ближе.              — Расскажи мне больше.              Когда интервью заканчивается, Гермиона хватает свою зачарованную сумку, стремясь как можно скорее уйти подальше от Риты Скитер. У неё явное ощущение, будто она облила себя грязью, и эта грязь липнет к каждому дюйму её кожи. Пройдут годы, прежде чем Гермиона сможет смыть с себя всё, что произошло за сегодня.              — Ты уходишь.              Гермиона ищет взглядом перо. Но оно уже исчезло вместе с пергаментом.              Она встречается глазами со Скитер.              — Да.              Скитер фыркает. На её лице, возможно, даже читается разочарование.              — Я никогда не считала тебя трусихой, Гермиона. Многое в тебе вызывало вопросы, очень многое. Но я не думала, что ты трусиха.              Обычный фальцет в её голосе, которым Скитер пользовалась на протяжении интервью, исчез; его сменил нормальный, почти низкий тон. Очки теперь свободно свисают у неё на шее, а хитрый блеск в глазах угас. Будто Скитер сбросила костюм хитроумной журналистки, которой она стала, и то, что осталось после этого — просто женщина.              Просто женщина, как и Гермиона.              Может, Гермиона и должна удивиться этому откровению, но она понимает, что не удивлена. Ни капли.              Разве они все не играли какую-то роль, чтобы выжить? Разве всё это не было одним большим спектаклем?              — Возможно, ты и есть настоящий убийца, — тихо произносит Рита, — а он расплачивается, пока ты бежишь с места преступления.              Гермиона заставляет себя не отступить, вынуждая себя ощущать боль, пронзающую грудь.              — Есть предел тому, что человек может выдержать, прежде чем его заставят уйти, чтобы он мог убежать от всего этого.              Даже оценивающий взгляд Риты теперь весит иначе.              — Между жалостью и любовью проходит тонкая грань, Гермиона. То, что ты считала их любовью, было всего лишь жалостью.              — Но мне не нужна была их любовь. Мне от них ничего не было нужно.              — И что? Ты правда думала, что они хотели, чтобы ты была счастлива?              — Да, — выдыхает Гермиона. Если это делает её наивной — пусть так.              Какое-то время Рита ничего не говорит. Но затем она выпускает долгий, понимающий вздох, и это заставляет Гермиону взглянуть на неё.              Взгляд Риты устремлён куда-то вдаль, зафиксирован на точке в пустоте.              — Быть известным — значит быть разрушенным, — тихо произносит Рита. — Они знают тебя по твоим страданиям, по тому, что ты вынесла ради них. Как только ты перешагнёшь порог, за которым больше не будешь страдать, где, возможно, даже будешь счастлива или просто будешь жить — они больше не увидят в тебе ту, что была. Ту, какой они тебя сделали. И именно оттуда родится ненависть.              — Я заслуживаю счастья.              — Своего или их? — спрашивает Рита, приподнимая бровь. — Тебе придётся выбрать, Гермиона. Ты не можешь иметь и то, и другое.              И именно поэтому она должна уйти. Именно поэтому Гермиона обязана это сделать.              Конец — это ещё не конец. Впереди ещё длинное падение.              — Прощай, Рита.              — Они распнут тебя за то же самое, за что раньше боготворили.              — Я не трагедия, — говорит Гермиона.              — И всё же тебя всё равно забудут.       

***

      У Гермионы есть семь минут, чтобы увидеть Драко.              Семь минут, чтобы попрощаться.              Это всё, что у неё будет, прежде чем завтра он уйдёт.              Гермиона умоляла Гарри об этом, и он сделал всё возможное, чтобы дать ей хоть немного времени. Он сказал, что любая лишняя секунда будет опасна и для него, и для Драко. Он всё ещё Гражданин IX, который должен отбыть свой срок. Он всё ещё признан виновным независимо от того, что это было ради неё. У такого человека, как он, есть ограничения и запреты, начавшиеся в тот день, когда он сказал «да».              Гермионе придётся смириться. Придётся сделать всё, что она может, в эти семь минут.              Она боялась, что Драко откажется от встречи, но Гарри ничего об этом не сказал, значит, вероятно, он согласился.              Хотя, когда это произойдёт, Гермиона не будет в комнате одна.              Гарри будет тоже.              Три аврора будут наблюдать по другую сторону стекла. Слушать. Для них это будет настоящее зрелище. Возможно, вечером они расскажут об этом своим друзьям за кружкой пива. Как безжалостна Гермиона Грейнджер, как жестока она может быть на самом деле. Посмотрите, как она убивает мужчину своими словами и обещаниями.              Они сосредоточатся на ней, а потом завтра передадут «Пророку» пару цитат об увиденном и получат свой миг славы.              Путь к камере предварительного заключения кажется бесконечным, хотя длится всего одно мгновение.              Сердце Гермионы бьётся у неё в ладонях, лёгкие едва справляются. Она не спала сорок восемь часов и едва понимает, как вообще стоит на ногах. Её сознание застыло в странном, разрушительном состоянии, где мысли путаются, но при этом упрямо сосредоточены только на Драко.              Часы уже пошли, но её тело дрожит так сильно, что зубы стучат, и Гермиона вынуждена остановиться у двери, ведущей в камеру, чтобы собраться.              Гермиона чувствует, как Гарри касается её локтя, и отчаянно смотрит на него. У неё паническая атака, она не справится. Это слишком много для одного человека.              — Он спрашивал о тебе, — тихо говорит Гарри.              Рыдание поднимается в её груди.              Гермиона закрывает лицо руками, умоляя своё тело слушаться. Она делает вдох и заставляет себя выдохнуть весь воздух, застрявший в горле.              И потом, не позволяя себе больше ни секунды, она проходит через двери.              Сначала Гермиона видит его спину.              Его светлые, густые волосы, что завиваются у ушей, потому что стали слишком длинными. Широкие плечи, по которым Гермиона проводила руками столько раз, что может представить ощущение его кожи и мышц, просто закрыв глаза.              На нём уже нет тюремной робы, а на ногах есть обувь. Это маленькое утешение, пусть всё это и изменится завтра. Его ноги всё ещё прикованы к полу, а руки — к столу, за которым он сидит.              Его спина напрягается, словно стальной прут, когда Гермиона входит; дверь скрипит, объявляя её появление.              Гарри тихо следует за ней, вставая в угол, чтобы дать им максимум возможной приватности, хотя все взгляды всё равно будут прикованы к ним.              Камера небольшая с тремя белыми стенами, а четвёртая — одностороннее стекло. Гермионе приходится обойти стол, чтобы увидеть его лицо, и каждый шаг кажется слишком длинным, мучительным.              Глаза Драко устремлены на стол перед ним, но, когда Гермиона становится напротив, он сразу же закрывает их. Его светлые ресницы ложатся на щёку, как нити паутины на лист.              — Драко.              Его имя выходит почти беззвучно, но мышцы его тела вздрагивают, будто она ударила его.              Гермиона отодвигает стул и садится, движения деревянные и механические. Она смотрит на его сжатые руки, побелевшие от напряжения. Они чистые, но это её руки теперь в крови.              И затем Гермиона поднимает взгляд к его лицу.              Он такой же, каким она видела его на слушании. Опустошённый, и всё же по-прежнему поражающий своей красотой, которая умудряется пробиться даже через эту пустоту. Как масляная картина зимнего кладбища. Далёкий, неприкасаемый. Слои за слоями — нечто, что невозможно понять с одного взгляда.              Он всё ещё её Драко.              — Драко, ты можешь открыть глаза для меня?              Драко открывает глаза.              Но они остаются устремлёнными вниз. Не на неё.              Гермиона отбрасывает волосы за ухо дрожащими пальцами, чтобы дать себе хоть мгновение подумать. Столько нужно сказать, и вот, сидя перед ним, она не может найти в себе ни одного слова, которое имело бы хоть какое-то значение для них.              Как они дошли до такого?              И ответ в том, что это её вина. Она сделала с ним это.              Знает ли он, что происходит? Понимает ли, почему всё должно быть именно так?              Скоро он всё поймёт.              Её сердце разбивается, и Гермиона боится, что оно больше никогда не будет целым. Но неважно, что она никогда ещё так себя не ненавидела. Любое презрение и отвращение к себе ничего не значат, когда сначала она вонзила в него нож, а теперь должна быть той, кто его поворачивает.              — Хотела бы я, чтобы ты этого не говорил, — произносит Гермиона. — Хотела бы, чтобы ты не рассказал им свою правду.              Драко молчит, но его горло дёргается. Его губы чуть приоткрываются, тихий вдох, но затем он замирает, не в силах произнести ни слова. Будто баррикада стоит у самых губ.              Гермиона всматривается в его лицо, пытаясь запомнить его так, чтобы никогда не забыть, как сильно она его любит. Чем дольше она смотрит, тем невероятно моложе он кажется, таким безумно юным. Как будто он вернулся в свои восемнадцать лет и снова столкнулся с невозможным.              Гермиона скользит своими руками ближе к его, через стол — на миллиметры, почти касаясь его.              Каждая оставшаяся минута вибрирует в плотном воздухе между ними.              — Прости меня за всё, — говорит Гермиона, её голос ломается. — Прости, что всё должно быть именно так, Драко.              Это правда: иногда любви недостаточно, а иногда её слишком много.              Океан в пруду. Одно-единственное созвездие в бескрайности вселенной.              Невыносимый груз всего этого, когда сил никогда не хватало, чтобы его вынести.              Но в какой-то точке это должно остановиться.              Надежда живёт до самого последнего написанного слова, но где-то история должна закончиться. Потому что всё закончилось, и любовь едва ли была настолько могущественной, как её описывали поэты, а любая вещь в мире — всего лишь мгновение. Которое никогда больше не повторится.              — Гермиона.              Гермиона медленно переводит взгляд на Гарри. Время почти вышло.              Она снова поворачивается к Драко.              — Драко, посмотри на меня, пожалуйста.              Гермиона хочет, чтобы он посмотрел на неё. Если это в последний раз, ей нужно, чтобы он посмотрел на неё.              Он даже не моргает, оставаясь пугающе неподвижным.              — Драко, — умоляет она. — Пожалуйста, посмотри на меня.              Он не может этого сделать. По той же причине, по которой Гермиона не может пересечь расстояние между ними, взять его за руку и почувствовать его.              Воспоминание о чём-то всегда лучше реальности.              Дверь открывается, и один из авроров входит внутрь.              — Время вышло, сэр. Она больше не может здесь находиться.              — Отойди, Уинстон, — приказывает Гарри. Он поворачивается к Гермионе и снова произносит её имя извиняющимся тоном.              Гермиона не обращает внимания. Она придвигает стул ближе к столу, опускает голову на столешницу и пытается поймать взгляд Драко, опустившийся вниз. Она слышит, как Гарри проходит по комнате и подходит к ней.              — Я любила тебя, Драко. Не забывай об этом, — выдыхает она так тихо, что услышать это может только он. Не забывай меня. Не забывай нас. — И мне жаль, что я разбила твоё сердце.              Гермиона не знает, поймёт ли Драко когда-нибудь, почему всё должно быть именно так. Почему, несмотря на всё, их любовь всегда сводилась к страху перед её концом, несмотря на данные обещания, что она продлится. И, возможно, Драко будет ненавидеть её вечно, как она уверена, он ненавидит её сейчас. И, возможно, всё это всегда было тщетно. Но Гермиона любила его, а он любил её, и это должно что-то значить когда-нибудь, даже если сейчас это не так.              — Сэр, это выходит за рамки Ваших полномочий, — говорит аврор. — Время вышло. Её нужно вывести от задержанного.              — Мне жаль, Гермиона, — произносит Гарри.              Гермиона делает резкие, прерывистые вдохи, воздух режет горло при каждом движении. Зрение затуманивает по краям, пульс бьётся со смертельной скоростью.              Это всегда была её рука и её хаос. Это всегда были боги, смеющиеся над ними.              Когда Гарри касается её спины, Гермиона дёргается. Он касается снова, настойчиво, и она поднимает голову от стола. Гермиона смотрит вверх, на лицо своего друга, её губы дрожат.              Она не может плакать — не станет плакать перед теми, кто наблюдает с другой стороны стекла. Они хотят её слёз, хотят, чтобы Гермиона сломалась, а ей нужно, чтобы всё было под контролем. Она должна управлять этой историей.              Гермиона смотрит на Драко в последний раз.              — Пойдём, Гермиона, — мягко говорит Гарри. — Нам пора идти.              Гарри помогает ей подняться, беря её за плечи, когда становится ясно, что Гермиона не может двигаться сама. Но тут связанные руки Драко резко бросаются вперёд через стол, будто он старается ухватить руку Гермионы. Цепи сталкиваются друг с другом от резкого движения, издавая оглушительный звон металла, когда Драко пытается дотянуться до неё в самую последнюю секунду.              Но уже слишком поздно — Гермиона стоит, а цепи уже тянут его назад, к стулу.              Его кожа не достаёт до её кожи.              — Подожди… Гарри, ещё одну секунду, — умоляет Гермиона, но Гарри уже ведёт её прочь, тянет к двери.              Это неправильно. Она должна коснуться его. Драко должен посмотреть на неё.              Остальные авроры вбегают внутрь, когда цепи начинают натягиваться и бороться за его спиной.              — Гарри, пожалуйста…              — Мы должны идти, Гермиона.              Это не может так закончиться. Это не может быть…              — Неважно, как долго, Грейнджер.              Гермиона замирает, услышав его голос. Услышав своё имя на его губах.              Она поворачивает голову, чтобы взглянуть на него, сердце подпрыгивает к горлу.              Он легко двигается, несмотря на авроров, удерживающих его, и наконец Драко поднимает свои покрасневшие, горящие глаза, чтобы встретиться с её взглядом.              Его яркие серебристые глаза пронзают её — это всегда столкновение, когда его взгляд впивается в её.              — Другой никогда не будет, — обещает он.       

***

             В ту ночь, когда Драко Малфой был заключён в Азкабан во второй раз в его жизни, поместье Малфоев наконец закрывают.              Кованые железные ворота захлопывают и запирают на замок. Всех слуг отправляют прочь без лишних слов, а экзотических существ, свободно разгуливавших по пышным зелёным угодьям, ловят и связывают. Белые простыни набрасывают на мебель и картины. На окна вешают величественные гобелены с замысловатыми узорами.              Никто больше не пройдёт по этим коридорам.              Больше никогда не прозвучит ни слова. Ни отголоска смеха, который когда-то наполнял это место.              Задолго до них оно стояло, и долго после них оно будет стоять.              Во мраке Мэнор возносится величественно.              Но он стоит один. Застывший во времени.              А где-то вдалеке Гермиона Грейнджер исчезает в ночи.              Чтобы больше никогда не вернуться.