Глава 38

      Примерно в тридцати пяти минутах езды от Гётеборга на холме стоит небольшой дом из серого камня и с белыми ставнями. Если напрячь слух, можно уловить плеск Северного моря где-то совсем рядом и тягучие песни чёрного дрозда прямо под окнами. Небо голубое и чистое, такое, будто его бескрайность не имеет конца, а трава густая и зелёная.       На заднем дворе этого дома Гермиона сидит на ступеньках крыльца.       У неё в руках газета.       Позади раздаются шаги, и, прежде чем Гермиона успевает поднять глаза, на её плечи набрасывают одеяло.       Гермиона благодарно улыбается Лине, которая садится рядом с ней на ступеньку. Её руки ледяные, холод проник в её вены, и Гермиона сжимает окоченевшими пальцами шерстяное одеяло, подтягивая его ближе к груди.              — Я не задержусь тут надолго, — тихо обещает Гермиона.              Лина отвечает ей тёплой улыбкой и говорит:              — Всегда.              Гермиона отворачивается, не в силах вынести доброту в глазах ведьмы и в её словах.              — Есть хорошие новости? — спрашивает Лина, заглядывая в газету, сложенную в руке Гермионы.              Гермиона попросила сегодняшний выпуск «Пророка», и хотя добыть сегодняшнее издание было непросто, Лине повезло, и она смогла попросить кого-то прислать экземпляр.              На первой полосе — интервью Гермионы со Скитер. Заголовок:       

Тайная битва Гермионы Грейнджер с войной спустя семь лет!

             Основной материал посвящён проклятию и последовавшей за ним безымянной болезни — личной войне Гермионы против собственного тела. Под разворотом — фотография, где Гермиона входит в здание «Пророка». Рукав на её левой руке закатан, будто специально, и метка отчётливо видна всем.              Через четыре страницы — статья примерно на полстраницы о Драко Малфое и его возвращении в Азкабан.              Фотографии нет.              Гермиона опускает голову на плечо Лины.       — Совсем немного.       

***

      Два дня спустя начинаются спекуляции.              Куда исчезла Гермиона Грейнджер?              Действительно ли она оставила Драко Малфоя?              Возможно, теперь, когда он исчез, а волшебное сообщество в безопасности, он ей больше не нужен. Возможно, всё это лишь отвлекающий манёвр, и она прячется, ожидая, когда он выйдет из Азкабана. Возможно, она и правда настолько жестока, и её грех скрывается за маской на её лице.              Гермиона читает всё это, а потом перечитывает снова и снова.

***

      По воскресеньям утром, после своей смены в больнице, Мона, дочь Лины, приходит навестить её. Гермиона остаётся наверху, у себя в комнате, и слушает звуки смеха матери и дочери. Она представляет, как они готовят завтрак, жгут французские тосты, начинают заново с новой партией, и очищают апельсины для свежего сока. Как делятся историями о том, что было вчера, и о том, что их ждёт завтра. Смех снизу мог принадлежать матери или дочери, но мог принадлежать и любовнику, и подруге.              В любом случае это её убивает.              По-настоящему, действительно убивает Гермиону.              Гермиона не выходит, пока Мона не уйдёт. Она не покидает пределов этого дома.              Иногда ночью, когда одиночество становится невыносимо удушающим, Гермиона выскальзывает из своей комнаты и пробирается в постель Лины в конце коридора. Несмотря на всё пережитое, Гермиона так и не смогла научиться спать одна — не говоря уже о том, чтобы продержаться так всю ночь. Её пугает, что отсутствие тёплой руки на животе, сонное дыхание другого живого существа рядом может стать настолько сильным, что она больше никогда не сможет уснуть.              В такие ночи Гермиона закрывает глаза и сразу слышит звуки поместья, как назойливое воспоминание, от которого невозможно избавиться.              Звон бокалов с шампанским, струнный оркестр под хрустальными люстрами, расплывчатое пение старых и новых песен. Она ощущает резкий запах спиртного, густой воздух, пропитанный духами, и слышит шёпот картин вдоль стен. Тихое журчание воды, внезапный хлопок открываемой бутылки, и взрывы фейерверков в чёрном, мрачном небе. Затем — зачарованные вопли исступлённой радости.              Воспоминания настолько яркие, что тело вздрагивает, словно её действительно перенесло обратно, в те ночи, когда праздники бушевали до рассвета и жизнь казалась такой прекрасной, бесконечной, и всё было великолепно.              Испытывали ли они настоящую радость в этой чрезмерности? Или это был всего лишь вкус свободы — непостоянной, но неоспоримо сладкой, как мёд, — которая поднимала их души к небесам? Настолько высоко, что расстояние между ослепительной фантазией и твёрдой, холодной реальностью уже никогда не могло быть преодолено ни в этой жизни, ни в следующей?              И была ли Гермиона тогда вместе с ними?              Так отчаянно жаждущая чего-то по-настоящему значимого, что тянулась к ускользающему туману того, что могло бы быть.              Гермиона будет думать, не предало ли её тело сознание, и не попала ли она вновь в другой сон, как вода, просачивающаяся сквозь пальцы, потому что вдруг её мозг вновь наполняет адреналин от бега по Поместью к живым изгородям, от азарта быть пойманными, ведь им казалось, что это значило лишь быть найденными, а не осуждёнными.              Гермиона помнит, хоть и желает забыть, думая о том, как иногда дом становится призрачной историей, а иногда это тела и жизни, вокруг которых они вращаются.              Таково мучение человека, бегущего от своего прошлого.

***

      

Великая победа династии Арчибальдов: Американская мечта сбылась!

             Ниже — фотография Уильяма Арчибальда рядом с его сыном, Джоном Арчибальдом, на скачках в Эпсоме.              Это великая победа Арчибальдов в тройке лучших чистокровных скакунов сезона.              Деньги на деньги — бурлящие золотые реки.              Чего только эти люди не могут?              У Гермионы заканчиваются слова, чтобы описать это пламя, разгоревшееся внутри неё. Оно таится в глубине её живота, дразня и кусая, желая, чтобы его облили бензином, чтобы оно наконец взорвалось.              — Я боюсь, что твоя ярость поглотит тебя, Гермиона, — говорит Лина однажды ночью, когда застаёт Гермиону в ходьбе по комнате из угла в угол. — Боюсь, ты позволишь ей управлять тобой.              Гермиона — само воплощение ярости, но это не просто гнев. Это нечто гораздо более первобытное, глубоко укоренившаяся жажда, скользящая внутри неё. Это жажда разрывать плоть ногтями и ломать кости зубами. Восторженная нужда услышать крик, который способен издать только человек, которого поедают заживо.              Но если это кровожадность, что Гермиона вообще может с этим сделать?              Похоже, ничего.              Она далеко, скрыта, и мужчины продолжат ставить на лошадей и потягивать свой Malört, пока другой сидит в Азкабане. Гермиона может лишь ходить по комнате и шептать их имена снова и снова себе под нос, чтобы помнить, кто они и что сделали.              Гермиона осторожно кладёт газету на кухонную столешницу. Роется в шкафах и находит маленькое лезвие в глубине одного из них. Возвращается к газете и опускает острый край на тонкую бумагу. Точно вырезает фотографию, проводя лезвием ровно вниз и вдоль границ. Когда она заканчивает, держит фото на ладонях так, будто это сосуд с драгоценным сокровищем. Смотрит на ухмылки на лицах двух мужчин, отмечая каждую линию и движение на повторяющемся снимке, пока изображение не станет таким, что она сможет вспомнить его с закрытыми глазами.              Гермиона хочет полоснуть лезвием по их лицам, превратить их самодовольные улыбки и маленькие глазки в ленты. Разорвать бумагу так, чтобы от их существования ничего не осталось. Но Гермиона не делает этого, потому что она владеет собой, и её время придёт, когда будет готово. Она держит их смерть в своих руках, но не даёт согласия. Она милосердна.              И потому Гермиона будет ждать.              Жизнь может быть короткой, но эти дни длинные, и с каждым из них Гермиона понимает: за петлёй скорби, за мерзкой яростью, за ломящей до костей болью лежит терпение — ждущее, как спящий дракон в пещере её сердца.              Боже, сколько же в ней терпения.              Достаточно, чтобы сжечь дом.

***

             Гермиона думает о Гарри и Роне. О Джинни и Луне. О других тоже.              Она думает о том, сидят ли они в баре «Red Shot» и вспоминают ли свою старую подругу, которая считала, что знает всё, и всё же задавала слишком много вопросов.              Где она? Почему она ушла?              Куда она вообще могла отправиться?              Когда уход вообще стал возможным вариантом для таких, как они?              Так много вопросов, и, возможно, ни один из них на самом деле не задаётся.              Гермиона любила их, действительно любила.              Но Гермиона — сосуд, наполненный пустотой, а даже пустота имеет вес. Она тяжела, как холод в ночи, пронизывающий её спину из-за его отсутствия.              Она также жадна и полна злобы. В этом она человечна.              В конце концов, если бы ей пришлось выбирать между тем, чтобы любить и быть любимой, это было бы не сложным решением.

***

      Гермиона сосредоточенно читает газету. Почти полночь, и она читает при слабом свете свечи, стоящей на прикроватном столике.              Ранее она пообещала Лине, что попробует поспать, но ей нужно прочитать статью ещё раз и почувствовать слова на своём языке.              «В течение последних двух недель Главный Аврор Гарри Поттер и собранная им оперативная группа работали над серией сведений, которые привели к расследованию в отношении Арчибальдов. На протяжении многих лет, работая в Министерстве магии, Уильям Арчибальд, Министр по Международному Магическому Сотрудничеству, за закрытыми дверьми вёл незаконную деятельность, в которую были втянуты несколько влиятельных членов общества и Министерства, имена которых пока что засекречены до дальнейшего уведомления. Однако, согласно отдельным заявлениям, выпущенным для широкой общественности, до выборов и в ходе них Джон Арчибальд, недавно избранный старший заместитель Министра Магии, действовал по поручению отца, вербуя людей для участия в этой операции.       Обвиняемые в злоупотреблении властью, отмывании денег, уклонении от уплаты налогов, хищении и других засекреченных преступлениях, отец и сын пройдут закрытый процесс в Визенгамоте, который, вероятно, состоится в течение следующих двух недель. Министр Магии обещает справедливый и равноправный суд. «Никто не стоит выше закона, — строго заявляет он. — И все, кто виновен в нарушении закона, будут осуждены по справедливости.» Предполагаемый приговор для обоих начинается с шестидесяти лет и будет увеличиваться на десять за каждый пункт обвинения. Если их вина будет доказана, их ждёт пожизненное заключение в Азкабане.»              — Пожизненное, — шепчет Гермиона. Она трет глаза костяшками пальцев. — Он сгниёт в Азкабане и умрёт там так же, как и его отец.              Гермиона бросает газету на пол, позволяя ей разлететься на части. Наклоняется и задувает свечу, погружая комнату во тьму.              — Пожизненное, — клянётся Гермиона, натягивая одеяло до плеч. Закрывает глаза. — Он сгниёт в Азкабане и умрёт там так же, как и его отец.              Сегодня был её день рождения.

***

      Лина аккуратно разделяет волосы Гермионы и пропускает пальцы сквозь её кудри, сплетая пряди в косу.              У ног Гермионы нерешительно зависает белая стрекоза. Лето скоро заканчивается — ветер уже не такой жаркий, а дни чуть короче, чем раньше. Гермиона поднимает обе руки и пропускает их сквозь прохладный солнечный свет, пытаясь поймать последние лучи сезона, чтобы хоть что-то почувствовать.              Её руки дрожат, когда она это делает, — усиливающийся тремор в движениях пальцев, который раньше не был таким заметным.              Вчера Гермиона уронила стакан воды, потому что одна из её рук внезапно забыла, как нужно работать. Он разбился на тысячи осколков, разлетевшись по множеству щелей на кухне, исчезнув в углах, которых она не видела.              Теперь, когда это начинает происходить, Гермиона прячет обе руки подмышки. Делает вид, что не замечает.              Онемение сжимает тело Гермионы в тиски, вытягивая из неё все чувства. Она старалась держаться, но огонь нужно разжигать снова, а сегодня Гермиона проснулась с его именем на языке и влажными глазами.              — Всё будет хорошо?              Гермиона задаёт вопрос так, будто это заранее подстроенная реакция на происходящее вокруг. Голос ровный, без эмоций, лицо — пустая маска. Она может только сидеть сгорбленной и моргать. Гермиона не уверена, как ответ повлияет на её состояние, но всё равно спрашивает — и спросит завтра снова, как уже вошло в привычку.              — Мектуб, Гермиона, — Лина целует её в висок. — Всё, что написано, произойдёт, моя любовь.              — И он простит меня?              — Он уже простил.              Тот же ответ, который Лина дала ей вчера. И тот же будет завтра.              Начала и окончания, говорит Гермиона себе. И путь, который соединяет их.

***

ПОМЕСТЬЕ АРЧИБАЛЬДОВ В ОГНЕ: НАСЛЕДИЕ, ОБРАЩЁННОЕ В ПЕПЕЛ

      «В прошлое воскресенье авроры прибыли на место с ужасающей картиной: поместье Арчибальдов было охвачено чудовищным пожаром. Несмотря на многочисленные попытки и меры, здание не удалось спасти, и внутренние помещения превратились в обугленные руины. Не уцелело ни одного фамильного антиквариата, ни одной картины. Ходят слухи, что это отчаянная попытка уничтожить доказательства в ходе нынешнего суда над Арчибальдами. Однако Главный Аврор Гарри Поттер заверил, что потеря поместья не повлияет на процесс, так как доказательства обвинения уже полностью сформированы и переданы в Верховный суд. Пока Джон Арчибальд и Уильям Арчибальд были переведены в камеру строго режима на прошлой неделе, остаётся неизвестным, что случилось с Мередит Арчибальд. Несмотря на то, что она не была напрямую связана с расследованием, Мередит Арчибальд была приглашена участвовать как ключевой свидетель защиты.       Главный Аврор Гарри Поттер отметил, что Департамент магического правопорядка ведёт тщательное расследование и будет выяснять, принадлежат ли останки, найденные на месте, исчезнувшей ведьме.»              Белокаменное поместье, окутанное чёрным дымом, изображено полностью поглощённым неистовыми языками пламени, лижущими небо и землю.              Лина кричит снизу:              — Сколько сахара, Гермиона?              Гермиона аккуратно складывает газету вместе с другими в ящик стола и выходит из спальни на кухню.              — Четыре, пожалуйста.

***

      Ровно через месяц после того дня, как Гермиона оставила позади прежнюю жизнь, «Ежедневный Пророк» прибывает точно по расписанию, доставленный совой. Птица хлопает крыльями на подоконнике, щиплет перья, и Гермиона бросается вперёд, хватая газету.              Сразу переворачивает её на первую страницу.              Там, жирными чёрными буквами, написано:

ПАДЕНИЕ ДОМА АРЧИБАЛЬДОВ!

      «Джон Арчибальд и Уильям Арчибальд признаны виновными в преступлениях, представленных Визенгамоту. Уильяма Арчибальда приговорили к пожизненному заключению в Азкабане. Джон Арчибальд приговорён к девяноста трём годам в Азкабане.       Обоим было отказано в апелляции и условно-досрочном освобождении. Адвокаты Джеймс Кэннон и Хэлли Киддентри, представители осуждённых из Американского департамента магической защиты, отказались комментировать своё поражение.       Среди лиц, причастных к мошенническим операциям, фигурируют Генри О’Брайен и министр Кейн Фелч. В то время как судебные процессы над теми, кто участвовал в общих преступлениях, начнутся в следующем месяце, перевод заключённых Арчибальдов в Азкабан состоится сегодня вечером под строгой охраной, возглавляемой Главным Аврором Гарри Поттером и его оперативной группой. Примечательно, что члены избирательного комитета отказались объяснить, как Министерство вообще могло оказаться столь грязным изнутри. Один из членов Министерства, близкий к Министру Магии и пожелавший остаться анонимным, сказал «Пророку», что всё началось со вторжения американцев, и, если бы Британское министерство сохранило статус самого чистого судебного органа магической Европы, как это было раньше, этого бы никогда не случилось.       Министр Магии заявил, что сегодня правосудие восторжествовало.»              Гермиона откладывает газету.              Моргает один раз, поднимает газету и читает снова от заголовка до последнего слова.              Когда заканчивает, она дрожит, дышит коротко и прерывисто. Перед глазами белые пятна, колени подкашиваются под тяжестью прочитанного.              Её тело в шоке.              Гермиона не ожидала, что награда за терпение будет настолько сладкой. Что она на вкус будет как яблочный пирог, как первый глоток воды утром, как ветер посреди пустыни.              Лина с беспокойством зовёт её по имени, но Гермиона не может ни сказать, ни сделать ничего, кроме как смотреть на газету. Тогда Лина поднимает газету и сама начинает читать, и хотя она понимает, что это может значить, Лина не может осознать масштаб произошедшего сегодня.              Гермиона смеётся — громко и истерично.              Когда Лина касается её руки, Гермиона падает на пол. Смех исчезает, и она рыдает — душераздирающе, так, что кажется, земля под ними сотрясается от необъятного, не имеющего названия чувства.              Она так долго этого ждала.              Но сегодня Гермиона Грейнджер сдержала своё обещание.              И сегодня Драко Малфой выходит из Азкабана свободным человеком.

***

      Через два дня Лина уезжает в Португалию на очередную экспедицию, которая продлится два месяца.              — Ты поедешь со мной, Гермиона? — спрашивает Лина, беря её за руку.              Долгое время единственное, что позволяло Гермионе продолжать жить, — это обещание, которое она себе дала. Теперь же Гермиона отчётливо ощущает потерю направления. Оказалась между «до» и «после». Она ещё не закончила, несмотря на произошедшие события, и Гермионе нужно быстро двигаться дальше, не задумываясь, чтобы помнить, кто она и почему остаётся.              — Спасибо за всё, Лина.              — Гермиона, ты для меня так же дорога, как и Мона. У тебя всегда будет место рядом со мной, куда бы я ни поехала. — Лина внимательно смотрит на Гермиону с глубокой складкой беспокойства на лбу. Гермиона не говорила, что собирается делать дальше, и, хотя Лина не спрашивает, Гермиона знает, что та хочет это сделать. — Ты можешь остаться здесь, ты же знаешь. Ты можешь сделать это место своим домом.              Это щедрое предложение, но оно не подходит Гермионе. Она может оказаться в любом городе мира, но ни одно место уже никогда не станет домом. Это случилось однажды, и дважды ей не повезёт.       Лина наконец уступает и притягивает Гермиону в долгие объятия. Сначала это ошеломляет Гермиону — почувствовать что-то по-настоящему реальное. Привыкшая к фантомным рукам и пустой половине кровати, Гермиона ощущает себя такой чувствительной, как припухший, багровый синяк.              Но когда Лина начинает отстраняться, Гермиона крепко держится за неё, и лёд в сердце чуть-чуть трескается от этого касания. Она не знает, когда в следующий раз сможет вот так прикоснуться к кому-то. Не знает, встретит ли когда-нибудь чей-то взгляд, в котором будет доброта, не требующая ничего взамен. Гермиона чувствует удивление Лины от того, с какой тоской она к ней прижимается, учитывая, что им ещё оставалось провести вместе два дня.              И всё же Гермиона сжимает пальцами ткань рубашки Лины и не отпускает ещё мгновение.              На следующее утро, ещё до восхода солнца, Гермиона уже ушла и снова скрылась в лесу.              Уходить, не попрощавшись, всегда легче во второй раз.

***

      Вниз по усаженной деревьями улице, среди рядов с домами из коричневого камня, в углу притаился магазин подержанных книг. Нью-Йорк — вечная какофония противоречивых ощущений, но здесь, в маленьком районе Парк-Слоуп, звуки менее настойчивы и более обыденны.              Экстравагантные обещания города с его высотками и толпами людей, блуждающих во всех возможных направлениях, на мгновение забываются на этой неспешной улице.              Женщина вздрагивает от пронизывающего ветра, натягивает пальто плотнее и открывает дверь книжного магазина, заходя внутрь. Сейчас шесть утра, и хотя магазин откроется только через три часа, она использует это время, чтобы прибраться, просмотреть пожертвованный инвентарь и постоять среди историй, проводя пальцами по затёртым корешкам. Это больше, чем она заслуживает — этот тихий покой, где рядом с ней только она сама и книги, но он также мимолётен.              Маленький колокольчик над дверью звенит, сообщая о её присутствии старым книгам, и она идёт к прилавку, где её ждёт стопка, которую нужно разложить. Большинство этих книг она уже читала, и лишь изредка попадается название, о котором она никогда не слышала. В такие моменты она добавляет его в список, который ведёт — знак на будущее.              Спустя три часа она подойдёт к окну и перевернёт табличку с

ЗАКРЫТО

ПОЖАЛУЙСТА, ПРИХОДИТЕ ПОЗЖЕ

      на       

ОТКРЫТО, ВХОДИТЕ!

      А затем остаток дня пройдёт так же, как и в течение последних недель с тех пор, как она приехала в этот город. Читая книги, расставляя их по полкам и отвечая на вопросы нескольких посетителей, которые заглянут в магазин. Давая советы о том, какое приключение понравится их маленькому сыну или какая притча подойдёт в качестве подарка для их двоюродной прабабушки на день рождения.              После работы, когда солнце зайдёт и шум дня сменится чуть приглушёнными звуками вечера, она возьмёт любую книгу с полки и закроет дверь. Пройдёт по улице мимо деревьев и кривых домиков, мимо незнакомцев, идущих рука об руку на вечернюю прогулку, и отцов с дочерьми, выходящими после танцевальных занятий.              Склонив голову, она сворачивает на две улицы, пока не приходит к каменному домику, где снимает маленькую комнату на верхнем этаже.              На нижнем этаже живёт пожилая пара.              Иногда она читает им книгу, которую принесла из магазина, а иногда слушает их истории. Они обмениваются тоскливыми взглядами, с тем понимающим блеском в глазах, который приходит после долгой, близкой жизни рядом с другим человеком, и рассказывают ей о любви и жизни, о том, как бесстыдно длинными они могут быть, и как мучительно короткими тоже. Часто они спрашивают, кто она такая и как её зовут, забывая, что она — та самая девушка, живущая наверху, как и положено людям с плохой памятью, и она называет им одно из множества имён, которые придумала себе сама.              Она будет красть кусочки жизней, о которых читала, и размывать их в жизнь, которую могла бы прожить, будь она кем-то другим. Степень магистра по истории искусства или литературе в Кембридже, многообещающий и востребованный исследователь греческой истории и археологии, жизнь в городке на юге Франции, друзья, смеющиеся над стаканами виски, возлюбленный, который прощает и помнит.              Ночью, из окна своей спальни, она видит крыши домов и вдали — высокие, высокие здания, мигающие во тьме.              Найди меня, думает она эгоистично. Приди и найди меня.              В этом городе так легко стать невидимой. Так легко исчезнуть и создать жизнь с нуля среди толп людей и звуков, которые никогда не утихают. Она могла бы быть кем угодно, если бы захотела, и всё же никогда ещё ей так не хотелось быть той, кто принадлежит ему.              В городе из миллионов людей и миллионов книг Гермиона никогда не чувствовала себя более одинокой.       

***

             В книжный магазин каждый пятничный вечер заходит мужчина по имени Лиам Миллер. Он приходит в дорогом костюме, но без пиджака, с рукавами, закатанными до локтей, и взъерошенными от ветра волосами. Он выглядит лет на десять старше Гермионы, с каштановыми волосами, в которых уже виднеется седина. Такой человек должен сидеть в дорогом баре на корпоративной вечеринке или чем там занимаются богатые и красивые в пятницу вечером на Манхэттене. Но он здесь, в маленьком книжном магазине, что-то высматривает.              Первые два раза он не замечает Гермиону. Вместо этого он врывается внутрь и решительно прочёсывает магазин. Ищет спрятанное сокровище среди груды книг.              Сначала Гермиона просто наблюдает за его мучениями, стоя в стороне и расставляя книги, как делает всегда, когда приходят покупатели. Но когда становится ясно, что он не имеет ни малейшего представления о том, что ищет, она делает шаг вперёд.              Он несколько раз моргает, когда Гермиона спрашивает, может ли она помочь ему найти то, что он ищет. Мужчина выглядит ошеломлённым её присутствием. Когда Гермиона повторяет вопрос, ему требуется несколько секунд, чтобы обрести голос. Но затем он объясняет, что его отец умирает. Они были в ссоре большую часть его жизни, но с приближением смерти отца Лиаму кажется, что это может быть его последний шанс всё исправить.              Он объясняет Гермионе, что есть одна редкая книга, которая когда-то принадлежала его отцу, прожившему всю жизнь в Нью-Йорке. Это был подарок на день рождения от девушки, которую тот любил в молодости. Через год он разбил ей сердце, и она уехала из страны.              Несмотря ни на что, его отец дорожил этой книгой, хотя в конце концов выбросил её в одну из ночей, когда ненавидел себя и был пьян. И теперь, иногда, в своих ясных, вызванных обезболивающими полудрёмных состояниях, он бормочет отрывки, похожие на фразы из той книги.              Так что Лиам проводит свои пятничные вечера, обходя подержанные магазины города, возвращаясь туда же на следующей неделе, когда поступают новые книги. Ищет ту самую книгу, надеясь подарить отцу хоть что-то значимое, прежде чем тот уйдёт навсегда.       Гермиона спрашивает Лиама, какая это может быть книга, и он отвечает, что не знает. Его отец уже не мог вспомнить название, но внутри книги, на первой странице, девушка когда-то написала послание и имя его отца, и это было всё, на что Лиам мог опираться, чтобы её найти.              В тот вечер они проводят два часа после закрытия магазина, разыскивая книгу. Хозяин книжного магазина был накопителем, и вместе с новым товаром, который приходит по четвергам, повсюду громоздятся коробки, полные книг десятилетней давности.              Становится слишком поздно, и Гермиона вынуждена закрыть магазин, но в следующую пятницу Лиам возвращается, и всё повторяется снова.              Обычно Гермиона привыкла не задерживаться рядом с людьми слишком долго.              Единственное время, когда она разговаривала с незнакомцами, если они заходили в книжный магазин и сами обращались к ней. Они быстро уходили, и на этом их взаимодействие заканчивалось. Это было рискованно, но что-то в Лиаме, в том, что он хотел обойти каждый книжный магазин сам, хотя было очевидно, что он мог бы поручить это кому-нибудь другому или даже подделать книгу, учитывая, что его отец настолько болен, что уже ничего не помнит, заставляло Гермиону хотеть узнать о нём больше.              Может быть, её привлекает сам поиск чего-то значимого, мысль о том, что она может стать частью чего-то, что облегчит чью-то боль. Такое уже случалось, когда её собственная жизнь шла наперекосяк, и тогда она отправилась в пустыню искать ответы. Или, может быть, дело в том, что Гермиона не может отвернуться от любви, какой бы бесперспективной она ни казалась.              — Почему сейчас? — однажды спрашивает Лиам. — Я всё пытаюсь понять, почему он думает о ней сейчас, и просто не могу разобраться.              — Он любил её, — просто отвечает Гермиона, волоча коробку по комнате.              Лиам выглядит не слишком убеждённым.              — Он женился на моей матери.              — Столько любви, столько людей.              — Толстой, — Лиам улыбается. — Это я знаю.              Но мысли Гермионы уже уносятся куда-то.              — Я думаю… думаю, что в жизни лишь некоторым посчастливилось встретить того самого человека и почувствовать настоящую любовь. Любовь, которая ни на что не похожа, потому что случается только один раз и больше никогда. Если её теряешь, то во все последующие разы сердце просто пытается вспомнить то чувство. Он вспоминает её сейчас, потому что его сердце никогда не забывало.              — Любовь, которая пережила десятилетия? — хмурится Лиам. Это кажется ему слишком фантастичным, нереальным, почти как магия.              — Это любовь, — возражает Гермиона.              Он приподнимает бровь.              — Любовь, которая помнит сквозь боль и до самой смерти?              — Если это не любовь, — спрашивает Гермиона, женщина, годами плывущая, не видя берега, — тогда что же это?       На их третий вечер он спрашивает её имя. Гермиона тянула с этим столько, сколько могла, каким-то образом уходя от ответа тем, что просто смотрела на него прямо, когда нужно было что-то сказать. Они теснятся в задней части магазина, перебирая особенно пыльные коробки, пожертвованные пятнадцать лет назад, судя по датам на боках. Некоторые книги датированы семидесятыми, и Гермиона мечтает использовать волшебную палочку в его присутствии, лишь бы сделать воздух пригодным для дыхания.              Она отвечает:              — Кэтрин.              Так зовут её мать.              Когда в последний раз кто-то знал её настоящее имя? Так вот каково это — быть стёртой?              — Кэтрин, — повторяет он, кивая, будто смакуя имя. Смотрит на неё и тут же отводит взгляд. — Просто Кэтрин?              — Просто Кэтрин.              Лиам спрашивает, откуда она, и уточняет:              — Из-за акцента, я имею в виду.              — Не отсюда, — отвечает Гермиона.              Он смотрит на неё озадаченно.              — Ты ужасно загадочная.              — Просто скрытная.              Лиам краснеет и опускает глаза. Странно видеть, как он ведёт себя, словно школьник. Лиам совершенно очевидно влиятельный человек, но каждый раз, когда он рядом с Гермионой, краснеет и запинается, будто не может привести мысли в порядок.              Перед уходом он спрашивает, может ли позвонить ей или отправить письмо на электронную почту. Поспешно добавляет, что только для того, чтобы обсуждать поиск книги — на случай, если она захочет сообщить, что нашла её. Но если она позволит, он мог бы писать и о других вещах, например о фильмах.              Гермиона не может вспомнить, какой фильм видела в последний раз — прошли десятилетия с тех пор, как она сидела рядом с отцом на диване и смотрела что-то, хрустя попкорном.              Гермиона предлагает вместо этого писать друг другу письма — ностальгия перевешивает любые другие желания или потребности, — и Лиам говорит:              — Хорошо, значит я должен понять это как отказ от любого вида контакта.              Гермиона отвечает, что предложение настоящее, убирая «Джейн Эйр» на полку.              Он поднимает бровь:              — То есть, бумага и ручки?              — То есть пергамент и чернила, да.              Когда Лиам смеётся так, будто она рассказала ему замечательную шутку, Гермиона хмурится. Он говорит:              — Подожди, серьёзно?              Гермиона пожимает плечами.              — Мне нравится их писать.              — Господи, — бормочет он, глядя на неё широко раскрытыми, восхищёнными глазами. — Кто ты вообще?              В следующую пятницу Гермиона спрашивает, чем Лиам занимается, потому что он снова нервничает, и она понимает, что должна вмешаться хоть как-то, чтобы дать ему возможность перевести дух.              Лиам руководит издательской компанией своего отца, фирмой, входящей в список «Fortune 500», исполняя обязанности генерального директора, и Гермиона не понимает, что это значит с точки зрения важности. Он слегка поражён выражением полного равнодушия на её лице и объясняет, что это действительно крупное дело для компании, и в национальном, и в международном масштабе.              — Ну, крупная — это компания, — поясняет он, поморщившись. — Не я. Я… я практически никто. Дед основал её, потом отец взял в свои руки и полностью преобразил. Она принадлежит нашей семье уже десятилетиями.              Гермиона только кивает, перелистывая книгу и откладывая её, чтобы взять другую. Её невольно поражает, как часто она оказывается втянутой в жизни мужчин и их очень богатых отцов.              — Я выставляю себя дураком, — бормочет Лиам, но затем расплывается в улыбке с надеждой. — Но, по крайней мере, если я это сделаю, то, возможно, я смогу заставить тебя улыбнуться.              Гермиона напрягается. Улыбка… она тоже не помнит, когда улыбалась в последний раз.              — Мы рассказываем истории, — добавляет он, не замечая её перемены. — Странные и захватывающие истории.              Гермиона делает вид, что занята полкой.              — Я люблю странные и захватывающие истории.              — Расскажи мне их.              И она рассказывает. Рассказывает ему о ведьме в пустыне, ищущей любовь, о пещерах с вечным светом. О мире, где дети учатся магии, а потом возвращаются домой к своим семьям. О библиотеках с бесконечными книгами и поместьях с роскошными вечеринками, подобных которым никто никогда не видел.              Гермиона рассказывает, потому что если кто-то не знает, то, может быть, этого никогда и не было. Она пока не может позволить себе забыть.              — Ты говоришь так, будто это настоящие истории, — говорит Лиам в один из вечеров.              Гермиона заворачивает экземпляр «Грозового перевала» для покупателя, который придёт завтра.              — Разве всё не является просто одной большой историей?              — Уверен, у тебя есть и свой собственный набор, — замечает он небрежно.              — У всех есть истории.              Лиам облокачивается на стену, засовывая руки в карманы брюк.       — Но ты… выглядишь так, будто тебе есть что рассказать.              Проходит несколько мгновений, прежде чем Гермиона шепчет:              — Я не уверена, что это всё ещё правда.              — Значит, ты когда-то была настоящим рассказчиком?              Гермиона хмурится, отодвигая носком ботинка коробку с уже перебранными книгами.              — Я люблю читать… и раньше писала.              Это моментально вызывает у Лиама интерес.              — Что-нибудь из того, что я знаю?              Гермиона качает головой.              — Боюсь, ничего из того, что я написала, не было популярным. По крайней мере, для людей вроде тебя.              Лиам смеётся:              — Людей вроде меня?              Магглы. Тем более живущие за полмира отсюда.              — Людей, которые читают странные и захватывающие истории, — исправляется Гермиона. — Я довольно скучная, а мои истории утомительны.              — Так мои друзья называют меня, — подшучивает он.              — Я больше ни с кем об этом не говорю.              Лиам выглядит так, будто хочет спросить об этом подробнее, но Гермиона отворачивается, стаскивая новую коробку, и открывает её, окончательно пресекая любые попытки докопаться до сути. Спустя час, когда Гермиона берёт из рук Лиама последнюю книгу, чтобы убрать её, его пальцы касаются её рук.              Он издаёт тихий удивлённый звук и берет её руку в свою.              — Ты такая холодная.              Воспоминание обрушивается на неё так резко, будто резинка больно хлестнула по коже.              Гермиона дёргает руку, словно обожглась. Делает три шага назад, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле.              Лиам наблюдает за её отступлением с удивлением.              — Прости, я не хотел хватать тебя так…              Гермиона энергично качает головой, едва удерживаясь от того, чтобы спрятать руку за спину.              — Нет, это я. Прости.              Она опускает глаза на пол, в голове шум. Так легко он проникает в её сознание, так упрямо держится за свои собственные воспоминания.              — Чёрт, — бормочет Лиам, поднимаясь. Он проводит рукой по волосам, выглядя поражённым. — Я неправильно всё понял. Я… чёрт, как неловко.              — Если я дала тебе повод подумать…              — Нет, нет, конечно, нет, — поспешно отвечает он. — Это вовсе не твоя вина. Я просто… ты другая. И сейчас прозвучу как придурок, но тебе, похоже, действительно всё равно, кто я, и это… ново. И ты потрясающая и очевидно умная, и я…              Лиам ничего о ней не знает. Гермиона — привидение, обманом пробравшееся в мир живых.              Он выдыхает длинно и тяжело:              — Этот город огромен, и людей в нём так много, но потом встречаешь одного человека и… Боже, мне так хочется быть одним из тех счастливчиков, Кэтрин.              О, как же хорошо Гермиона понимает это.              — Мне жаль, Лиам. Ты хороший человек…              Лиам морщится.              — Не говори так. Это ты помогаешь незнакомцу в пятничный вечер искать пропавшую книгу его умирающего отца только потому, что он жалеет, что был паршивым сыном. Ты должна бы жить своей жизнью в городе, а ты здесь, несмотря ни на что.              — Я искренне надеюсь, что ты найдёшь кого-то, кто будет тебя любить. Ты этого заслуживаешь, и заслуживаешь быть тем, кого помнят. Но я не могу. — Гермиона смотрит на него беспомощно. — Я никогда не смогу.              То, что она имеет в виду, — что физически не способна встретить кого-то нового и почувствовать хотя бы тень желания или любви. Никакая часть её сердца не может быть отдана кому-то ещё, никакая часть, которая бьётся только ради него. В её жизни есть пустота, и пока она жива, эта пустота никогда не будет заполнена кем-то другим.              На его лбу появляется складка, когда к нему приходит понимание.              — Есть кто-то другой, да?              Её губы, скользящие по его челюсти, и его большой палец тянет её нижнюю губу, а их общее дыхание в одном вздохе. Её пальцы, зарывающиеся в его волосы, и его прикосновения, скользящие вниз по её спине, а его имя на её губах.              Скажи, что не отпустишь.              Гермиона чувствует, как горло сжимается.              — Боже, не думаю, что когда-либо так ненавидел мужчину, которого даже не знаю, — Лиам смеётся, качая головой. — Он либо самый счастливый человек на земле, либо самый тупой ублюдок, если позволил тебе уйти.              — Мне жаль, — снова говорит Гермиона. Это извинение — израненное, затёртое на языке. Она лишь причиняет боль всем, кто входит в её жизнь.              — Мне пора, — бормочет Лиам, поднимаясь. — Спасибо… за всё.              Он останавливается у двери, делает резкий вдох и оглядывается на Гермиону с последним, прищуренным, полным надежды взглядом.              — Никогда?              Рука Гермионы тянется к шее, туда, где осталась холодная потеря.              — Другого никогда не будет.              Когда Лиам уходит, Гермиона выключает свет и выходит из магазина. В лёгких у неё появляется пустота, словно пробитая дыра, через которую весь воздух утекает наружу, оставляя её без опоры.              Всё это было притворством, галлюцинацией её собственного разума, выпущенной наружу поиграть. Прошли месяцы, и она живёт жизнью, не имеющей никакого значения, а моменты, в которых она существует, — это лишь те, что рождаются в воспоминаниях о нём.              Гермиона скучает по нему так сильно, что иногда ей кажется, будто она начинается и заканчивается с ним, а всё остальное — работа с книгами, окно с видом — настолько космически несущественно, что она уже не понимает, в чём вообще смысл всего этого.              Гермиона очень старается, но она — женщина, состоящая из призраков одного-единственного имени.              И потом, где-то на линии времени, она спотыкается, и его имя всплывает в её голове, а за ним его голос, его смех, и Гермиона снова становится сложной системой деталей, образующих его созвездие. Есть причина, и эта причина — он, и ей приходится напоминать себе об этом, иначе она потеряется в собственном наваждении.              Гермиона как раз запирает дверь, когда справа что-то меняется во тьме и слышится тихий шорох шагов. Она краем глаза смотрит в ту сторону, пряча ключ в своей зачарованной сумке.              Гермиона едва различает силуэт фигуры в тени.              Это мужчина, она уверена.              Он следил за ней последние три дня. По дороге в магазин и обратно, доходя до крыльца её дома. На коже её шеи всё это время зудело ощущение — инстинктивный сигнал, рождённый годами, прожитыми под чьим-то взглядом. В его руке — чёрный прямоугольный предмет, слишком похожий на камеру.              Гермиона задерживает на нём взгляд на секунду дольше, а потом уходит, глубоко засовывая дрожащие руки в карманы пальто.              Когда она возвращается домой, Гермиона узнаёт, что пожилая пара, живущая этажом ниже, сегодня утром съехала.              Она не знала, что они уезжают, и по какой-то причине это причиняет ей боль.              Эгоистично, но ей больно осознавать горькую истину: люди уходят от неё тоже, и им вовсе не обязательно прощаться.       

***

      Лиам не приходит в следующую пятницу, хотя это было ожидаемо, и Гермиона даже благодарна ему за то, что он не пришёл, но в её жизни снова воцаряется прежний дисбаланс. Она только-только начала возвращать себе ощущение узнаваемости, и вот её снова выбросило в открытое море.              В понедельник её ждёт посылка в магазине.              Внутри находится потрёпанный экземпляр «Маленького принца» и письмо.              Оно от Лиама, и он пишет, что его отец, к сожалению, скончался за день до того, как Лиам нашёл книгу в другом магазине.              Он заканчивает письмо так:              «Пожертвование от имени девушки из книжного.       Надеюсь, однажды миру доведётся услышать твою историю.»              Когда Гермиона осторожно открывает книгу и разглаживает страницы, она заглядывает внутрь в поисках той самой надписи, которую они так долго искали.              Гермиона находит её, выведенную закрученной, поблекшей чернильной строкой. И каждое слово звучит оглушительно.              «Нашей любви,       что движет солнце и светила.»

***

      В одиночестве ей несложно представить сотни жизней, которые она могла бы прожить в таком месте. Пересеки океан, и ты обнаружишь, что многое, что управляет миром по ту сторону, держится на тех же основах и здесь. Магия реальна, и её можно найти во всём.              Люди очаровательны, магия ослепительна.              Влюблённые молоды и прекрасны, счастливо не ведающие ничего.              Мир — их сцена, их жизни — живописное представление.              Может быть, она была бы и среди них, в зелёном шёлковом платье, струящемся вокруг неё при каждом шаге, с бриллиантами и рубинами, сверкающими у неё на шее. Она могла бы кружиться по бальному залу с бизнесменом, который изо всех сил пытается заставить её улыбнуться, потом будет смешиваться со светскими дамами, которые являются её лучшими подругами, и смеяться, пока все смотрят вниз на ослепительное кольцо с бриллиантом в семнадцать карат на её пальце.              — Он сам его спроектировал. Выбрал огранку и всё остальное. — Скажет она, тепло улыбаясь кольцу. — Разве оно не восхитительно?              Все поспешно закивают в согласии. Оно действительно восхитительно, как и её жизнь.              А потом чья-то рука обнимет её за талию, и мужчина такой красоты, что у всех перехватит дыхание, поцелует её мягко в щёку и прошепчет что-то на ухо, отчего она покраснеет, совершенно не заботясь о том, что все смотрят на них с завистью и восхищением.              А может быть, она идёт по двору своего высокого дома, что взмывает в облака, как пики короны, и смотрит на бирюзовое, мерцающее озеро. Она скинет туфли и пойдёт босиком по траве, наблюдая с безграничным теплом в сердце, как тот же мужчина бежит за мальчиком шести лет и девочкой трёх. Их волосы светлые, кудрявые, и дикие, как львиная грива.              — Поосторожнее! — крикнет она, когда дети свалят его в траву, карабкаясь по нему, будто он огромная песчаная дюна, а они — драконы. Она покачает головой, даже улыбаясь, и пойдёт помочь ему подняться, потому что они беспощадны, а он позволяет им всё. Он хитро улыбнётся, его глаза станут серебристыми, как звёздный свет, и, взяв её протянутую руку, потянет её на себя. Она запрокинет голову и рассмеётся, потому что он всегда умеет её удивлять. Они — дети, когда вместе.              А может, это просто они вдвоём, едущие куда-то в машине без крыши. Неважно, кто водит, но в этот раз именно она обязательно сядет за руль. Она взглянет на него краем глаза, и он уже будет смотреть на неё. Они не знают, куда направляются, но они одни, они счастливы, и этого достаточно.              Нет необходимости в том, хочет ли Гермиона быть какой-то из этих версий себя. В другой жизни она могла бы быть всеми сразу, а возможно, уже является ими в другой вселенной. Неважно, кем она становится, потому что в каждой жизни, в каждой вселенной рядом с ней всегда, всегда будет он.              Гермиона снова представляет Сафию аль-Джабар и понимает, что преодоление пустыни, возможно, не такое уж революционное дело для влюблённых. Желать, чтобы чья-то боль и печаль стали твоими, и отдавать часть собственной души, чтобы так и было — это то, что делают любящие.              Гермиона вспоминает и летние ночи, вспоминает, как их тела дрожали вместе под звёздами от одного прикосновения.              Ночью она видит себя карабкающейся на дерево, а волосы развеваются на ветру. Гермиона улыбается, когда ветер шепчет ей на ухо.              Кто-то, кого она не видит и не знает, позовёт её спуститься, и она ответит:              — Минутку! — потому что ей незачем спешить, а вид отсюда лучше.              Гермиона помнит его.              И думает о нём всегда и без повода.       

***

      Гермиона живёт ещё месяц, ожидая.              Оглядывается через плечо, смотря прямо в камеру, спрятанную за деревом, за стеной, в тот момент, когда её фотографируют. Здесь это сдержаннее, менее навязчиво, чем раньше. Она одна из многих здесь, и, вероятно, они видят в ней склонную к бегству. Понимают, что поймать её можно только тонко, незаметно, как пантера подкрадывается к лани.              Это всего лишь карманная кража.              Но в конце концов всё складывается, и украденное — уже вещь, которую не вернуть, неважно, как это было сделано.              Гермиона смотрит прямо на них, отмечает их присутствие, и продолжает жить, как будто её жизнь действительно укоренилась в этом городе.              После работы Гермиона проходит по улице в двух кварталах от своего дома, когда вдруг замирает на месте.              Сегодня вечером она бродила по окрестностям вслепую и без цели. Новые жильцы этажом ниже въехали вчера, и они не говорят с ней, не спрашивают её имени. Они не рассказывают ей историй о любви.              Гермиона не произносила своё настоящее имя вслух уже много недель. Она не помнит, как звучат эти слоги на языке другого человека.              Из этого дома доносится музыка — песня, напоминающая о времени, которое кажется прожитым в нескольких жизнях назад.              Это почти вуайеристично, стоять так на тротуаре, но Гермиона не может заставить себя идти дальше. Её нос становится пугающе красным — следствие ледяного укуса ветра и бесконечного хождения. И всё же она стоит, её дыхание превращается в облака пара в воздухе перед ней.              Веселье оживает внутри этого уютного дома, гирлянды тянутся по всем возвышающимся поверхностям. Гермиона наблюдает за гостями в уродливых шерстяных свитерах, держащими кружки с эгг-ногом, смеющимися и перекликающимися друг с другом, и голоса звучат пьяно, свободно и интимно. Через окно Гермиона видит, как двое подходят ближе, их руки сплетены так, словно они — одно целое. Они покачиваются в такт музыке, будто мир движется исключительно в их ритме.              Take my hand.              Их головы склоняются друг к другу, щёки розовеют, губы чуть приподнимаются.              Take my whole life too.              Когда они целуются, Гермиона тут же отворачивается. Она чувствует, будто ей пронзили сердце насквозь.              Сегодня сочельник.              Снег кружится вокруг неё, укрывая землю и голые деревья ослепительными белыми пластами. Ночь тиха, как будто весь мир готовится ко сну. Когда Гермиона идёт дальше, её обувь оставляет следы позади, словно дорожку из крошек.

***

      На первой странице «Пророка» в новом году — фотография Гермионы Грейнджер, выходящей из книжного магазина на углу в Парк-Слоуп.              Её волосы — дикая грива за спиной, лицо поднято вверх, отчётливо видно в свете. В руках у неё книга.       

Королева Нью-Йорка? Гермиона Грейнджер, Золотая Любимица Волшебной Британии, замечена ОДНА в Нью-Йорке!

      «Некогда любимая героиня войны недавно была запечатлена, гуляющей по улицам Бруклина без своего печально известного возлюбленного, Драко Малфоя. Одна и угрюмая, ведьма только что вышла из книжного магазина, где, по слухам, работает. Вдали от магического сообщества Нью-Йорка, жизнь ведьмы среди магглов — вот что оставила позади бывшая Золотая Девушка, отказавшись от всей славы и великолепия.       А где же Драко Малфой?              Почти восемь месяцев спустя после освобождения из Азкабана его местонахождение остаётся неизвестным. Ходят слухи, что, отказавшись от всех активов, заключённый Азкабана сбежал, и многие предполагали, что вместе с Гермионой Грейнджер. Однако, когда ведьма не явилась встретить бывшего Пожирателя Смерти при его освобождении, было высказано предположение, что их отношения действительно распались. Сейчас сообщения показывают, что бывшая «Золотая Девочка» живёт в городе ОДНА, и наследника Малфоев нигде не видно. Вероятно, ведьма осознала пятно на своей жизни и избавилась от тёмной метки. Пересекла океан и окунула пальцы в новый водоём в поисках кого-то с менее пугающим прошлым.              Убийцы невинных и мучители детей, видимо, остались в прошлом, и теперь же Гермиона Грейнджер может выбрать кого-то благопристойного. Чистого.              Поиски позорного наследника Малфоев продолжатся, но к чему это приведёт? Возможно, мрачная и порочная династия завершилась, и мир наконец сможет расцвести весной снова. Ведьмы и волшебники смогут жить заслуженной жизнью, не боясь оказаться по ту сторону войны, развязанной военным преступником.              Возможно, солнце наконец зашло над наследием Малфоев, и война действительно окончена.              Да будет наше правление долгим.»       

***

      На следующий же день приходит письмо.              На конверте указаны только инициалы её имени. Она знает, от кого оно.              С сердцем в горле Гермиона вскрывает конверт и читает сообщение, написанное знакомым небрежным почерком.              «Он зовёт тебя.»              Гермиона закрывает глаза.              Пора уходить.

***

      Странно, как пребывание в определённом месте может вызвать водопад воспоминаний.              Марракеш — точно такой, каким Гермиона его помнила.              Жаркий и наполненный жизнью, но иначе, чем Нью-Йорк, и во всех самых правильных смыслах.              Амина проводит её в сад за домом, мягко сжимая её локоть, прежде чем уйти обратно внутрь. Гермиона не могла подобрать слова, чтобы описать эмоцию, которую почувствовала, увидев свою старую подругу, — поток благодарности и любви. Им ещё предстоит сесть и обсудить всё, что случилось, и всё, что пошло так ужасно неправильно с момента их последней встречи.              Но сейчас она остаётся одна.              Солнце высоко, льёт лучи медового тепла, а воздух наполнен запахом цветущих роз. Щебечут птицы, пчёлы жужжат где-то поблизости.              Гермиона спускается по каменным ступеням во внутренний двор, сердце бьётся в груди в диком смешении эмоций.              Она закрывает глаза и запрокидывает голову, позволяя солнечному теплу впитаться в лицо. Дышит ровно, концентрируясь на каждом вдохе и каждом выдохе. Её сердце готово выскочить из груди в любую секунду.              Был момент, проведённый в этой части мира, который Гермиона считала началом истории, закладкой на первой странице последующего рассказа. Но правда в том, что всё началось намного раньше.              До безграничной пустыни и бушующего океана. До месяцев, что последовали за этим, и задолго до лет, написанных ранее.              Внезапно раздаётся грохот торопливых шагов внутри дома.              Гермиона оборачивается.              Драко стоит в дверном проёме.              Его грудь вздымается, будто он бежал сюда два часа без остановки. Он щурится, его рука автоматически поднимается, чтобы прикрыть глаза от палящего над ней солнца.              Гермиона улавливает тот самый миг, когда его взгляд сталкивается с её, и оба замирают.              Он одет во всё чёрное, несмотря на жару; рубашка застёгнута на все пуговицы, оттеняя золотистый цвет его кожи, который он обрёл после месяцев под марокканским солнцем. Позади него, вдоль коричневых кирпичей здания, тянутся розовые побеги, пробиваясь из земли.              Чёрная, всепоглощающая бездна на фоне буйной, живой красоты.              Она исчезла в нём навсегда.              Драко всегда умел носить свою маску, всегда контролировал каждую эмоцию, и даже сейчас это именно Гермиона стоит перед ним обнажённой. Лишённой всех защит, которые выстроила со времени их последней встречи. Она напряжена, всё её тело застыло в немой борьбе с собой. А он невозмутим. Как гранит, как греческий бог, выточенный из камня.              Гермиона смотрит и смотрит на него, и никто из них не делает шага навстречу.              Между ними никогда не было большей дистанции, чем сейчас, даже когда они были в разных концах света.              Но вопрос всегда был один и тот же.              Если он позовёт, придёт ли она?              Её сердце колотится в грудной клетке, и Гермиона ощущает лёгкое головокружение, будто провела под этим солнцем часы, а не какие-то минуты. Она чувствует каждый миллиметр его взгляда, скользящего по её лицу, а затем медленно блуждающего по её телу. Гермиона позволяет себе сделать то же самое, жадно впитывая этот его облик — здоровый и целый.              Она могла бы заплакать при виде его, потому что он здесь, он жив.              Он свободен.              И хотя Гермиона никогда по-настоящему не сможет отдёрнуть занавес и увидеть, кем он стал после Азкабана, она понимает, что проведёт остаток жизни, любя и этого Драко тоже. Когда Гермиона вновь встречается с ним взглядом, что-то быстрое и не поддающееся расшифровке мелькает в его глазах, и она не успевает уловить это. Это может быть безмерная печаль, которую он пытается скрыть, или что-то ещё тяжелее, не имеющее названия. Гермиона понимает и это.              Драко смотрит на неё, и Гермиона смотрит в ответ, она мечтала об этом моменте столько раз, и что всё это не будет казаться реальным, пока она не почувствует его под своими пальцами. Каждый раз этот сон был другим, менялся, как облака перед бурей. И каждый раз Гермиона не знала, о чём он думает и что чувствует, не знала, понял ли он, почему всё должно было случиться именно так. Гнев ли стоит за этой маской, или печаль, или что-то необратимое из-за того, что произошло между ними и с каждым из них по отдельности. Не стали ли раны такими глубокими и растянутыми, что они больше никогда не смогут преодолеть эту дистанцию, зашить эти шрамы.              Когда-то, пусть и мимолётно, Драко и Гермиона держали в своих руках вселенную, солнце и все его созвездия.              Такое случается с людьми вроде них только один раз, и больше никогда.              Неважно, сколько океанов пересечено. Неважно, сколько времени прошло.              Но затем происходит самое ослепительно прекрасное, и сердце Гермионы осмеливается начать срастаться снова.              Драко усмехается, дьявольски, как и всегда, что делает его собой, и делает шаг к ней.       

***

      Вот как это происходит.              Гермиона Грейнджер отдаёт им то, что они хотят, и забирает всё себе.              Если хочешь контролировать птицу, ты посадишь её в клетку или подрежешь ей крылья?              Гермиона часто об этом думала. О контроле, о птице и о том, кто делает выбор.              В конце концов стало совершенно ясно, что ответ может быть только один.              Клетка останется, как и руки, что обрезали крылья, — эта история стара как мир. Появятся новые птицы и новые охотники.              И Гермиона, к своему ошеломляющему озарению, поняла, что единственный выход — это поджечь к чёрту саму клетку и взлететь, пока всё превращается в пепел.              Если при этом она обожжётся — что ж, так тому и быть.              Потому что огонь порождает огонь, а Гермиона была и пламенем, и спичкой.              Гермионе стало ясно, что жизнь, за которую она и Драко так отчаянно держались в Британии, никогда не была их жизнью. Их история была слишком глубоко вплетена в ткань того мира, что невозможно было вытянуть ни одну нить, ни один слой, не разорвав при этом их самих по швам.              Но Гермиона и не хотела начинать с чистого листа. Она лишь наивно хотела выжить. Хотела, чтобы Драко был свободным человеком, и хотела, чтобы их любовь была принята.              Когда стало ясно, что ни одно из этих желаний не может быть правдой там, где они были, Гермиона решила создать их собственный мир — где-то далеко, где им больше не будут прижимать головы к воде, чтобы утопить. Она хотела прорваться к поверхности и хотела перестать плыть из последних сил.              Гермиона написала два письма.              Одно — Лине, спрашивая, сможет ли та предоставить ей убежище хотя бы на месяц, пока не улягутся последствия суда над Драко, и одно — Амине, выпрашивая место для Драко далеко от камер и суда. Она доверяла Амине свою жизнь и знала, что, если кто и способен замять историю и переправить человека через границы, не вызвав ни малейшего подозрения, так это она. Это была лишь мера предосторожности, что-то предварительное — разговор с Джоном встряхнул её, и очень реальная возможность того, что он может не снять обвинений, не давала Гермионе спать по ночам.              Но потом пришло третье письмо, и сердце Гермионы взлетело от надежды — такой яркой, что на мгновение она забыла о главном, что Драко всегда будет говорить правду и принимать последствия, что бы они ни значили.              Гермиона никогда не рассчитывала, что Драко скажет Визенгамоту, что убил бы ради неё. Она до последнего не осознавала, насколько далеко он готов зайти ради неё, насколько добровольно он сделал бы всё. Запер бы себя в клетке, если бы это означало её безопасность. Убрал бы себя от неё подальше за убийство другого.              Гермиона всегда будет сожалеть о том, что она недооценила силу любви Драко Малфоя.              Это изменило весь ход её плана, и когда она услышала вердикт, Гермиона подумала, что умрёт. Это был конец, и обходного пути не существовало.              Но Гермиона сделала то, что всегда делала перед лицом невозможного и неопределённого — отыскала в себе несгибаемую смелость держаться до конца и нашла ответ, несмотря на его цену.              Нужно было планировать то, что будет после, — на другой стороне всего случившегося, там, где ждал Драко.              Но выживание могло выглядеть как жизнь только в том случае, если им удастся убедить мир, что они больше не вместе. Потому что пока все думали иначе, эта история была бы самым громким скандалом, который вновь и вновь запускали бы по кругу. Такова была природа их имён, их прошлого. И потому им нужно было быть разлучёнными достаточно долго, чтобы со временем история, находившаяся в центре внимания, иссякла, чтобы время размыло её так, что она больше не сможет существовать сама по себе.              И виновата должна была быть Гермиона. Если бы она вышла из этого жестокой и бессердечной, если бы стала той, кто разбивает сердца — Гермиону это тоже устраивало. Она могла быть лисой, если они были охотниками; она могла быть беглянкой, если это означало, что она решает, куда бежать и на сколько.              И именно это Гермиона и сделала, используя Риту.              Она спланировала историю для перевода Драко в Азкабан, чтобы все взгляды были не на нём, а на ней.              И она спланировала историю его освобождения, чтобы он мог исчезнуть, не будучи замеченным.              День, когда Драко Малфой покинул Азкабан, стал днём падения Арчибальдов — ровно так, как Гермиона хотела.              Всё, что произошло с Арчибальдами, было результатом манипуляций Гермионы, пока она держала ниточки марионетки в руках. Гермиона была терпелива, так терпелива — она ждала и ждала. Время должно было совпасть идеально, как и большой финал.              Когда занавес поднялся, Гермиона была той, кто стоял на сцене.              И всё случилось только потому, что третье письмо, пришедшее той ночью, было от Мередит Арчибальд.              Безупречная жена и преданная мать семьи Арчибальдов знала то, чего мужчины их рода не понимали. Что хранить тишину в темноте можно по-разному — порой это чья-то ладонь, зажатая у тебя на губах, а порой это твоя собственная.              Настолько незаметным было её присутствие в том доме, что понемногу, день за днём, начали происходить вещи и произноситься слова, которые никто не считал нужным скрывать от неё. Дискриминационные, порочащие. Если бы правда хотя бы об одной из этих вещей вышла наружу, от них ничего бы не осталось, включая её саму. Мужчины вроде Арчибальдов редко давали своим женщинам инструменты власти и независимости, и Мередит так устала, она была так зла. Она ждала выхода годами, причины уйти, и этой причиной оказалась Гермиона.              Мередит попросила взамен всего одну вещь: свободу.              Свободу жить без оков имени, без цепей того, чего от неё ожидали как от женщины в этом мире.              И поэтому Гермиона написала ещё два письма.              Первое — Джону Арчибальду, с одной-единственной строкой, намекающей на грехи его рода. Это заключалось в том, чтобы просто повернуть рычаг уже нарастающего давления, которое Гермиона уже наблюдала в его кабинете, достаточно, чтобы проросло посеянное ею зерно страха. Это означало рискнуть и раскрыть свои карты, но Гермиона знала, что такие трусы, как он, дорожат лишь одной вещью больше, чем своей гордостью: своей властью.              Разумеется, он использовал возможность снять обвинения, чтобы продемонстрировать свою благосклонность по отношению к такому человеку, как Драко Малфой. Как изящно — член Министерства, милостиво освобождающий преступника от его грехов, чтобы выиграть финальный этап выборов. Но Гермиону не волновало, как это произойдёт, лишь бы Драко стал свободным. Лишь бы оставалось окно, через которое однажды можно будет украсть и власть тоже.       Что касается Мередит, она обратилась к Амине снова.              «Я бы не попросила, если бы это не было совершенно необходимо.» — писала Гермиона. — «Но можешь ли ты заставить человека исчезнуть полностью? Раствориться так, чтобы никто его не нашёл, даже я?»       Гермиона хотела, чтобы Мередит могла уйти в любую щель земли, какую выберет, и стать тем, кем всегда мечтала быть.              Но как убрать её так, чтобы её не втянули в предстоящий суд? — спрашивала Мередит.              «Сожги всё», — ответила Гермиона. «Пламя, спичка.»              Огонь порождает огонь, да, но он также очищает.              И потому огонь начался внутри дома — от руки Мередит, тихий и скрытый, — и всё, что когда-то составляло её прежнее существование вместе с объектами идентичности Арчибальдов, исчезло тоже.              Тем временем Гермионе нужно было набраться терпения и ждать.              Она передала свою организацию Хире и оставила всё остальное, что когда-то принадлежало её имени. Всё, кроме одного, и Гермиона знала, что увидит его однажды тоже.              Она уехала в Нью-Йорк и жила одинокой жизнью. В конце концов, гончие взяли след, и её вновь заметили, но и это тоже было частью плана, ожидаемо.              Тем не менее, ей нужно было оставаться дольше, она не могла сразу уехать на случай, если за ней следили, и тогда вся история показалась бы слишком неправдоподобной. Она не могла никому рассказать, что происходит у неё в голове, и даже те, кто играл свои роли, знали лишь то, что было необходимо. Гермионе нужно было задержаться достаточно долго, чтобы создать в Нью-Йорке жизнь, и тогда, когда она исчезнет, пресса не подхватит это мгновенно.              Пока она планировала и ждала, ей нужно было, чтобы Драко держался и не сдавался. И она молилась, желала изо всех сил, чтобы он понял и не забывал о ней.              Потом пришло письмо, и Гермиона поняла, что время пришло.              Он зовёт тебя.              И Гермиона ответила.              Иногда звёзды сходятся, и влюблённые встречаются благодаря удаче, а иногда — везёт тем, кто осмелился вырвать любовь для себя.       

***

             Гермиона наблюдает, как Драко спускается по ступеням, его длинные ноги быстро сокращают расстояние между ними.              Его глаза такие же серые, как она всегда помнила, сосредоточены только на её лице, и Гермиона остаётся прикованной к месту, словно он удерживает её одной лишь силой своего взгляда.              Когда Драко подходит ближе, ей приходится чуть запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним глазами.              Он пахнет сандалом и ванилью. Он пахнет домом.              Улыбки больше нет, и вместо неё на его лице выражение такой интенсивности, что это почти ошеломляет, особенно после месяцев, когда Гермиона не была объектом такого тёмного, голодного взгляда. Мышцы на его челюсти подёргиваются, когда Драко смотрит на неё, крепко сжимая зубы в раздумье.              Гермиона не знает, кто первым нарушит тишину, чтобы убедиться, что всё это не сон. В её голове миллион вопросов и столько же извинений, и она вдыхает, чтобы выговорить всё это, когда он произносит:              — Это заняло у тебя достаточно много времени.              Гермиона и не подозревала, насколько сильно её тело было скручено тревогой, пока нахлынувшее облегчение едва не заставило её рухнуть. Где-то в глубине сознания она всё это время боялась, что, возможно, слишком многое произошло, пути переплелись слишком сложно, нити запутались. Она боялась, что в конце всего он не примет её.              Что любовь была когда-то, но, возможно, уже не дожила до этого момента.              Гермиона сглатывает.              — Я застряла.              Кто сдастся первым и прикоснётся к другому?              Драко хмыкает, его глаза темнеют, сосредоточиваясь на ней.              — Похоже на то, что ты могла бы сделать, Грейнджер.              Гермиона никогда не забудет, как звучит его голос. Будто сейчас она посреди зимы, а он — это лёд, скользящий по её спине.              — Мне понадобилось много времени, чтобы пересечь океан.              — Почему? — протягивает Драко лениво. — Ты его переплывала, Грейнджер?              Никогда прежде Гермиона так не любила своё имя.              — Что-то вроде того.              Её сердце пропускает удар, когда тыльная сторона его руки едва касается её. Почти незаметно, но достаточно, чтобы по её коже пробежали мурашки.              — По крайней мере у тебя было время прочитать словарь. Дважды, зная тебя.              У неё кружится голова, она не может поверить, что всё это действительно происходит.              Драко такой знакомый, и это их естественное состояние, и всё вместе вызывает такое огромное чувство, что она может лишь молча кивнуть.              — И я слышал, ты была очень плохой девочкой, Грейнджер, — говорит он с одобрительной усмешкой. — Устроила им ад, да?              Он не может перестать произносить её имя.              Гермиона прикусывает язык, взгляд её становится затуманенным.              Его пальцы переплетаются с её, тепло мгновенно перетекает от него в её вены. Драко ещё не держит её за руку — просто убеждается, что она настоящая.              — Грейнджер, — тихо говорит Драко, — почему ты плачешь?              Гермиона качает головой, теперь полностью отворачиваясь от него. Он гораздо сильнее её.              — Посмотри на меня, Грейнджер. — Его голос тихий, дразнящий оттенок исчез. — Пожалуйста.              Гермиона смотрит, потому что давно не слышала, чтобы он произносил это слово так. Она хрипло выдыхает:              — Слишком долго.              И его черты на мгновение ломаются — блеск веселья исчезает из глаз, уступая место такой боли, что на это тяжело смотреть. Это всё сумма тех часов, что складывались в дни, а затем и в месяцы их разлуки — каждый хуже предыдущего. Целая жизнь, прожитая в Азкабане, состояла из мучительных секунд, которые он, вероятно, никогда не забудет. Длина этого времени не поддаётся исчислению — никакие слова любого языка в мире не способны передать его справедливо.              Слишком долго — но как это может объяснить глубину времени, в течение которого его кожа не касалась её?              Но затем Драко ухмыляется, выражение исчезает, как дым.              — Ну, ты всегда любила всё усложнять. Кто-то задал вопрос, на который тебе обязательно нужно было ответить?              Гермиона шмыгает носом, вытирая слёзы.              — Боже, ты такой болван. Ты тоже был просто ужасным призраком.              — Ну, твой не переставал ворчать.              — У тебя отросли волосы.              Он сознательно поднимает руку — ту, что всё ещё едва касается её — и отбрасывает чёлку назад. Она снова падает ему на лоб, как костяшки домино.              — Новый шампунь. Амина дала его мне.       — Действительно.              Драко пожимает плечами. Его пальцы поднимаются, скользя вдоль внутренней стороны её ладони вверх, к мягкой коже запястья.              — Мы веселимся.              — Как? Пытаетесь не сгореть на солнце, потому что ты бледный как бумага и не знаешь, что такое крем от загара?              — Осторожнее, Грейнджер, — шепчет он, и слышно, как у него щёлкает в горле. — У тебя снова ревнивый взгляд.              И Гермиона закатывает глаза, потому что это тоже знакомо, и она отдала бы сотню жизней, лишь бы быть с ним вот так. Они поговорят о других вещах — о тех, что вызывали страх и не давали им спать ночами, но сейчас им нужно именно это.              Драко запускает пальцы за воротник своей рубашки и вытягивает деревянный кулон на кожаном шнурке. Гладкая поверхность дерева блестит на солнце, и Гермиона различает выгравированное солнце в объятиях луны.              Она тихо втягивает воздух.              — Ты носил его.              — Я всегда его носил, — отвечает Драко, снимая кулон. Он мягко опускает его ей на голову, и Гермиона вздрагивает, ошеломлённая тем, насколько он реален, когда его пальцы скользят по её шее. Кулон ложится на её грудь, его вес — долгожданная драгоценность. — Он напоминает мне о тебе.              Слишком быстро его пальцы исчезают с её кожи.              — Драко…              Драко резко притягивает Гермиону к себе за кулон, обрывая её на полуслове. Через полсекунды его губы прижимаются к её губам — жёстко и настойчиво. Гермиона даже не делает вдоха перед тем, как поцеловать его в ответ с такой же страстью. Его губы — те, что она запомнила, его язык — путь, который она никогда не забывала. Другого действительно никогда не будет.              Рука Драко целенаправленно скользит вдоль её шеи, поднимается вверх и, обхватив её затылок, вплетается в её кудри, удерживая её крепко прижатой к нему. Его другая рука тянется к её лопаткам, прижимая её тело к своему так плотно, что между ними не остаётся ни миллиметра свободного пространства. Гермиона наслаждается тем, как мерцают его глаза, когда она тяжело выдыхает, как его плечи дрожат под её прикосновениями. Пальцы её ног едва отрываются от земли, и весь её вес удерживает Драко.              Он издаёт звук глубоко в груди — такой полный желания, такой отчаянно нуждающийся, что Гермиона тут же обвивает его шею руками, прижимая его голову к себе. Драко целует её, как человек, который умирает, а её губы — это его спасение. Его прикосновения такие настойчивые, что у неё кружится голова, и Гермиона просит большего.              Гермиона — компас, а Драко — её север, и она целует его до тех пор, пока может притворяться, что расстояния между ними никогда не существовало. Что время остановилось, когда они разлучились, и продолжилось только сейчас, в объятиях друг друга, и что между ними не случилось ничего разрушительного.              Когда они наконец отрываются друг от друга, оба хватая воздух, они не отходят ни на дюйм. Его лоб прижимается к её, и Драко выдыхает дрожащие вздохи, которые Гермиона чувствует на своих губах.              — Ты больше никогда от меня не уйдёшь, — хрипло говорит Драко. — Мне, чёрт возьми, плевать, что будет, Грейнджер, но ты останешься со мной.              Он держит её так крепко, так отчаянно, будто она исчезнет, если ослабит хватку, что Гермиона едва может поднять глаза к его лицу.              — Хорошо, Драко.              — И больше никаких игр, — продолжает он грубо. — Больше никаких планов, никаких «доверься мне», а потом — исчезновения на месяцы.              — Этого больше не будет, Драко.              — Я ждал тебя и искал тебя…              Гермиона моргает.              — Ты искал меня?              — Каждый день, Грейнджер, — отвечает он, задыхаясь. — Я искал тебя, хотя знал, что ты не хочешь, чтобы я это делал. Но я всё равно искал и умирал каждый грёбаный день…              Он искал её. Драко искал её.              — Я знаю, Драко…              — Нет. — Его глаза похожи на разбитое стекло. — Ты не знаешь. Ты, чёрт возьми, не знаешь.              Гермиона изучает его лицо, по крупицам считывая трещины, оставленные пережитой болью. Она прижимает его к себе, обнимая так же крепко.              Он прав, потому что Гермиона понятия не имеет, через что прошёл Драко. Всё это время Гермиона всегда знала, где он, и была уверена, что он в безопасности от того ужаса, из которого бежал. Она полагалась на себя и свой план, чтобы однажды вернуться к нему, тогда как у него была только надежда, которая помогала пережить ночи.              Драко был потерян для неё, подвешен в слепом доверии к неизвестности.              Вернётся ли она теперь, когда ушла? Придёт ли она, если вдруг нашла что-то или кого-то, кто стоит его отсутствия?              Для него это было игрой ва-банк — отпустить её. И Гермиона знает: он никогда по-настоящему не поверит, что выиграл.              — Я тоже любил тебя, — выдыхает Драко, сжимая её лицо в ладонях. — Я люблю тебя, Грейнджер. И я не видел тебя. Ты не была передо мной.              Её сердце болит за него. Гермиона клянётся себе, что будет любить его всю оставшуюся жизнь, любить его вечно.              — Я никуда не уйду, Драко, — обещает она, прижимая ладонь к его щеке. — Ты нашёл меня. Теперь мы будем вместе.              Гермиона целует его глубоко, держа за руку и запечатывая обещание. Она всё исправит и покажет ему, что это не игра судьбы.              Драко отстраняется первым, широко улыбаясь, пока осознание реальности происходящего накрывает его, но Гермиона ощущает это первой.              Тёплая струйка дорожкой стекает по изгибу её верхней губы.              На его лице проносится множество эмоций, когда Драко видит это. Появляется глубокая складка между его светлыми бровями, губы приоткрываются от растерянности. Медленно он отпускает её, и тянется рукой между ними, кончиками пальцев едва касаясь её губ.              Когда Драко опускает руку от её рта, оба смотрят вниз.              Его пальцы покрыты багряным цветом, как раздавленные зёрна граната, как последние лучи заходящего солнца, как вечно текущая кровь.