Глава 39

      Если история должна закончиться, то, полагаю, начинаться она должна так.

***

      Гермионе было шесть лет, когда она впервые прокатилась на колесе обозрения.       Это также был и последний раз, когда она прокатилась на колесе обозрения.       Когда Гермиона вспоминает своё детство, ей приходит в голову множество моментов. Её любили, она была счастлива, и потому было много дней, достойных воспоминаний. В этом смысле Гермионе повезло.       Каждое лето Гермиона с родителями проводила выходные в Ньюкаслe. Именно там её родители встретились впервые более двадцати лет назад. Эти выходные были посвящены смелости её отца, который посмотрел в глаза самой красивой женщины, которую когда-либо видел, и сказал, что хочет быть частью её жизни навсегда. Когда Гермионе было шесть, рядом с пирсом на побережье города открыли колесо обозрения — первое в этом городе.       То был особенно жаркий летний день, из тех липких, когда кажется, что солнце создаёт на теле вторую кожу. Когда она, с широко раскрытыми глазами, смотрела на аттракцион, а её руки были липкими от сладкой сахарной ваты, Гермиона сказала:       — Это похоже на часы.       Её отец всмотрелся в колесо.       — Часы?              Он снова посмотрел на Гермиону и широко улыбнулся.              Гермиона обожала его улыбку. У её отца был кривой зуб, благодаря которому она сама меньше переживала о своих передних зубах — и даже когда память со временем начнёт тускнеть, она сначала увидит именно его улыбку, а потом уже всё его тёплое лицо.              — Ты права, дорогая, — сказал он. — Хотим ли мы прокатиться на этих часах и почувствовать время сами?              Гермиона замялась, и её отец понял это. Он взял её за руку и слегка сжал.              — Мы можем сделать это вместе, Гермиона.              — Вместе?              Гермиона не была уверена, достаточно ли она храбра, даже рядом с родителями. Она не слишком любила высоту, а надёжность конструкции выглядела сомнительно. Ветер был слишком сильным, как это часто бывает в Ньюкасле, а верхушка колеса слишком высоко над землёй. Гермиона с тревогой наблюдала, как колесо покачивалось под порывами дикого ветра. Нет, это не казалось хорошей идеей.              Но если она и не была храброй, то у Гермионы всё ещё были родители.              А с ними страх не был слабостью. С ними она была в безопасности.              Её отец присел на корточки и посмотрел Гермионе в лицо.              — Вместе.              Мама взяла её за другую руку.              — До самого конца, Гермиона.              И, по правде говоря, этого было достаточно, чтобы Гермиона нашла в себе каплю храбрости. Она согласилась, и они втроём запрыгнули в кабинку. Колесо скрипнуло, и кабинка дёрнулась вперёд. Мать и отец, сидевшие по обе стороны от неё, обвили руками её талию, прижимая к себе.              Гермиона с бешено стучащим сердцем наблюдала, как аттракцион тронулся. И медленно она поднялась над землёй, над деревьями, и затем — почти к самым облакам. Так высоко, что Гермиона чувствовала прохладный воздух, видела пирс и побережье, уходящее в море.              Ветер завывал, и Гермиона крепко ухватилась за руку матери, прижимаясь щекой к отцовской руке. Они ласково шептали её имя, и Гермиона держалась. Когда они достигли вершины, она не могла смотреть. Гермиона чувствовала, как внутри всё проваливается вниз, как дрожит её тело вместе с кабинкой в воздухе. Гермионе казалось, что та трясётся слишком сильно и они все выпадут из неё разом.              Но этого не произошло.              Вместо этого кабинка вернулась вниз, прочь от облаков, от крон деревьев — к земле.              Когда ей показалось, что поездка закончилась, кабинка снова достигла начальной точки и поехала дальше.              — Опять? — перекричала Гермиона ветер, когда они во второй раз поднялись над деревьями.              — Опять! — откликнулся её отец.              — Просто держись! — сказала мама, улыбаясь с блеском в глазах. Больше, чем кривой зуб отца, Гермиона любила то, как преображается лицо её матери, когда та улыбается. Лёгкая морщинка на носу, глаза похожи на лапки птиц, щёки округлые, как леденцы. — Давай считать секунды, Гермиона!              И Гермиона считала. На этот раз она держала глаза открытыми, вцепившись руками в руки родителей, и выкрикивала каждую секунду, пока те не прошли. Чем громче она считала, тем меньше её пугал ветер. Чем крепче держалась, тем меньше чувствовала себя одинокой и испуганной среди облаков. Время тянулось, секунды казались медленнее, чем ей хотелось.              Почему это так долго?              Когда же всё наконец закончится?              Мимо деревьев и вверх к облакам, вниз — и всё по новой. Скрип колеса, порыв ветра, покачивание тела, будто вот-вот сорвёшься в неизвестность.              Держись, держись, держись.              Это ещё не конец.              Когда колесо обозрения наконец остановилось, Гермиона была бледная, но благодарная. Она спрыгнула с аттракциона на дрожащих, ватных ногах и убежала так далеко, как только позволяли её маленькие ножки. Отец предложил мороженое за храбрость, и Гермиона согласилась, щёки её пылали от адреналина страха.              — Ты была такой храброй, Гермиона, — сказала её мать, ласково удерживая лицо дочери ладонями. — Ты боялась, но всё равно сделала это.              А Гермиона заплакала:              — Я больше никогда не хочу быть храброй!              Когда они шли, Гермиона держала их за руки и оглядывалась назад, на колесо обозрения, которое всё так же поднималось к двенадцатому часу. Круг за кругом, без остановки — даже тогда, когда Гермиона снова повернулась вперёд, размышляя, какое взять мороженое.              Теперь Гермиона смотрит в окно больничной палаты. Послеобеденное солнце неумолимо, а внизу она видит деревья, трепещущие на ветру, словно их трясёт гигантская рука. Если сосредоточиться, Гермиона может почти ощутить тот пугающий провал в животе и рывки кабинки от ветра. Почувствовать руки родителей и уверенность в том, что она в безопасности и не одна.              Звук голоса Драко отвлекает её внимание от окна.              Драко стоит рядом с её креслом, скрестив руки на груди, и разговаривает со Старшей целительницей Дани. Его брови нахмурены в глубокой сосредоточенности, взгляд острый и внимательный. Он задаёт ей множество вопросов и каждые несколько минут перебивает, чтобы указать на несоответствие или предложить иной ход мыслей. Целитель Дани терпелива, хотя Гермиона видит, что её терпение на исходе.              С Драко нелегко разговаривать даже в лучший день, не говоря уж о том, чтобы обсуждать план лечения и ведения пациента. Но Дани — последняя ступень в иерархии, и Драко проигнорировал всех младших целителей, чтобы говорить напрямую с ней. Гермиона знает, что та делает всё возможное, чтобы справиться с таким собеседником.              — Уверяю Вас, мы действуем в наилучших интересах пациентки, — спокойно говорит целитель Дани. Гермиону тянет отключиться, но она заставляет себя сосредоточиться на руке Драко, которая находится прямо в её поле зрения. — Но я прошу Вас проявить терпение, поскольку мы никогда прежде не сталкивались с подобным случаем и должны убедиться, что всё учли правильно.              Гермиона подозревает, что просьба проявить терпение произведёт на Драко обратный эффект. Она наблюдает, как напрягаются его руки, зелёные вены выступают, будто мостики. Теперь он держит ладони вместе, бок о бок перед собой. Это бессознательная поза, словно он до сих пор не может избавиться от воспоминаний, проведённых в Азкабане, скованный именно так. Если присмотреться, Гермиона различает бледные шрамы там, где железо натирало кожу под тяжестью и в течение долгих часов.              — В чём именно заключается проблема? — спрашивает Драко, хмурясь ещё сильнее.              — Кровь пациентки спонтанно сворачивается, и из-за этого мы не можем корректно измерить гематокрит, — объясняет целитель Дани. — Мы рассматриваем возможность тромбоцитарной терапии для пациентки, но для неё нам необходимо знать, когда гематокрит низкий. Если же давать пациентке антикоагулянты для разжижения крови, это будет контрпродуктивно. Теперь, когда у нас есть зелья, которые давали прежние целители, и я полагаю, что если пациентка…              — Хватит.              Гермиона сразу поднимает взгляд на его лицо, но его глаза сузились и прикованы к целителю Дани.              На лице целителя появляется замешательство.              — Я… прошу прощения?              — У неё есть имя, — медленно произносит Драко. — Вы всё время называете её «пациенткой», будто она ничто иное, кроме как очередная поступившая сюда.              — Драко, — тихо говорит Гермиона.              Челюсть Драко сжимается.              — И она сидит прямо здесь. Можно говорить, не делая вид, что её нет в комнате.              — О, — целитель Дани краснеет. — Да. Конечно. Прошу прощения, мисс Грейнджер.              Они решили использовать настоящие имена в этой больнице. В прошлый раз медицинские карты с неправильными именами перепутались, и Драко немедленно ушёл, когда анализ крови взяли у другого пациента.              — Всё в порядке, — бормочет Гермиона, бросая ей извиняющийся взгляд. — Прошу простить его. Он просто устал и позабыл о манерах.              — Я хочу знать, что вызывает её носовые кровотечения, — непреклонно продолжает Драко.              — У меня они уже были, — говорит Гермиона. — Это не ново.              Драко поворачивается к ней прямо, его прямой взгляд вызывает беспокойство.              — Сколько раз они у тебя были?              Как минимум с дюжину раз с тех пор, как она вернулась из Марокко в прошлом мае.              Гермиона пожимает плечами и в качестве объяснения говорит:              — Я не знаю.              Глаза Драко сужаются, видя её ложь насквозь. Похоже, он сейчас укажет ей на это, открывая рот в гневной гримасе, но целитель Дани вмешивается, вероятно, почувствовав напряжение между ними.              — Это обычно для пациентов с хроническими заболеваниями, и судя по зельям, что Вам назначены, я полагаю, носовые кровотечения являются спровоцированным эффектом, а не обязательным симптомом заболевания. Мы советуем таким пациентам не путешествовать часто с помощью аппарации или даже с порталами, так как воронкообразное ощущение может вызвать тошноту и рвоту. Зелья дают побочные эффекты морской болезни, но и стресс для организма усиливает ортостатическую гипотензию — головокружение при подъёме. На самом деле всё, что может увеличить давление на её разум, повлияет и на тело.              В руках Драко — лабораторные материалы, которые он собирал с тех пор, как Гермиона дала ему разрешение.              — И что именно можно сделать, чтобы этому противодействовать?              — Трудно сказать, — серьёзно отвечает целитель Дани. — Её кровь мутирует прямо сейчас, пока мы говорим. Это не даёт провести адекватную оценку, потому что невозможно предсказать её состояние в любой момент. Она непознаваема.              Непознаваема.              Гермиона даже не вздрагивает.              Но голос Драко становится ледяным:              — Итак, если я правильно понимаю, Ваши медицинские знания недостаточны, и это выходит за рамки Вашей крайне ограниченной компетенции?              Гермиона вздыхает:              — Драко.              Драко не отступает, мускул на его челюсти подёргивается.              — Мне потребуется полный комплект документов, собранных в Вашей лаборатории по составу крови. Мне нужны все составленные записи для сравнения, и я хочу получить доступ к лаборатории, чтобы начать…              — Это запрещено, — возражает целитель Дани. — Мы обычно не допускаем туда людей, не работающих в больнице…              — У Вас недостаточно ресурсов, — перебивает Драко. — У меня они есть.              — Только лицензированные специалисты…              — Это вопрос денег? — нетерпеливо спрашивает он.              — Лаборатория — это место с высоким уровнем безопасности, — пытается объяснить целительница Дани. — Уверяю Вас, мы делаем всё, что можем…              — Вы делаете недостаточно, — пренебрежительно отвечает Драко. — Люди, которые там работают, не имеют ни малейшего представления, что делать, и, если честно, это позор для больницы — иметь сотрудников такого уровня. — Драко указывает на Гермиону. — Она определённо знает больше их.              — Тогда, возможно, ей и стоит быть в лаборатории, — бормочет целитель Дани.              — За исключением того, — замечает Драко, — что я знаю больше, чем она. Так что если кому и стоит там быть, так это мне.              Гермиона сердито смотрит на Драко и резко бросает:              — Я добилась куда больших успехов в Зельеварении, чем ты когда-либо смог бы.              Глаза Драко вспыхивают, когда он встречает её взгляд.              — Только потому, что ты списывала.              — Это было на Прорицаниях! — возмущается она. — Не на Зельях!              — В любом случае, — перебивает их целитель Дани, — никого из Вас там быть не может.              Гермиона будто отключается, пока спор ещё несколько минут перескакивает туда-сюда между целителем Дани и Драко, заканчиваясь, как и следовало ожидать, тем, что Драко в ответ на каждый аргумент предлагает больше, чем кто бы то ни был мог отвергнуть. Целитель Дани с большой неохотой соглашается на часть требований Драко, предоставляя ему ограниченный доступ к лаборатории под присмотром её команды, и уходит, пообещав вернуться со всеми их исследованиями.              — Ты ведёшь себя невыносимо, — тихо говорит Гермиона, когда дверь закрывается.              — Чёртова чушь, — рычит Драко, сверля дверь таким яростным взглядом, что его наверняка ощущают даже те, кто по ту сторону. — Все они — некомпетентны. Нам нужно в другую больницу.              — Это уже третья, — устало отвечает она.              Гермиона пытается потянуться, но морщится и тут же замирает, когда острая боль пронзает левый бок. Она быстро пытается скрыть это, откинувшись глубже в кресло, но взгляд Драко уже впился в неё, острый и внимательный.              — Что это было?              — Ничего.              Драко просто смотрит.              Гермиона отводит взгляд.              — Это всего лишь синяк, Драко. Я в порядке. Он даже не болит.              Драко уже рядом, откидывает её рубашку, чтобы осмотреть левый бок.              Гермиона пытается остановить его:              — Драко…              Он замирает, увидев это. Затем так резко отшатывается, что едва не спотыкается, отступая на несколько шагов.              Гермиона поспешно дёргает рубашку вниз.              — Она предупреждала, что так будет. Целительница Дани говорила, что я буду склонна к синякам из-за повреждённых кровеносных сосудов.              Кожа Драко, и без того покрытая следами глубокой усталости, окончательно бледнеет. Его взгляд прикован к месту синяка. К синяку шириной с его руку, пятнистому и тёмному на фоне её бледной кожи. Он остался от того, как Драко прижал её к себе во время аппарации, чтобы она не упала. Драко держал её, и от этого у неё появился синяк. Гермиона именно по этой причине не хотела делать из этого проблему, так как знала, что Драко будет винить себя, как делает это сейчас.              Наконец он отрывает взгляд от синяка, и Гермиона теперь ощущает тяжёлый, изучающий взгляд на своём лице. Проходят долгие секунды, прежде чем он спрашивает:              — Ты о чём-то лжёшь. О чём именно?              Гермиона подумывает солгать снова, но под этим взглядом не может этого сделать.              — Впервые у меня пошла кровь из носа много лет назад. Я пошла в маггловскую больницу, просто чтобы попробовать все варианты, потому что у меня болела голова, а обезболивающие не помогали. — Она никогда прежде никому это не рассказывала, и сейчас, вспоминая, чувствует себя неловко, потому что знает, что Драко точно не воспримет это спокойно. — Они сделали несколько снимков мозга, чтобы проверить, нет ли кровоизлияния, но что-то связанное с излучением или силой магнитов создало давление в голове, и у меня пошла кровь.              Драко смотрит на неё пристально, ожидая продолжения и зная, что это не всё.              Это та часть, о которой Гермиона меньше всего хотела рассказывать.              — В следующий раз кровь пошла во время бури в поездке.              Драко качает головой, не понимая:              — Причём тут буря?              Гермиона колеблется, а затем выдыхает всё разом:              — Я была под окклюменцией во время шторма.              Драко бледнеет ещё сильнее.              — Драко, — умоляюще говорит Гермиона. — Это не твоя вина, Драко. Ничего из этого — не твоя вина.              Это не твоя вина. Это моё тело — оно просто так работает.              Драко дрожит, его руки трясутся по бокам. Его губы несколько раз открываются, но тут же закрываются. И вдруг его лицо меняется — в нём вспыхивает страх, столь мимолётный и в то же время такой острый, что он кажется неправильным на фоне его обычной уверенности. Драко боится за неё — боится её и тех границ, которые диктует её тело. Боится тех ограничений, которые в его понимании существуют — что он может и чего не может делать с её телом независимо от того, что Гермиона говорит и какие делает возражения.              Неважно что именно Драко научил её окклюменции, так как продолжать использовать её — особенно после того, как Гермиона сама увидела связь между носовыми кровотечениями и сеансами окклюменции — решила именно она.              Этот момент мог стать тем, что сломает его окончательно, точкой невозврата. Но Гермиона знает, что для Драко это только укрепит его решительность.              И Гермиона готовится к худшему, когда Драко кивает один раз, затем снова, подтверждая в своей голове что-то, что она и представить себе не может. Гермиона устало наблюдает, как Драко подходит к столу, заваленному его исследованиями. Он берёт первую папку, открывает её на странице с закладкой посередине; его челюсть сжата, глаза прищурены и сосредоточены.              Гермиона с горечью всматривается в происходящее перед собой, — как стремительно, почти мгновенно, Драко воздвигает вокруг себя непробиваемые стены. Такие крепкие, что у неё не было ни малейшего шанса разрушить их с самого начала.              Через несколько долгих секунд его тяжелого молчания Гермиона полностью отворачивается от него и снова смотрит в окно.              Снаружи — всё те же деревья, то же солнце. Один и тот же день, повторяющийся снова и снова.              Каждый раз, когда ей кажется, что она приближается к концу, всё начинается снова. Даже более беспощадно, ещё более неумолимо.              Держись, говорит она себе, пока колесо обозрения продолжает вращаться. Время не останавливается.              Ты была здесь раньше, и ты окажешься здесь снова.              Это ещё не конец.

***

      Драко лишь немного успокаивается по отношению к персоналу больницы только тогда, когда по его требованию и благодаря техническим усилиям Амины в больницу приезжает целитель из соседнего города, целитель Майкл, чтобы помочь.       Стоя у дверей её палаты, вместе они обсуждают состояние Гермионы, результаты анализов и её постоянно меняющееся самочувствие. В отличие от целителя Дани, целитель Майкл проявляет неподдельный энтузиазм к неразрешимой проблеме, которой является Гермиона. Его глаза вспыхивают интересом каждый раз, когда приходит очередной результат с пометкой «неопределённо», и это единственное, что удерживает ярость Драко в узде и сдерживает его раздражение. По крайней мере, кроме него есть ещё кто-то столь же решительный.       Однажды целитель Майкл предложил опубликовать это дело в газетах или написать в международные медицинские учреждения, и Драко пришлось сразу же пресечь это. Майкл объяснял, что решение этой болезни могло бы стать медицинской революцией, но Драко запретил привлекать к ней внимание посторонних лиц либо лиц, не прошедших его проверку. Они больше не были в Марокко и находились далеко от Лондона, но паранойя не утихала. И хотя Майкл неохотно согласился, явно разочарованный отсутствием международного внимания, Гермионе стало не по себе, когда она заметила голодный блеск в его глазах, пока она отдавала очередные пробирки крови на исследования.              Но затем всё снова свелось к очередным совещаниям, и Драко неизменно остаётся во главе всего этого.              Ради него Гермиона делает вид, что слушает. Поднимается, когда нужно измерить показатели, протягивает руку, когда приходит время очередного забора крови. Молча пытается поймать его взгляд, когда он наблюдает за процедурами со сосредоточенностью учёного и целителя, и тут же терпит неудачу, потому что стены вокруг него слишком крепкие.              Он больше не прикасается к ней. Синяк послужил толчком, но это всё равно произошло бы.              И об этом тоже Гермиона ничего не говорит. Она знает, что так Драко защищает себя, чтобы не утратить импульс раньше времени. С такими последствиями она сталкивалась и раньше, когда впервые рассказала Гарри и остальным, и с ней тоже обращались, как с фарфоровой куклой, так что теперь её это почти не ранит. Её друзья не знали, как правильно себя вести. Это была новая, незнакомая территория — когда человек может болеть долго, очень долго, а не умирать быстро и внезапно, как от кровопотери или от Непростительного заклятия в бою. Никто не знал, как с ней поступать и, если быть честной, не знала и сама Гермиона.              По крайней мере, Драко не испытывает неловкости, когда речь заходит о том, что происходит с её телом. Он говорит о переливаниях крови и вероятности почечной недостаточности от слишком частых процедур так уверенно и со всей осведомлённостью, что это должно бы удивлять, но нет: это же Драко, и Гермиона никогда не ожидала от него поверхностного подхода к делу. Он размышляет о рисках инсульта из-за тромбов, способных подняться от ног к голове, а затем заставляет её ходить по комнате и по коридорам, чтобы снизить вероятность всего этого.              Когда приносят зелья, Драко встаёт у её постели и ястребиным взглядом следит за каждым движением целителя, измеряющего нужную дозу. Когда Гермиона пытается их выпить, он уже держит под рукой ведро — к неизбежной тошноте и рвоте. Он забирает у неё пузырёк и протягивает стакан воды.              Всё в нём становится клиническим — и то, как он смотрит на неё, и то, как произносит её имя.              Он выглядит отстранённым, холодным и сдержанным, но, по крайней мере, он всё ещё может смотреть на неё. По крайней мере, он всё ещё произносит её имя.              В течение дня он исчезает на долгие промежутки времени, работая в лаборатории. К концу дня они оба оказываются на противоположных сторонах комнаты, погружённые каждый в своё: Драко — в свои исследования, Гермиона — в книги, которые она всё равно не дочитывает из-за головных болей.              В основном Гермиона просто ошеломлена и измотана. Это не то, чего она хочет для них, но она делает это ради него. Гермиона знает то, чего Драко ещё не понимает об этом пути: как легко можно принять мнимое движение за прогресс, тогда как на самом деле это всего лишь капля в море, начало кривой окружности, которая кажется касательной.              И хотя она никогда не скажет этого вслух, но сидя здесь, в этой больнице с Драко, погружённым в собственные мысли, Гермиона одинока. Одиноко стоять на другой стороне моста и ждать, пока тот, кого ты любишь, наконец сдастся и присоединится к тебе.       

***

      Она просыпается посреди ночи, мгновенно выискивая глазами его фигуру, обычно свернувшуюся в кресле рядом с постелью.       Увидев пустое кресло, Гермиона оглядывает комнату и находит его стоящего в полосе лунного света, что льётся в больничную палату. Его силуэт вырезан из тьмы, но волосы стали серебристыми, словно сотканы из звёздного сияния. Его рука скользит по лучу света, будто он способен физически ощутить тяжесть луны на своей коже.       И Гермиона видит его там, в Азкабане.       Как он, шаркая, тянется к любому источнику света в тесной камере, проводя пальцами по лунному свету точно так же, как сейчас, пытаясь почувствовать хоть что-то в отсутствии всего.       Драко, скажет она. Вернись в постель.       И, возможно, дело в том, что ночь стирает реальность, оставляя двусмысленную тень происходящего, или что неясность и туманность темноты меньше пугают, но он её услышит. Подойдёт, сядет на своё место рядом с её кроватью. Он не будет спать, и она тоже — оба с тяжёлыми сердцами, — но они будут лежать рядом.       Слушать биение сердца друг друга.       Держаться.

***

      Персонал больницы его боится.       — Он безжалостен, — говорит целительница Дани. — Вы должны его остановить, иначе нам придётся запретить ему находиться здесь. А нам бы этого не хотелось. Он полезен, несмотря ни на что, и сейчас мы рады ему, но они напуганы.       — Тебе нужно перестать им угрожать, — говорит Гермиона Драко в тот же день.       В последнее время они либо обсуждают исследования, либо ругаются. Но злость — это кнут, и если Гермиона не доведена до изнеможения, то она и сама будет им пользоваться хотя бы затем, чтобы выплеснуть эмоции, а не копить их в себе. Хотя бы затем, чтобы между ними сохранилось хоть какое-то подобие нормальности.       Драко даже не поднимает глаз от диаграммы у себя в руках.       — Почему?       — Что?       — Почему я должен перестать, Грейнджер? — Драко бросает на неё взгляд. — Потому что тебе это не нравится? Или из-за них?       Она хмурится.       — Потому что они тебя боятся. Потому что ты ведёшь себя жестоко с людьми, которые всего лишь стараются нам помочь. Они выгонят тебя из больницы, и что тогда?       Он закатывает глаза. Возвращается к диаграмме.       — Драко.       — Грейнджер, — протягивает он лениво, даже не повернувшись к ней.       — Перестань говорить им, что если они не умеют измерять показатели, то должны сломать свою палочку и проглотить её у тебя на глазах.       Драко поднимает на неё взгляд, полный раздражения.       — Это не так уж сложно — взмахнуть палочкой, посмотреть на диагностическое заклинание и понять, есть ли у кого-то, чёрт возьми, высокое давление или нет. Это базовая подготовка, Грейнджер. Если они не могут справиться с таким, им вообще не место здесь.              — И, полагаю, теперь ты знаешь всё о медицинской подготовке и чтении диагностических показателей.              — Разумеется.              Он не знает, и на этот раз уже Гермиона закатывает глаза.              — Боже, какой же ты самодовольный.              — Убирайся.              Гермиона сердито смотрит на него.              — Прошу прощения! Извините! — раздаётся взволнованный голос у двери. — Я… я просто должен измерить жизненные показатели… если Вы не против?              Гермиона оборачивается к младшему целителю. Она улыбается, надеясь, что этого достаточно, чтобы сгладить враждебность Драко.              — Да, конечно, заходите.              Мужчина мнётся в дверях, отчаянно переводя взгляд между Драко и Гермионой.              — Сейчас, — резко бросает Драко. — Она сказала сейчас.              Мужчина торопливо подбегает к Гермионе и становится справа от неё, как можно дальше от Драко и его вытянутых длинных ног.              Гермиона сверлит Драко взглядом. Драко сверлит её в ответ.              А между ними у младшего целителя дрожит палочка с самого первого взмаха.              — Я умею это делать, — шепчет он Гермионе торопливо. — Иногда диагностике нужно несколько секунд, чтобы проявиться…              — Я знаю, — мягко говорит Гермиона. — Всё в порядке. Вы отлично справляетесь.              Драко закатывает глаза так сильно, что они почти исчезают в черепе.              Гермиона старается сидеть смирно для целителя, улыбаясь ободряюще и делая всё возможное, чтобы не запустить своей собственной палочкой в Драко.              Когда младший целитель пытается снова взмахнуть палочкой и диагностика не появляется, Драко издаёт раздражённый звук в глубине горла и это, разумеется, пугает уже и без того нервного целителя, потому что он взмахивает палочкой слишком быстро и неловко, и её кончик едва не бьётся о висок Гермионы.              Голос Драко настолько фальшиво спокойный, что вызывает мурашки:              — Сделаешь это ещё раз, и это будет последний раз, когда эта рука вообще держит палочку.              Естественно, предупреждение приводит к прямо противоположному результату, и Гермиона едва успевает отстраниться в сторону, когда палочка случайно ударяет её по подбородку.              Младший целитель начинает торопливо извиняться, но Драко уже поднимается плавным движением, возвышаясь над ним:              — Всё. Ты закончил. Ты, чёрт возьми, закончил. Убирайся.              — Он не закончил, — говорит Гермиона, стиснув зубы. Она поворачивается к бледному мужчине: — Просто делайте, что нужно. Не слушайте его.              — Убирайся из больницы, — продолжает Драко, скривив губы в ярости. — И окажи всем огромную услугу — уволься по дороге.              — Простите… простите, — заикается младший целитель. — Но мне просто нужны показатели для моего руководителя…              — Я сам это сделаю, — резко отвечает Драко. — Уходи, пока ты не ткнул её палочкой в глаз, как слепой болван.              Младший целитель бросает на Гермиону отчаянный взгляд — извиняющийся, умоляющий о помощи — и затем выбегает из комнаты прежде, чем Драко успевает произнести ещё хоть одно слово.              Гермиона резко оборачивается к Драко, который бормочет проклятия себе под нос. Она сверлит его уничтожающим взглядом.              — Ты перегибаешь, Драко.              — Он даже свою единственную грёбаную работу сделать не может.              — Если бы ты просто позволил ему попытаться…              — Он ударил тебя.              — Это была случайность!              — А я не могу позволить себе случайности! — прошипел Драко. — Не тогда, когда дело касается тебя.              Гермиона смотрит на него, тяжело дыша от ярости.              — Ну что ж, похоже, сейчас я наконец увижу твои великолепные медицинские навыки.              — Это простое заклинание, — произносит он.              Гермиона фыркает:              — О, простое, значит?              Драко подходит к ней, сидящей на краю кровати, и пространство между ними искрит, как вулкан за секунду до извержения. Он не был так близко к ней уже несколько дней, и её тело мгновенно чувствует гравитационное притяжение к нему, естественное движение к тому, где она обычно находит своё место рядом с ним.              Ты, говорит её мутировавшая кровь, всегда ты. И Гермионе приходится физически удерживать себя от того, чтобы поддаться этому так быстро.              Она зла. И она должна донести свою мысль.              Но Гермиона видит, что её близость действует и на него, и это куда приятнее, чем она ожидала. Гермиона замечает, как Драко незаметно тянется ближе, заполняя промежуток между ними, будто не может удержаться. Как его ноги касаются внутренней стороны её колен, когда она чуть раздвигает их, уступая ему место. Его взгляд колеблется, скользя по её губам, носу, глазам, и Гермиона только сильнее сжимает челюсть, сохраняя твёрдость и злость в глазах.              Увидев её явное раздражение, его собственная жестокость смягчается. Губы изгибаются в лёгкой ухмылке, искренней в своей порочности, такой для неё знакомой. Когда он подносит палочку к её лицу, Гермиона отворачивается.              Он замирает. Пробует снова, но Гермиона снова уходит от его руки.              — Грейнджер.              Гермиона упрямо смотрит в стену справа, скрещивает руки на груди, чтобы они не потянулись к его талии.              — Пообещай, что перестанешь на них кричать.              — Нет. Они идиоты.              Гермиона пытается слезть с кровати, но останавливается, когда его рука обхватывает её подбородок.              Гермиона замирает, задерживая дыхание, когда Драко разворачивает её лицо к себе. Сначала она чувствует его слова на своих губах, когда он тихо произносит:              — Обещаю.              Губы Гермионы чуть приоткрываются, но никакого звука не выходит. Она никогда не сможет полностью справиться с тем, какое влияние Драко Малфой оказывает на её тело.              — Не двигайся, — шепчет Драко, и от этого шёпота мурашки пробегают от его пальцев по её коже до самого низа живота.              А затем Драко взмахивает палочкой, и Гермиона уже не может пошевелиться, потому что он делает всё правильно, так аккуратно, так нежно, и это странно — быть на месте пациента, когда Драко — тот, кто стоит напротив. Она так привыкла к отстранённости, с которой персонал проводил диагностику, что это бережное прикосновение выбивает её из равновесия. Деликатный взмах палочки, направленный в центр её лба, и интонация заклинания — тёплая, как мёд. Серебристый вихрь диагностики проявляется, и Драко смотрит на жизненные показатели очень внимательно. Прямо сейчас Гермиона — не набор цифр для анализа, а девушка, стоящая перед мальчиком, которому нужно знать всё, потому что это она.              — Ты умеешь это делать, — шепчет она, ошеломлённая.              — Я умею всё, Грейнджер.              — Ты научился это делать, — поправляет она.              — Как я и сказал, ничего сложного, — отвечает Драко, и Гермиона ему не верит. Здесь нужна серьёзная подготовка и твёрдая рука, но ещё и строгая концентрация мысли. Гермиона знает это, потому что когда-то пробовала сама. Годы назад её ум, который не умел пользоваться окклюменцией, и её руки, которые не могли перестать дрожать, тоже не справились с этой диагностикой, и она смирилась с тем, что не всё в жизни ей по силам.              Но затем происходит нечто похожее на выход из собственного тела, и Гермиона вдруг видит всё таким, какое оно есть. Она сильно больна, а Драко заботится о ней, и Гермиона никак не может понять, как так сложились их роли и что это значит для неё.              Она не привыкла к тому, что кто-то заботится о ней так тщательно.              Гермиона всегда гораздо увереннее чувствовала себя в роли того, кто заботится — кто разгадывает сложную задачу, чтобы решить чью-то чужую жизнь. Это как открыть дверцу шкафа и выйти в другом месте — только чтобы обнаружить мир, где всё вверх дном. Гермиона совершенно не приспособлена к тому, чтобы признавать, что ей нужен кто-то, и тем более к тому, что кто-то сам предлагает помощь ещё до того, как она попросит.              — У меня не получалось, — признаётся она, потому что нужно что-то сказать, чтобы разрядить напряжённость момента.              — Потому что ты слишком много думаешь, — отвечает он, постукивая пальцем по её виску. — Слишком много дыма.              — А у тебя могли бы быть получше манеры обращения с пациентами.              — У меня тяжёлый пациент. Не двигайся.              Гермиона поворачивается, пытаясь рассмотреть диагностику, и замечает, что давление немного выше, чем утром. Возможно, от злости, а может, от его прикосновения, которого её тело, кажется, ждало уже вечность. Но оба делают вид, что это потому, что ей в целом становится лучше. Когда диагностика растворяется, его рука остаётся на её щеке.              Внутри Драко всё ещё идёт война. Его стены всё ещё высокие и прочные.              Но Гермиона отклоняет голову назад, чтобы внимательно на него посмотреть, зная, что он может больше не позволить себе такого момента. Его взгляд прикован к ней, его рука скользит от её подбородка вверх, к щеке. Большой палец касается скулы и вызывает дрожь в позвоночнике. Гермиона вздрагивает от злости и от того, что на самом деле уже не злится, и Драко сглатывает, когда склоняется ближе.              На короткое мгновение наступает пауза, и Гермиона накрывает его руку своей, прежде чем что-либо сможет разрушить этот момент.              — Я не сломаюсь, Драко.              Опомнившись, Драко резко втягивает воздух. Он сразу пытается отстраниться, но Гермиона быстро останавливает его. Удерживает его ладонь у своей щеки и прижимает сильнее, показывая ему.              — Это не больно.              Глаза Драко расширяются, когда Гермиона берёт его вторую руку и тоже подносит к своей другой щеке. Он смотрит на неё так, будто блуждал вслепую, отчаянно нуждаясь в этой близости, и теперь его застали врасплох.              И тогда Гермиона крепко удерживает его и не даёт этому прикосновению закончиться.              — Это никогда не причинит мне боль, Драко, — выдыхает она. — Ты никогда не сможешь причинить мне боль. Понимаешь?              Она ждёт, пока Драко наконец кивает, всё ещё наполовину ошеломлённый. Его взгляд опускается на собственные руки, лежащие на её лице, и затем это потерянное выражение исчезает, сменяясь чем-то более тяжёлым и непостижимым.              — Что такое? — спрашивает Гермиона, сердце сжимается от страха, что она снова его потеряла и что стены стали ещё выше. — Драко?              Но когда Драко снова смотрит на неё, на его лице нет брони.              Только чистое смирение.              Драко говорит опустошённым голосом:              — Это всё равно что держаться за воду.              И она не может ответить, ведь разве не в этом всё её существование? Разве Гермиона не всегда ускользала сквозь пальцы?       

***

      Это странное чувство — осознавать пределы собственного тела в таких количественных, измеримых формах. Тогда, много лет назад, всё было иначе, когда Гермиона лежала в больнице, борясь с симптомами разрушающейся крови. Тогда она делала это из чистой необходимости и неизбежности. Она чувствовала себя хуже, потому что ещё не нашла зелья, которые бы работали. Гермиона ходила по врачам потому, что была одна, и что ей оставалось, кроме как пытаться?              Теперь же её не покидает ощущение, что всё это бесполезно и является пустой тратой времени. Если она может ходить, говорить, дышать — а именно этим она и занималась до Драко, — то чего ещё ей можно желать?              Но больше всего Гермиону ужасает, насколько много требует её тело, чтобы выжить. Как её жизнь означает пройти через то, о чём большинству даже не приходится задумываться, просыпаясь утром. Её также мучает стыд — стыд от того, как сильно она хочет жить, и как эта мысль стала рефреном её двадцати пяти лет. Это утомительное чувство, избитое, может быть, переоценённое, но она всё равно ничего не может с собой поделать, кроме как стремиться к этому.              Иногда, когда Драко говорит что-то мягкое, ей хочется сжаться, отпрянуть от этих слов — от доказательства того, что его нежность лишь подчёркивает, что с ней что-то не так.              Ей хочется также, чтобы он не был настолько упорен в исследованиях, настолько воодушевлён и одновременно суров перед каждым результатом. Его надежда заразительна, а у Гермионы осталось так мало сил, чтобы на что-то полагаться.              Она бы заплакала, если бы не была настолько бесчувственной ко всему этому. Она бы пробила стену кулаком от ярости за то, насколько всё несправедливо, если бы её злость не была выжата до последней капли.              «Я не хочу умирать», — сказала она Драко. Но разве это то же самое, что хотеть жить?              Гермиона не знает.              Гермиона ложится в постель и думает о смертности — о том, как много способов умереть существует каждый день, и как многие из них не имеют ничего общего с настоящей, вечной смертью.

***

      — Ты должен идти.       Собственный голос звучит так, будто принадлежит не ей. В нём слышится резкость, что росла в ней последние несколько дней — хищный, острый укус, который она швыряла во всех подряд.       Гермиона так, так устала.       Когда она не находится под действием обезболивающих от мигреней, Гермиона вспыхивает мгновенно. Она сорвалась на Драко несколько раз по самым детским поводам — то зелье отвратительное на вкус, то он разбудил её ради обеда, и каждый раз Драко просто терпеливо смотрел на неё.       Это только сильнее выводило её из себя.       Гермиона устала видеть одни и те же четыре стены и один и тот же вид из окна; устала часами пить зелья, от которых становится тошно и кружится голова. Устала от постоянных заборов крови и последующего обморочного изнеможения. Устала слышать: «Попробуем что-то ещё», и понимать, что ничего «ещё» нет, и всё будет продолжаться всегда, пока кто-то из них не сломается. И, судя по всему, первой сломается именно она.       Гермиона сойдёт с ума, а может, она уже на грани безумия.              Драко оборачивается через плечо, его рука замирает на шнурках кожаных ботинок. Он успел быстро принять душ перед утренней сменой в лаборатории и теперь собирался туда вернуться.              — Что?              Голова Гермионы поворачивается к нему почти механически, отвлекаясь от того самого пятна на стене, на которое она смотрела последний час.              Драко тоже выглядит уставшим.              Они торчат здесь неделями, и заточение уже отпечаталось на его лице. Он побледнел, а под глазами видны фиолетовые круги от недосыпа и постоянного напряжения из-за работы в лаборатории.              Это не то, чего Гермиона хотела для него, и это не та свобода, за которую она боролась со всем миром.              Это была её судьба с самого начала, так как же получилось, что он оказался втянут в неё? Когда всё стало таким? И как долго ещё это будет продолжаться?              — Тебе стоит уйти, — говорит она. Слова запутываются на языке, не желая высвобождаться, будто её собственное тело сопротивляется её же решению.              Понимание приходит к нему быстро. Драко выпрямляется, разворачиваясь к ней полностью, между бровями залегает глубокая складка. После нескольких долгих, мучительных секунд он произносит глухо, без выражения на лице:              — Ты хочешь, чтобы я ушёл.              Пульс стучит у неё в горле от страха, и Гермионе хочется немедленно забрать всё обратно, но это важно. Ему нужен выбор сейчас, особенно потому, что в его жизни ему почти никогда не давали права выбирать.              — Тебе необязательно всё это делать, Драко. Это не то, о чём ты просил. — Гермиона сглатывает и на секунду ей кажется, что слова вообще не выйдут наружу, но она заставляет себя продолжить: — Я даю тебе выход. Вот он. И я не буду тебя за это ненавидеть.              В его глазах мелькает целая буря эмоций — они сталкиваются и сталкиваются снова, пока не уступают место переполняющей ярости. Когда Драко говорит, голос его твёрд, словно камень:              — Но это то, чего ты хочешь?              — Неважно, чего я…              — Ответь на мой вопрос, Грейнджер, — требует Драко. — Ты хочешь, чтобы я ушёл?              Гермиона качает головой, быстро, почти отчаянно.              — Нет… нет, конечно нет…              Плечи Драко опускаются. Он проводит рукой по волосам в жесте полного неверия.              — Разве ты не хочешь семью, Драко?              Он смотрит на неё так, будто она сказала нечто невозможное.              — Ты и есть моя семья.              Её сердце сжимается, как лепесток, зажатый в кулаке.              — Я имею в виду дом.              Гермиона и сама не знает, что именно имеет в виду. Может быть, высокий, светлый дом с внутренним двориком и детьми со светлыми вьющимися волосами. Может быть, дом, о котором он всегда мечтал, что бы это ни значило для Малфоя, для простого Драко.              В любом случае, Гермиона знает одно наверняка: Драко заслуживает лучшего, чем то, во что она его втянула. Она чувствует себя обманщицей, заманивающей его красивыми словами и скользкими обещаниями, как мошенник, предлагающий богатства под прикрытием ядовитой лжи.              — Я дома, — говорит Драко и быстро пересекает комнату, приближаясь к ней. — И я хочу тебя.              — Ты должен иметь возможность путешествовать, жить вне этих проклятых стен, — возражает она, отступая от него на шаг. — Я ушла, чтобы ты тоже мог уйти. Чтобы у тебя всегда был выбор уходить, когда захочешь, без преследований, без чужих обязательств и придуманной ответственности. И это всегда включает меня, Драко. Я не стану относиться к тебе, как те люди в твоей жизни.              Он, кажется, даже не слышит её слов. Спокойно, твёрдо повторяет:              — Я хочу тебя, Грейнджер.              — Это не работает, — повышает голос Гермиона, прерывая его. — Мы сидим здесь уже месяцами, и ничего не изменилось.              Драко останавливается на полушаге, слегка покачнувшись, будто её невысказанная правда сбила его с равновесия.              — Я знаю, что…              — Мне, возможно, никогда не станет лучше! — выкрикивает Гермиона. Драко вздрагивает то ли от громкости, то ли от её слов. — На самом деле мне станет хуже.              — Это неправда. Ты не знаешь…              — Ты должен это понять, Драко, — говорит Гермиона настойчиво. Она впивается ногтями в ладони, чтобы сдержать давление, нарастающее за глазами. — Я всё поняла давным-давно, а ты только сейчас начинаешь догадываться. И в конце концов ты поймёшь, потому что это неизбежно, и тогда осознаешь, что потратил годы впустую, хотя мог бы быть счастлив где-то ещё. С кем-то другим.              — С кем-то другим, — повторяет Драко, морщась, будто он даже не может понять смысл этих слов. — Нет никого другого.              Гермиона вскидывает руки в воздух.              — Тогда будь один! Даже это будет лучше того, что я могу тебе дать, если мы останемся здесь!              — Ты бы вернулась?              Гермиона моргает.              — Что?              — Если бы я не позвал тебя, ты бы вернулась?              — Только если бы ты хотел меня видеть. — Её горло перехватывает, голос становится тихим, почти робким: — Ты бы ждал?              — Неважно, как долго, — отвечает Драко. Без колебаний — ни тогда, когда он сказал это впервые, ни тем более сейчас.              Голос Гермионы дрожит. Она делает рваный вдох, чтобы вернуть себе контроль над разговором.              — Послушай меня, Драко…              — Нет. Я хочу тебя. — Драко решительно качает головой.              — Я пытаюсь тебе сказать…              — Я хочу тебя, Грейнджер. Я хочу тебя, я хочу…              — Драко…              — Остановись, пожалуйста, — выдыхает он. Его лицо искажается в мольбе. — Я умоляю тебя, хватит. Ты разбиваешь моё чёртово сердце.              Гермиона замолкает, зрение расплывается.              — Я уже говорил тебе, — спокойно продолжает Драко. — Я эгоист. И я вовсе не хороший человек, за которого ты меня принимаешь. Я нуждаюсь в тебе больше, чем ты во мне. И так будет всегда. Ты ушла, и у тебя была жизнь, верно? А я держался подальше от тебя, и там для меня не было ничего. Я был никем.              Гермиона стирает пальцами слёзы со щёк.              — Несправедливо с моей стороны просить тебя об этом.              — Ты никогда и не просила. И несправедливо то, что я только что получил тебя, — говорит Драко. — Я только что получил тебя, и ты пообещала, что мы будем вместе. Ты не можешь нарушить это обещание, Грейнджер. Я этого не позволю.              Он не оставляет ей пространства для спора, и Гермиона могла бы ненавидеть себя за это, но облегчение настолько сильное, что она снова готова заплакать от его слов.              Драко крепко обнимает её, прижимая к себе, и Гермиона утыкается лицом в его грудь. Биение его сердца, такое громкое и настоящее, заставляет её собственное сердце содрогнуться.              — Прости, что разбила тебе сердце, Драко.              Драко только крепче прижимает её, опуская подбородок ей на макушку.              — Делай с ним что хочешь. Оно всё равно твоё.

***

      — Как всё это закончится, Драко?              — Я не знаю, Грейнджер.              — Но ведь закончится, правда?              — Только не сейчас. Я обещаю, ладно? Не сейчас.              — Ладно, — тихо говорит Гермиона. — Не сейчас.       

***

      В конце концов, это было вне их контроля.              Гермиона и Драко стоят снаружи больницы, споря приглушёнными голосами. Гермиона отказывается возвращаться внутрь, только из чистого упрямства, а Драко предлагает остаться с ней. Она говорит, что не хочет этого, а он отвечает, что ему всё равно.              И тогда Гермиона слышит звук — тот самый, что навсегда врезался в её память и который она узнает где угодно, и Драко смотрит мимо её плеча, наполовину встревоженный, наполовину озадаченный.              Гермиона не думает.              Она разворачивается по чистому инстинкту, движение настолько быстрое и резкое, что у неё кружится голова. Не проходит и секунды, как её палочка уже поднята, направлена, а заклинание на кончике языка.              Обливиэйт.              Фотограф, с лицом, застывшим в испуге, дёргается под действием заклинания. У Гермионы шумит кровь в ушах, пока она наблюдает, как выражение на лице превращается в полное забвение и память исчезает.              — Редукто, — шепчет Гермиона, и камера разлетается в пыль.              Гермионе требуется ещё секунда, чтобы осознать, что она сделала, и она делает шаг назад в полном шоке, прямо к Драко.              Гермиона смутно слышит, как Драко произносит её имя, чувствует, как он разворачивает её за плечи. На его лице ошеломляющая тревога, и Гермиона сперва не понимает почему, пока не осознаёт: Драко думает, что у неё нервный срыв из-за заклинания, которое оставило в её жизни травму. Он думает, что она сожалеет о сделанном, а это неправда. Но она не может ничего сделать, кроме как глупо кивать и бессмысленно смотреть на него.              Гнев Драко — это зрелище, которое стоит увидеть.              Это висит в воздухе, как ядовитый газ, пока Драко стремительно сворачивает всё, собирая все связанные документы и исследования, которые он накапливал. Они даже не ждут, чтобы узнать, как это произошло, но у Гермионы есть отчётливое ощущение, что целитель Майкл к этому причастен.              Жажда силы и славы в конечном итоге проникает даже сквозь самые лучшие намерения.              Не то чтобы Гермиона собиралась говорить об этом Драко. Она сомневается, что от больницы бы хоть что-то осталось, узнай он, что персонал попытался нажиться на сенсационности Гермионы и её состоянии.              Вместо этого Гермиона тихо помогает собирать их одежду и те мелочи, что они накопили за месяцы, проведённые в этой серой комнате с четырьмя стенами.              Когда они уходят посреди ночи, кажется, будто их здесь никогда и не было.       

***

      Или, возможно, именно здесь всё и должно было начаться.              Небольшой каменный дом стоит среди зубчатых скал. От входной двери вниз спускается деревянная лестница, ведущая к роще высоких зелёных деревьев. Отсюда слышен шум прибоя океана, перекрывающий шелест листвы и щебет птиц, ни о чём не подозревающих.              Драко открывает перед ней дверь, отступая в сторону, чтобы дать ей пространство, и Гермиона входит внутрь.              Почти сразу, переступив порог, она чувствует невидимое давление, скользящее по её телу и исчезающее в тот миг, когда она проходит сквозь защитный барьер.              Внутри Гермиона оглядывается, сбитая с толку.              Это небольшое помещение. Тут нет мебели и вещей, но каким-то образом оно тёплое и уютное, несмотря на отсутствие всего материального.              Справа от Гермионы кухня, а дальше по главному коридору она видит заднюю дверь, ведущую во двор. Лестница уходит наверх, на второй этаж, который отсюда скрыт во тьме. На каждой стене есть окна, простирающиеся по всей ширине, и многие из них открыты, впуская горный воздух.              — Драко… — зовёт Гермиона ошеломлённо. Ей страшно сделать ещё шаг внутрь. Кажется, она разрушит сон, в который её только что вернули. — Что это за место?              Гермиона чувствует, как Драко за её спиной колеблется. Она оборачивается к нему.              — Я думал, что если найду тебя, или если ты вернёшься, то смогу показать тебе это место. — произносит он медленно. — И я думал, что тогда, возможно, ты останешься. Я хотел дать тебе причину остаться со мной.              Драко проводит костяшками по линии челюсти, оглядывая дом с новой, пристальной внимательностью.              — Я знаю, это немного. Но ты никогда точно не говорила, каким хочешь его видеть, поэтому я оставил всё как есть, чтобы ты сама смогла увидеть. Я могу наполнить его чем угодно. Могу сделать это прямо сейчас, если захочешь.              Голос Гермионы — едва слышное дыхание, словно она боится позволить себе надеяться:              — Как я хотела?              — Твоя мечта, Грейнджер. — Драко встречает её взгляд. — Вот так, верно?              Гермиона открывает рот, чтобы ответить, но слова не приходят. Её разум пустеет от его слов и одновременно кружится, ведь она никогда не думала, что такое возможно. Тем более не в стенах больницы, и уж точно не в те давние годы, когда она впервые позволила себе мечтать об этом.              — Нет? — спрашивает он нахмурившись и всматриваясь в её лицо. Неуверенность делает его уязвимым и почти юным.              Гермиона прижимает пальцы к губам.              — Ты запомнил.              Драко хмурит брови.              — Как я мог забыть?              Он говорит это так, будто это само собой разумеется. Будто не могло быть иначе. Будто любой на его месте сделал бы всё, чтобы она осталась, даже не зная, достаточно ли этого в итоге.              Тепло — огромное, необъяснимое, заполняет её сердце.              Гермиона снова оглядывает дом. Она колеблется.              — Он…?              — Нас здесь не найдут, — уверяет её Драко. — По крайней мере, внутри дома. Я всё предусмотрел.              — Защитные чары, — говорит Гермиона, вспоминая давление, которое почувствовала при входе. — Как долго ты их устанавливал?              — С того самого дня, как впервые нашёл это место. Есть внешняя граница, из-за которой люди не могут вспомнить нас.              Гермиона качает головой. Всего слишком много, чтобы понять сразу.              — Я всё ещё не понимаю. Как ты получил это место? Откуда он? Они ведь забрали у тебя всё, Драко.              — Они забрали только то, что смогли найти, — просто отвечает он. Видя, что она всё ещё растеряна, добавляет: — Во время войны часть моих активов и те, что принадлежали имени Малфой, были ликвидированы на нужды войны. Отец по приказу хранил крупную сумму в поместье на случай экстренной ситуации, и мать довольно быстро поняла, что этим можно распорядиться иначе. Она спрятала большую часть денег на своих владениях. Когда я ездил в её имения, то проверял, всё ли в порядке, включая средства. Я просто никогда не думал, что мне это понадобится, но, думаю, мама всегда знала, что такой день наступит.              — Кто помог тебе всё это устроить?              — Пэнси. — И тут же поспешно добавляет: — Ей можно доверять. Я не поддерживаю с ней постоянный контакт и не буду, если только нам не понадобится что-то с другой стороны.              С другой стороны.              Будто теперь между ними и остальным миром стоит стена, и она неразрушима, если именно этого они хотят.              Гермиона не может представить ничего более захватывающего.              — Я ей доверяю, — говорит она, и имеет в виду именно это.              — Знаешь, ты могла бы сделать то же самое, — осторожно говорит Драко. — Я создал почтовую систему, основанную на иллюзии: всё, что отправляется, сначала уходит в скрытую точку, а потом в середине пути перенаправляется сюда, так что конечный адрес всегда остаётся неизвестным. Я не был уверен, что нам может понадобиться со временем… в зависимости от того, как долго мы здесь пробудем.              Гермиона смотрит на него ошеломлённо. Она должна была уже привыкнуть к тому, что магические способности Драко намного превосходят обычные навыки большинства людей, но каждый раз, сталкиваясь с доказательством, она остаётся без слов. Количество времени и усилий, необходимых для такой системы, невероятно; мало кто вообще смог бы проделать подобное.              — Если ты хочешь написать… своим друзьям тоже…              Помимо связи с Аминой, которая помогала убедиться, что в больнице не осталось абсолютно никаких следов ни их самих, ни исследований, Гермиона не может представить ни одного разговора, который бы не стал душераздирающим с самого начала. Там остались злость и горечь, разочарование и вина. Иногда мужество означает способность сделать что-то исключительно для себя, и Гермиона думает, что давно пора её жизни вращаться вокруг чего-то иного, а не вокруг того, что постоянно валит её с ног.              Гермиона качает головой.              — Нет. Я бы не хотела. Это только создаст возможности для ошибок.              Драко всматривается в неё, оценивая, говорит ли она правду, а потом просто кивает.              — Она хотела уехать, — тихо произносит Гермиона через мгновение. — В конце концов, твоя мама не хотела иметь с этим ничего общего.              Со всеми этими предосторожностями и мерами для побега ясно, что Нарцисса Блэк никогда не собиралась оставаться — неважно, выиграла её сторона или нет. Она хотела оставить всё позади: и поместье, и богатства прежней жизни и, вне сомнений, забрать сына с собой.              Драко кивает, морщась от боли.              — Всегда.              Гермиона не думает, что когда-нибудь перестанет изумляться тому, насколько богато имя Малфоев. Она совершенно не в состоянии осознать масштаб этого богатства. Как можно стереть все его следы, а вес его всё равно останется в мире где-то, потому что он запечатлён в сам его баланс. В этом есть утешение: зная, что он никогда по-настоящему не был оставлен ни с чем. Его жизнь всё равно была бы привычно комфортной, несмотря на любые потери.              — Они всё равно забрали то, что было важно. Они забрали всё, что ты любил.              — Нет, — говорит Драко, мягко улыбаясь. — Не всё, Грейнджер.              Гермиона преодолевает маленькое расстояние между ними. Касается его щеки.              — Спасибо.              Слова кажутся слишком простыми рядом с ним, но в них больше, чем она когда-либо сможет выразить.              Драко отводит глаза, прочищает горло.              — Это ничего, Грейнджер. Я должен был дать тебе больше.              Гермиона берёт его за подбородок и поворачивает, заставляя посмотреть на неё снова.              — Это больше, чем я когда-либо могла надеяться. Я люблю тебя, Драко.              Выражение, которое он так тщательно прятал за глазами, дрогнуло. Гермиона думает, что сейчас Драко, возможно, отстранится, охваченный чувствами, с которыми не умеет справляться. Но он делает другое: склоняется вперёд и прижимается лбом к её лбу.              — Останься, — произносит он дрожащим голосом. — Останься со мной, Грейнджер.              И Гермиона не знает, просит ли он остаться здесь, в этом укромном уголке мира, который он для них создал, или остаться несмотря на войну, бушующую в её крови. Остаться вопреки всему. Остаться из-за всего.              Но Гермиона кивает, потому что, что бы ни случилось, у неё всегда будет только один ответ для него. Потому что он просит её остаться там, где она не может дать гарантий, но она всё равно будет стараться, снова и снова.              Потому что Гермиона думала, что останется одна в конце пути, а Драко позаботился о том, чтобы этого не случилось. И даже если это дар лишь на какое-то время — это всё равно дар.       

***

      Маггловский городок находится в тридцати минутах ходьбы через лес от места, где стоит дом. Мощёные дороги, белые кирпичные дома и рестораны.              Драко указывает на границу, разделяющую лес и начало города. Он объясняет, что в пределах города о них помнят и знают. Но в тот же миг, как они пересекают границу, которую он установил, воспоминание о них ускользает из сознания горожан. Их лица размываются в памяти, голоса и личности стираются, как прилив стирает рисунок на песке. Люди будут пытаться вспомнить, кем были эти двое — этот мальчик, смотрящий на девочку так, словно она и есть весь его мир, и эта девочка, произносящая его имя так, будто оно — ответ на все вопросы, произнесённые и несказанные. Но в итоге они не смогут вспомнить ничего, кроме ощущения, что чего-то не хватает.              Гермиону это не тревожит, хотя сначала она думала, что будет иначе. Но быть забытой уже не так страшно теперь, когда она знает, что поставлено на карту и что может случиться, если их найдут. Она сражалась за это слишком упорно и отдала слишком многое, чтобы это могли отнять у неё теперь, так что ей всё равно, какие ограничения нужно установить, чтобы она могла сохранить это для себя. Особенно теперь, когда дверь в жизнь, которая может стать её, распахнулась так широко, и она увидела её целиком.              Тем не менее, той ночью Гермиона и Драко лежат в кровати бок о бок, вслушиваясь в любой странный звук, доносящийся либо снаружи, либо изнутри дома. Океан продолжает своё дремлющее рычание неподалёку, соперничая со стрекотанием цикад между деревьями.              Это их первая ночь здесь, и они не знают, чего ожидать.              Их руки переплетены, и оба они смотрят в потолок комнаты. Странное ощущение спутанной тревоги трепещет в сердце Гермионы, и ей хочется вскочить с кровати просто чтобы избавиться от этого беспокойства, ползущего по коже. Та же энергия исходит и от Драко, если не во много раз сильнее, и они оба так напряжены, что Гермиона не может представить, как им удастся сегодня уснуть.              Она не знает, чего ждёт Драко, но сама Гермиона ожидает, что кто-то ворвётся через дверь с поднятыми палочками и камерами наготове. Будто каждую секунду она ждёт, что их снова найдут и разобьют стекло, в котором они себя заключили, чтобы эти несколько счастливых мгновений, что были у них сегодня, могли быть отняты и осквернены тоже.              Но эта мысль оседает где-то глубоко внутри неё, и Гермиона понимает, что каждый проходящий миг, в котором она всё ещё думает о других, — это миг, который ей не вернуть. Если всё это действительно слишком хорошо, чтобы быть правдой, пусть по крайней мере это будет хорошим сейчас, даже если не навсегда.              Гермиона переворачивается в кровати лицом к Драко, и это лёгкое движение пугает его, будто он забыл, что она здесь, несмотря на то, что всё ещё держит её за руку.              — Всё в порядке, — шепчет она.              И так же рефлекторно, при звуке её голоса, часть напряжения уходит из его натянутых мышц.              Гермиона приподнимается на локте и наклоняется, чтобы мягко поцеловать его в губы. Драко с трепетом выдыхает от этого прикосновения, и Гермиона чувствует, как его плечи расслабляются под её рукой. Она снова глубоко целует, а затем оставляет дорожку из поцелуев вдоль его челюсти. Драко выдыхает её имя, когда она забирается на его тело, перекидывая ногу по другую сторону от него, чтобы оседлать его талию. Одеяло сползает с них, и его руки ложатся ей на бёдра.              Гермиона целует его снова и всё ещё не вполне уверена, что его мысли сейчас с ней. Поэтому проводит рукой по его широкой груди и говорит:              — Это я.              Он тяжело сглатывает, моргая несколько раз и пытаясь сфокусировать взгляд на ней. Его голос хриплый, когда он произносит её имя.              — Это только я, Драко. И только ты.              Когда Гермиона откидывается назад, чтобы снять свою рубашку, его серебристые глаза поблёскивают в полосах лунного света, пробивающихся через окно. Он следует за ней, и вскоре они становятся единым целым — переплетённые тела, прерывистые вдохи и имена, сорванные шёпотом.              «Слишком хорошо, чтобы быть правдой», — думают они, глядя друг на друга с расширенными глазами и с припухшими губами. «Всё это слишком хорошо, чтобы быть правдой.»              А потом они целуют друг друга и забывают об этом.              Это медленно и долго, растянуто, как самая бесконечная ночь. Они продолжают, пока не забывают о мире, что существует за дверью, — об океане, горах, птицах и всём остальном. Пока всё, что существует теперь в этой комнате, — это их сердца, бьющиеся как одно. Они занимаются любовью так, будто у них есть всё время мира, и, возможно, теперь это действительно так.              Может быть, это на самом деле и по-настоящему.       

***

      Драко не продержался и двух дней, прежде чем превратил одну из комнат в собственную исследовательскую лабораторию. Оборудование и котлы были куплены под чужими именами и доставлены на почтовый ящик в городе — таков порядок, который они решили использовать для получения большинства вещей, которых нет в самом городке. Когда всё было сделано, Гермиона подозревает, что Драко изначально всё так и задумал. Она и не думала, что уход из больницы означал для него остановиться, но ей не мешает, что Драко взял всё это сюда с собой.       Гермиона понимает, что, возможно, это единственное подобие контроля, которое у него сейчас есть — единственное, у чего есть причина и следствие, которые он может измерить и изменить собственными руками. Это важно для него в том смысле, что Гермиона никогда полностью не постигнет, но может понять, насколько это серьёзно.              Если бы это был Драко, она сделала бы для него то же самое, и даже больше.              Иногда Гермиона даже присоединяется к нему. Смотрит на зелья и предлагает другие ингредиенты, когда эксперимент идёт не так. Цель — остановить мутацию крови с такой скоростью, при которой свертывание противодействует тромбозу. И Гермиона понимает, почему Драко выбирает проводить время именно так, хотя и желает, чтобы он не был так зависим от получения правильных результатов сразу же. Работать рядом с ним успокаивает — разбирать одно и то же снова и снова, вносить такие крошечные изменения, которые в итоге приводят к разным результатам.              Но иногда Гермиона снова оказывается в роли испытуемой, сталкиваясь с мрачной неизбежностью того, что, возможно, лекарства нет, и что Драко сведёт себя с ума, пытаясь его найти, — и тогда вся привлекательность процесса исчезает. Гермиона лёгким движением касается поцелуем его щеки и выходит за дверь.              В конце концов, она не держит зла за то, что исследования занимают у него почти весь день. Если это означает, что он перестанет ходить взад-вперёд по дому и двору с безумно настороженным блеском в глазах, то Гермиона не собирается просить его бросить это занятие.              Он может склоняться над булькающими котлами, над листами пергамента с набросками вычислений и корявыми схемами столько, сколько ему угодно, если только Драко выходит оттуда, когда Гермиона заканчивает готовить атай.              Что он и делает. Конечно, он это делает.       

***

      Вот как ты строишь дом.              Всё начинается мягко. Всё начинается нежно.              Но этого ты пока ещё не знаешь. Ты начинаешь с первого кирпича и затем добавляешь другой. Твои руки, избитые и израненные прошлым, не понимают, как можно создавать что-то новое из руин, но ты всё равно продолжаешь — упорно и решительно.              Ты оступаешься, и кирпичи распадаются, а дом рушится на землю.              Ты пытаешься снова, но земля под твоими ногами слаба, и ты тоже падаешь.              Ты отпускаешь кости этого дома и оставляешь за собой следы когтей.              И всё же ты не сдаёшься.              Ты строишь его с вызовом, и ты приводишь её внутрь.              Роза, выросшая в бесплодной пустыне.              Она лучше тебя, храбрее тебя и чище в тех смыслах, какими тебе никогда не быть. Ты бы умер за неё, и это правда. Но там, где ты ожидал бы слабости, ты находишь лишь силу и волю.              Она делает эту землю святой.              Она делает это место единственной божественной вещью, что ты когда-либо знал.              И вот сад, где она опускается на колени на землю и сажает семена; вот кухня, где она встаёт на цыпочки, дотягиваясь до чайной чашки; и вот комната, где собраны все ваши истории.              Утром окна распахиваются, чтобы наполнить коридоры прохладным воздухом. Ночью скрипят половицы под её шагами, когда она идёт в кровать.              В тишине дома слова, в которые ты давно забыл верить, снова шепчутся в этих комнатах.              Она говорит: «Осторожно, горячо.»              Ты говоришь: «Заходи, ты простудишься.»              «Я нашёл книгу, которую ты искала.»              «Вот, можешь допить.»              «Выключи свет и иди в постель.»              А потом приходит буря, потому что она всегда приходит, и ты смотришь вверх на крышу с тем страхом, что передавался как семейная реликвия, ожидая, что она рухнет, и видишь лишь крепость стен, готовых треснуть, но всё же держащихся. Ночью ты дрожишь, и она тоже, и вы оба вслепую тянетесь друг к другу в темноте. Ты хватаешь её, ожидая, что ветер придёт и унесёт её, но она остаётся, она не покидает тебя.              И это тоже чудо, но ты не смеешь жаловаться.              И это требует времени, требует усилий.              И всё равно остаётся мягким и нежным.              И потому что ты делаешь этот дом своим, и всё, наконец, становится лёгким, ты со временем понимаешь, что это счастье — не обман. Судьба больше не воровка, и ты можешь открыть глаза в темноте и не вздрогнуть.              Потому что здесь нет призраков.              Здесь нет разбитых дверей.

***

      С чего вообще начать, задаются они вопросом.              Как могут выглядеть эти дни, если у них никогда не было роскоши даже подумать о таком раньше? Что такое жизнь в бегстве, когда каждый день — это нечто, что нужно беречь и скрывать, словно невиданное сокровище?              Гермиона не знает, но узнавать это захватывающе, блаженно, она счастлива медленно постигать то, что прежде было неизвестным.              — Что нам делать сегодня? — спрашивает Гермиона одним утром.              Они растянулись на своей кровати — дневной свет заливает их спальню ярким светом. Книга лежит на обнажённом животе Гермионы, раскрытая на странице, где она остановилась прошлой ночью. На полу спальни высится башня из других книг, вперемешку с одеждой, которую они срывали друг с друга. Сегодня они всё ещё не покидали свою комнату, даже не вышли на завтрак — они просто призвали еду прямо к себе. Ещё секунда и Драко, скорее всего, поднимется и начнёт подбирать всё с пола, но пока что Гермионе удалось удержать его здесь, только для себя.              Драко, всё ещё не открывая глаз, молчит, обдумывая ответ. Потом говорит:              — Что угодно.              — Что угодно? — уточняет Гермиона.              Драко поднимает её руку и целует шрам на её ладони, отражающий его собственный.              — Что угодно.              Гермиона обдумывает это.              — Могу я подстричь тебе волосы?              Драко мгновенно садится, свесив ноги с края кровати. Он поднимает руки над собой, потягиваясь, как большой кот, и мышцы его спины перекатываются, как камень по воде. Гермиона думает, что, возможно, весь её день должен пройти за тем, чтобы просто смотреть на него вот так.              Но у Драко на уме другое. Он натягивает брюки и встаёт. Гермиона хмурится.              — Куда ты идёшь?              Он бросает на неё взгляд:              — Ты же хотела подстричь мне волосы, верно?              Гермиона расплывается в улыбке. Она выпрыгивает из кровати и идёт за ним. Он идёт в ванную, вероятно, искать ножницы, а Гермиона хватает его белую рубашку с воротником, чтобы накинуть её на себя.              Она тащит стул на солнечное место и ждёт, пока Драко сядет.              Он смотрит на неё в ожидании и протягивает ножницы. Гермиона берёт их, но он пока не отпускает.              — Я доверяю тебе, Грейнджер.              Гермиона смеётся:              — Это всего лишь волосы, Драко.              Но смертельно серьёзное выражение на его лице говорит об обратном.              Гермиона смотрит на него с отвисшей челюстью:              — Как так вышло, что я только сейчас это поняла? Драко, не говори мне, что ты одержим своими волосами!              Гермиона всегда знала, что в нём есть доля тщеславия — будь то наследственная черта или следствие красоты и богатства, к которым он привык, пока рос. Драко всегда осознавал свою внешность и был уверен в том, какое впечатление производит на окружающих благодаря своей привлекательности.              Он слегка пожимает плечом:              — Это может сделать мужчину или сломать его.              — Правда?              — Это серьёзный вопрос, Грейнджер.              Гермиона важно кивает, едва сдерживая улыбку:              — Хорошо, и где же именно ты проводишь границу? Коротко спереди и длинно сзади? Или выбрить до кожи?              Драко выглядит так, будто сожалеет, что вообще согласился на это.              — Это не могут быть единственные варианты.              Гермиона встаёт между его колен и касается коротких кудрей вокруг его ушей.              — Я думаю, мы их обрежем. Немного подровняем вокруг уха. Хотя, если честно, я уже успела их полюбить. Они делают тебя похожим на маленького мальчика.              Драко едва заметно откидывает голову назад, уходя из её досягаемости, прежде чем она сможет поднести ножницы к его лицу.              — Мне не нравится это выражение растерянности на твоём лице.              — Всё будет просто отлично.              Драко прищуривается:              — Недостаточно убедительно, Грейнджер.              — Я много раз видела, как моя мама стригла папу.              Драко просто смотрит на неё, ожидая продолжения.              — Что? — говорит Гермиона. — Многому можно научиться, просто наблюдая.              — Учитывая, что наблюдала ты больше десяти лет назад, я, к сожалению, не убеждён.              — Я ещё однажды подстригла Гарри.              — Если это твоих рук дело, — Драко начинает подниматься, — думаю, со мной и так всё в порядке…              Гермиона силой усаживает его обратно на стул:              — Что угодно, помнишь?              — Слушай, это не может быть, как с полётом на драконе. Мне нужно, чтобы ты умела делать это больше, чем один раз.              Гермиона бросает на него хитрый взгляд:              — Учитывая, насколько хорошо я научилась летать на драконе, я бы сказала, что ты в надёжных руках.              Он снова ждёт, выглядя крайне незаинтересованным.              Гермиона закатывает глаза и пробует ножницы в руке. Когда она поднимает взгляд на него, её удивляет полное отсутствие страха, несмотря на его первоначальную нерешительность.              Гермиона испытывает бурный восторг от того контроля, который он ей отдал. Она обходит его. В её руках его волосы такие же мягкие, какими она их всегда знала.              — Это так несправедливо, — бормочет Гермиона, хватая несколько длинных прядей у его шеи. — Всё это потрачено впустую на мужчину.              Она слышит его низкое хихиканье.              — Только не вымещай злость на волосах.              Гермиона проводит пальцами по его волосам, прикусывая нижнюю губу в концентрации. На это Драко реагирует дрожащим вздохом, и Гермиона повторяет движение, внутренне улыбаясь. Она аккуратно отрезает несколько прядей или, по крайней мере, ей так нравится думать.              — Я чувствую слишком много воздуха сзади, Грейнджер, — говорит Драко, когда она поворачивает его голову влево. Свободные светлые пряди падают, как листья, и собираются на полу.              — Хорошо, что ты никогда не узнаешь.              Она подрезает ещё пару прядей у задней части уха, когда Драко двигается на стуле, вытягивая ноги. Гермиона хватает его волосы, резко откидывая его голову назад, чтобы посмотреть ему в лицо.              — Ты невероятно сложный клиент, Драко, — упрекает она его.              Его губы кривятся в улыбке, и с этого ракурса он выглядит перевёрнутым. Его длинная шея вытягивается в новой позе, и Гермиона мгновенно переносится в то время, когда стояла в хижине, очень похожей на эту, у океана. Тогда он тоже позволил ей делать с собой всё, что угодно, и Гермиона вдруг осознаёт, что именно этого она и хотела — проводить рукой по его волосам всю оставшуюся жизнь — и каким-то образом, в космическом балансе этой вселенной, она действительно получила возможность делать именно это.              — Если ты всё испортишь, — лениво моргая говорит Драко, — я лишу тебя права на мои волосы, Грейнджер.              Гермиона наклоняется над ним, её волосы образуют занавес вокруг них, и говорит ему прям в губы:              — Лишь бы я могла оставить себе права на остальные хорошие части.              Драко тянет руку назад, чтобы пройтись пальцами по её волосам. Это вызывает приятный трепет на её коже.              — Почему-то мне кажется, что у меня всё равно не будет особого выбора.              — Что я могу сказать? — с самодовольной улыбкой говорит Гермиона, возвращаясь к его волосам. — Я всегда побеждаю, Драко.       

***

      В этой жизни и в этом мире есть так много всего, что можно исследовать, что Гермиона и Драко только смотрят друг на друга в недоумении, с чего вообще начать.              Они спят на полу в гостиной, а затем просыпаются и завтракают на белых простынях и спутанном одеяле, потому что здесь нет правил, а если бы и были, то именно так они и хотели бы жить, и никто не мог бы сказать иначе.              На кухне игры не заканчиваются никогда. Драко уверяет, что он лучше Гермионы во всём, а Гермиона фыркает и сердито смотрит на него, пока они оба не начинают готовить оладьи, омлеты и яблочные пироги со свежими сливками на старой железной плите. Драко далеко не так хорош, как Гермиона, и она не упускает случая ему об этом сообщить.              Ночью они шёпотом рассказывают друг другу то, что никогда не смели произносить вслух. Про демонов и призраков прошлого, которых они учатся оставлять позади; про мечты и желания завтрашнего дня, кажущиеся неуловимыми, но которые они украдут для себя, если это будет необходимо. По утрам, по ночам и во все возможные моменты между ними они принадлежат друг другу и жадно впитывают каждую секунду. В те дни, когда они чувствуют себя особенно расслабленными, они просыпаются раньше птиц и идут по тропе, что рассекает ряды гор, чтобы увидеть восход солнца.              Солнце, сосуд из жидкого золота, дразняще выглядывает над ровным горизонтом, а затем великолепные лучи оранжевого, розового и красного заливают небо, как в мечте художника. Свет ослепляет и разливается по их лицам, будто огонь великого светила зажгли прямо внутри них. Гермиона всегда смотрит на Драко, когда это происходит, чувствуя необходимость разделить этот кусочек радости с человеком, которого она любит, и обнаруживает, что он, оказывается, всё это время смотрел только на неё.              Лес позади дома безграничен в своей глубине, и можно проводить дни, гуляя по нему. Высокие, очень высокие деревья платана, пихты и клёна с огромными, извилистыми корнями, выступающими из земли, на которых они сидят и обедают тем, что Гермиона сложила в плетёную корзину, а Драко нёс. Дикие существа, которых они никогда раньше не видели: одноногие цапли, скользящие по рекам, что бегут через горы, ярко-красные стаи кардиналов и белые кролики, которые следуют за Драко из-за хлебных крошек, которые он никак не может перестать раздавать.              Горы с высокими пиками, взмывающими в ярко-голубое небо, окружают их дом, как гигантские бронированные стражи. Прохладный воздух щекочет им носы благодаря своей чистоте и свежести, к которым их тела ещё не привыкли. Внизу у скал и настила, ведущему к пляжу — океан бесконечен и сияет оттенками бирюзы, отражая бескрайнее небо над ними и линии деревьев вдоль его берегов.              Ночью они идут вдоль берега, вода всё ещё тёплая после жаркого дня, а мокрый песок щекочет им пальцы ног. Вокруг жужжат светлячки, их мерцающие огоньки освещают путь перед ними.              Под полной луной кожа Драко окрашена в голубоватый оттенок, его волосы становятся почти невероятно светлыми.              Он — воплощение фантазии, и кожа Гермионы покрывается румянцем от восторга, потому что он принадлежит только ей.              Медленно, не отрывая взгляда друг от друга, они снимают с себя одежду и позволяют ей упасть на песок. Взгляд Драко скользит вниз по её обнажённому телу, изучая впадины, изгибы и линии, которые, несомненно, тоже принадлежат только ему. Гермиона никогда не привыкнет к тому, как его взгляд вызывает мурашки на её коже, и на лице Драко появляется хитрая ухмылка, когда жар поднимается к её шее. Когда он тянется к ней, Гермиона смеётся и убегает в океан раньше, чем он успевает её схватить. Их тела входят в неподвижную воду с брызгами, разрезая её рябью, когда они ныряют в глубину и затем вырываются обратно на поверхность, хватая воздух рваными вдохами.              Вернувшись на берег, Гермиона ползёт по нему, и сердце бьётся, как бурная река. Драко тяжело дышит, глядя на неё так, будто она единственное, ради чего стоит отказаться от всей вселенной.              Гермиона проводит пальцами по его лицу, прижимая большой палец к центру его рта, а другую руку тянет между ними. Тело Драко вздрагивает, когда Гермиона опускается на него, и его глаза темнеют, когда он обхватывает губами её большой палец. Его длинные, гибкие пальцы скользят вниз по её позвоночнику, и его болезненное прикосновение говорит: ты, всегда ты.              Нет ничего такого, что сделал Драко, чего Гермиона не сделала бы сама. Их грехи идентичны, ибо выросли из одной и той же лозы, из одного столкновения двух пылающих одинаково ярко огней. И если Драко пал, то Гермиона падает рядом с ним, и она не боится.              Можно ли убить ради этого?              Гермиона скажет «да» — чтобы это было навсегда, она возьмёт всё, что нужно.              Это наша жизнь, думают они и хотят рассмеяться, потому что это правда. Это реально. Это теперь наша жизнь.              Они любят друг друга сознательно и без вреда.              И завтра будет таким же, как сегодня — простым способом существовать — и Гермиона не думает, что может быть что-то прекраснее.       

***

      Несмотря на горный ветер, стоит жаркий поздний весенний день, а полуденное солнце высоко и ослепительно ярко.              Гермиона на заднем дворе, её руки глубоко в земле, а брюки испачканы на коленях. За несколько недель она подготовила этот сад собственными руками к скорому приходу лета. Драко принёс ей семена белых нарциссов, которые она посадила сразу же, чтобы они успели зацвести к весне. После их красочного цветения казалось, что дом наконец ожил. Гермиона попросила ещё семян — лилий и бархатцев, роз и тюльпанов, а также партию свежей почвы, чтобы всё это посадить. Драко принёс ей всё. Вскоре после этого Гермиона посадила ещё и овощи — помидоры, огурцы и перцы, — но потом остановилась, осознав, что это лишит её любого повода выбиратьcя в город или на фермерский рынок.              В большинстве случаев Драко мог найти Гермиону здесь — среди цветов и сада, который медленно обретал форму. Он построил для неё веранду, когда понял, насколько умиротворённой она чувствует себя среди растений и аромата морского и горного воздуха. И это было то, что Гермиона никогда не думала, что увидит. Удивительно, но для человека, который никогда в жизни не держал в руках никакие инструменты, рубка дерева и создание чего-то из него дались ему совершенно естественно.              Позже Драко скажет ей, что ему просто нужен был проект, чтобы проводить с ней время на улице, раз уж убедить её зайти внутрь было невозможно, но Гермиона знает, что ему и самому нравилось работать руками. Он не особенно ценил многочисленных насекомых, которых привлекал сад, — пчёл и стрекоз, — и Гермиона не раз слышала, как он ругается себе под нос, отмахиваясь рукой каждый раз, когда какое-нибудь из них осмеливалось подлететь слишком близко к его лицу, но всё равно оставался с ней снаружи. Иногда он оставался с мольбертами и красками, иногда — с пустыми руками, чтобы смотреть только на неё.              — Этого достаточно? — спрашивает Гермиона, переводя дыхание от усилия. Тыльной стороной ладони она вытирает лоб. Она давно перестала пользоваться садовыми перчатками, к большому неодобрению Драко. Он предпочитал, чтобы её не кололи шипы и сорняки, а Гермиона предпочитала чувствовать землю прямо на коже.              Гермиона отстраняется, встаёт на ноги, чтобы осмотреть яму, которую выкопала.              — Думаю, нужно ещё чуть поглубже, — говорит Драко, стоя за её спиной. Гермиона слышит, как он делает шаг вперёд, когда с её губ срывается приглушённый стон усилия, пока она поднимается. — Грейнджер, просто позволь мне…              — Я могу сделать это сама, — перебивает она. Гермиона поднимает лопату с земли и углубляет яму ещё немного. После пары попыток она отходит и жестом показывает Драко на дерево. Он передаёт его, и она снова опускается на колени, чтобы поставить дерево внутрь, убедившись, что корням хватит места расти много лет. Драко перемещается так, что его тень закрывает от неё прямые солнечные лучи.              Когда она заканчивает, Гермиона встаёт рядом с ним, оценивая результат. Порыв ветра, и дерево с яркими зелёными листьями приветственно машет ей.              — Когда появятся апельсины?              — Скоро.              Гермиона кивает и поджимает губы, чувствуя, как секунды утекают.              — Как скоро?              — Нужно время, чтобы вырасти, Грейнджер.              Гермиона вздыхает и оглядывает сад. Она подумывает о том, чтобы установить курятник на восточной стороне двора, с вольером, который Драко вполне мог бы ей построить, хотя эту идею будет гораздо труднее продать ему с самого начала. Коров он, возможно, и полюбил — даже если это было всего один раз — но Гермиона сомневается, что он оценит пробуждение под крики петухов каждое утро. Он едва справляется с тем, что взрыв солнечного света падает ему на лицо первым делом по утрам.              Гермиона нетерпеливо поворачивается к дереву.              — Но я хочу их сейчас, Драко.              Драко стирает землю с её лба.              — Я знаю, что ты хочешь.

***

      Молча Гермиона протягивает ему руку и кладёт палец на страницу книги, на которой остановилась.              Драко обхватывает её холодное предплечье своей тёплой ладонью и прижимает основание большого пальца к её тонкой, почти бумажной коже, пытаясь нащупать вену.              Она не в силах отвести взгляд, когда кровь начинает просачиваться наружу и стекать в колбу. Несмотря на то, что она уже сотни раз видела свою кровь так близко, Гермиону всё ещё завораживают границы её существования. На первый взгляд она кажется настолько обычной, что Гермиона может обмануть себя и поверить, будто с ней вообще ничего не происходит. Но стоит присмотреться, и становится заметна ненормальная лёгкость её текучести или сгустки красного там, где кровь свернулась, а её температура настолько низкая, что охлаждает саму пробирку.              Драко смотрел на кровь больше, чем сама Гермиона. Разделял её на отдельные компоненты и затем анализировал саму структуру её сущности так, словно понимание этого могло бы открыть тайну вселенной.              Её кровь в его руках — Гермиона понимает, какой вес в этом заключён, хотя смысл этого теперь совсем иной.              Драко встречается с ней взглядом, и именно это — обнажённое намерение и жажда в его глазах — заставляет её отвернуться в чувстве вины. Она дарит ему ободряющую улыбку, потому что ему она нужна, и возвращается к своей книге, словно ничего не изменилось.              Как всегда, ближе к концу забора крови глаза Гермионы начинают закрываться, а зубы стучат с такой силой, что дёсна будут ныть ещё несколько часов после этого. Она быстро глотает зелье для восполнения крови, пока её тело не погрузилось в первые приступы шока, и Драко кладёт ей на плечи дополнительное одеяло, когда на неё обрушиваются ледяные потоки холода.              Тяжесть одеяла, накрывающего её хрупкое тело в этот момент, заставит её податься вперёд. И когда темнота тянет её к себе, последним, что она ощутит, будет рука Драко на лбу, удерживающая её голову, чтобы она не ударилась о поверхность перед собой.

***

      На фермерском рынке мистер Кинг, мужчина, который продаёт Гермионе апельсины, говорит ей, что местной школе нужен новый учитель для детей. Последняя учительница уехала, чтобы заботиться о больной матери, и школа ищет кого-то, кто смог бы занять её место.              На секунду Гермиона чувствует, будто её мир накренился, сместившись с оси. Она даже не осознавала, что в этой новой жизни могут существовать возможности, выходящие за пределы того, чем они занимались до сих пор.              Но подавленное воспоминание неожиданно всплывает, и Гермиона стоит перед классом в Хогвартсе, отвечает на вопросы детей с блестящими глазами, учит вещам, которые очаровывали её саму, когда она была студенткой. Ей пришлось уйти, потому что она заболела, и мечта стать профессором оказалась одной из множества других, которые ей пришлось задушить. Она никогда не думала, что снова может оказаться в классе.              Кажется невероятным, что нечто столь редкое свалилось ей в руки так легко, и Гермиона не решается даже позволить этому осуществиться, боясь, что это отнимут у неё, как и все остальные мечты. Но Гермиона жадная, и то, что несколько её желаний уже исполнились, заставляет её думать, что, возможно, исполнятся и остальные.              Во время их пути домой с рынка, держась за руку Драко, Гермиона замечает, как понемногу поддаётся блестящему очарованию этой возможности. Она, конечно, не взяла бы за это деньги — особенно сейчас, когда они ей не нужны, — но шанс превратить свою жизнь во что-то большее, чем есть сейчас, — это то, от чего Гермиона не может отказаться.              «Это может быть чем-то хорошим», — думает она с почти лихорадочным волнением. — «Я могла бы сделать что-то хорошее.»              Гермиона поднимает эту тему за ужином.

***

      Сначала Драко не хочет этого и приводит веские причины, почему ей не стоит браться за эту работу.              Многие из них касаются безопасности, отсутствия контроля, когда вокруг неё много людей. И также тот факт, что последние несколько дней Гермиона чувствовала себя слабее обычного, и что дорога до школы, которая находится в часе ходьбы от леса, может оказаться для неё слишком утомительной.              Гермиона возражает, напоминая о защитных чарах, которые Драко установил вокруг дома. О заклинании, из-за которого городские жители забывают их, как только они пересекают границу. Говорит ему, что ей может быть полезно окружить себя детьми, которые не имеют никакого отношения к тому, кто они такие. В том классе им будет всё равно на жизнь Гермионы и Драко. Уверяет, что она достаточно сильна для чего угодно, и он с ней соглашается, хотя это и не совсем правда.              После ужина Драко молчит, обдумывая всё. Гермиона подходит к нему, туда, где он сидит перед камином. Осторожно устраивается у него на коленях, обвивая рукой его плечи. Если она действительно этого хочет, он не остановит её, и Гермиона это знает. Ей нужно лишь, чтобы он чувствовал себя спокойным, когда это произойдёт, чтобы он не терял себя в безумных мыслях о её безопасности и здоровье, если она пойдёт на это.              — Я всегда мечтала снова преподавать, Драко, — тихо говорит она.              Драко мгновенно поднимает глаза на эти слова.              Гермиона понимает, что всё решено.       

***

      Это как первый день в школе.              Гермиона дрожит от смеси волнения и тревоги, и она не знает, как от этого избавиться, поэтому проводит часы, снова и снова просматривая всё, чтобы убедиться, что ничего не упущено. Она переодевается три раза, прежде чем останавливается на простом синем платье — только потому, что когда-то слышала, будто дети ассоциируют этот цвет с игрой, а значит, велика вероятность, что им понравится тот, кто его носит. Затем Гермиона вступает в ожесточённую битву с собственными волосами, которая длится двадцать минут, пытаясь уложить их так, чтобы они не отвлекали.              Драко, лениво прислонившийся к изголовью кровати, с простынями, накинутыми на него, наблюдает за всем этим с откровенным удовольствием.              Драко идёт вместе с ней к школе. Гермиона сказала ему, что в этом нет нужды, но сразу же поняла, что он ни за что не отпустит её одну. Час пути проходит быстро, как это часто бывает, когда они вместе. Гермиона перечисляет вслух самые ужасные вещи, которые могут случиться, и приходит к выводу, что на первом месте — это если дети просто возненавидят её и будут умолять директора её выгнать. После чего родители придут и будут кричать на неё за то, что Гермиона оказала на их детей самое отвратительное влияние, и она больше никогда не сможет переступить порог класса.              Драко с недоверием смотрит на неё, когда она поднимает эту тему.              — Они не станут тебя ненавидеть.              — Ты этого не знаешь, — говорит ему Гермиона. — Дети в классе очень требовательны.              — Локхарту не понадобилось прилагать много усилий, чтобы ты в него влюбилась.              — Это потому, что у него были красивые, сияющие золотые волосы и ослепительная улыбка, — просто констатирует Гермиона. — И это не было влюблённостью. Это было… восхищение.              — Ты практически пускала слюни каждый раз, когда он влетал в класс, — бурчит Драко.              Гермиона смотрит на него многозначительно и улыбается:              — И ты бы не знал этого, если бы не пялился на меня.              Драко предпочитает проигнорировать это и добавляет:              — Пока ты будешь полной противоположностью того, какой ты была в школе, они тебя полюбят.              — Очень смешно.              — Просто помни, что на вопросы должны отвечать они, а не ты, ладно?              Гермиона замахивается своей зачарованной сумкой, чтобы стукнуть Драко по плечу, но он уклоняется, смеясь, прежде чем она успевает его задеть.              К тому времени, как Гермиона достигает школы, она обнаруживает, что её тревога улетучилась. Она чувствует себя гораздо увереннее, её страх быть ужасной учительницей исчез. Гермиона уже была на этом месте раньше и знает, что сделает всё наилучшим образом.              Дети поначалу насторожены, когда им представляют Гермиону. Она стоит перед тридцатью учениками, а затем достаёт печенье, которое пекла всю ночь.              Драко смеялся, увидев, что она делает, говоря, что отчаянные времена требуют отчаянных мер, и Гермиона удостоверилась, чтобы он не получил ни кусочка.              Взятка, может быть, и лёгкий путь, но Гермионе нужно как-то расположить их к себе.              В конце дня Гермиона выходит из школы с широкой улыбкой и с сердцем, переполненным счастьем. Драко ждёт её с букетом свежих цветов, сорванных в саду и найденных по дороге сюда.              — Видишь, — говорит он с понимающей улыбкой, прежде чем она успевает что-либо сказать, — я же говорил, что они тебя полюбят.              Гермиона порылась в своей сумке и достала печенье, которое сохранила. Драко принимает его с улыбкой, и Гермиона отвечает ему такой же, тут же начиная пересказывать свой день с головокружительной скоростью. Драко терпеливо слушает, забирая у неё пакет и учебники.              Они идут той же дорогой назад — через центр городка, а затем в лес, который ведёт их домой.              В ту же секунду, как они пересекают границу, ученики и их родители забывают её и вспоминают только тогда, когда она возвращается на следующий день. Но Гермиона не может заставить себя переживать из-за этой мимолётной памяти — она настолько переполнена радостью, что просто не в состоянии думать о чём-то ещё.              Так и выстраивается распорядок. С понедельника по пятницу Гермиона ходит в школу и обратно вместе с Драко. В выходные она составляет план уроков, насыщенный множеством способов заинтересовать учеников математикой и литературой. Иногда Гермиона проходит эти планы с Драко, который слушает внимательно, не имея никаких прежних знаний о том, что преподают в маггловской школе.              В конце третьего дня Гермиона встречает Драко перед школой. Он прислонён к дереву с хмурым выражением, руки скрещены, пока он наблюдает, как дети обходят его по широкой дуге. Младших отпустили на полчаса раньше остальных, чтобы они избежали послеобеденного наплыва.              — Ты их пугаешь, — говорит Гермиона, забирая из его руки новый букет. Все остальные букеты она расставила в классе, к огромному удовольствию учеников.              Его губы изгибаются в классическом презрении Малфоев.              — Когда они стали такими маленькими?              — Они всегда были такими маленькими. Это дети.              — Нет, — говорит Драко, решительно качая головой. Он смотрит с недоумением на мальчика, который пробегает мимо него, словно потрясённый самим фактом его размеров. — Что-то не так с магглами…              — Драко, — Гермиона тянет его за локоть, уводя подальше от школы. — Ты не можешь просто стоять здесь и пялиться на них.              Он фыркает.              — Я не пялюсь на них. Я жду тебя.              — Пока пялишься на них, — шипит Гермиона, когда они идут по грунтовой дороге. — Двое учеников сегодня подошли ко мне и сказали, что боятся «белокурого мужчину, сверлящего взглядом школу».              Драко закатывает глаза, но возражать не пытается.              — Они же дети, Драко! — восклицает Гермиона. — Ты не можешь просто… стоять там. Представь, как это выглядит для ребят, которые никогда не видели такого человека, как ты.              Драко чешет ухо, морщась.              — Их просто… так много. Я не знаю, как их избегать.              — Но если ты просто стоишь и ждёшь, ты можешь казаться страшным.              — Я могу не быть страшным.              — Драко.              — Ладно, — бормочет он, сдаваясь. — Я перестану… стоять.              Гермиона переплетает свою руку с его и целует его в щёку.              — Спасибо.              В конце следующего учебного дня Гермиона слышит громкие голоса и визги, доносящиеся снаружи здания. Она быстро собирает свои вещи и идёт на звук. Возле входа она находит кучку детей, и толпа растёт, становясь шумной и плотной. Лишь когда она подходит ближе, Гермиона замечает, что в центре стоит Драко.              — Что… — выдыхает она в замешательстве, не совсем понимая, что видит, когда осознаёт, что шум — это смех, а не… крики ужаса.              Одна из девочек, заметив Гермиону, поворачивается и энергично машет ей рукой:              — Профессор! Идите посмотрите!              Когда Гермиона проталкивается сквозь толпу детей, то наконец понимает, что происходит.              Драко сидит на ступеньке, держа руки перед собой. В одной руке он держит букет, который собрал сегодня. В другой — свою палочку.              Каждый раз, когда Драко касается букета палочкой, тот превращается во что-то совершенно другое: плюшевого мишку, банан, монетку, которую он достаёт из-за уха мальчика. Каждый раз дети ахают восторга. У Гермионы в животе что-то переворачивается — неописуемое чувство, когда она наблюдает за ним, окружённым детьми, и за тем, как нежно он передаёт преображённый букет девочке, которая краснеет.              Девочка, которая позвала Гермиону, дёргает её за платье. С блеском в глазах она говорит:              — Он творит магию.              Драко поднимает глаза на Гермиону. Его щёки и кончики ушей покрыты розовым румянцем, будто ему неловко, что она застала его таким. Но он приподнимает брови, словно говоря: «Видишь? Не страшный.»              Гермиона пытается изобразить укоризненный взгляд за то, что он отвлекает детей, но улыбка сама прорывается. Нет, совсем не страшный.              По пути домой Драко говорит:              — Может, мне завтра тоже прийти в класс.              Гермиона смеётся:              — Давай не будем забегать вперёд.              Драко притягивает её к себе, шепча на ухо:              — Думаю, мне бы понравилось называть тебя профессором, Грейнджер.              Гермиона идёт чуть впереди и бросает через плечо:              — Тебе придётся заслужить это, Драко. Пройти мой курс не так просто.              Драко ухмыляется, и широкая улыбка озаряет его лицо:              — Хорошо, что я люблю домашние задания.       

***

      Есть моменты, когда Гермиона удивляется тому, насколько Драко похож на свою мать.              Несмотря на то что её встречи с Нарциссой были крайне редкими, черты умершей ведьмы полностью отражены в её сыне. Это свидетельство непреодолимой материнской любви — любви, что превосходит жизнь и смерть, того, что Драко является таким, какой он есть, несмотря на то, как сильно он убеждён в обратном.              Это причиняет боль и Гермионе. То, что Драко больше никогда не увидит её прекрасных картин, или то, что ему не удалось в последний раз посетить могилу матери, когда он уходил. Так много осталось несказанным и неувиденным, что трудно понять, как долго любовь может выдерживать всё это. И всё же вот он — несмотря ни на что. Явное, несомненное доказательство любви в её продолжении.              Но каждый раз, когда это происходит — когда Драко поднимает на неё взгляд с той резкостью, что вспыхивает в его глазах, или когда она застаёт его с вопросительным выражением, с поднятым подбородком, с точностью и изяществом в каждом движении, и Гермиона моргает, поражённая, она всегда посылает тихую молитву ведьме.              Спасибо за то, что подарили миру Гарри, — думает Гермиона с сердцем, наполненным бесконечной благодарностью и печалью. — И за то, что дали мне Драко.

***

      — Твоя очередь выключать свет, — бормочет Драко в подушку, и половина его слов теряется в сонном одурманенном состоянии.              — Я выключала вчера, — стонет в ответ Гермиона.              — Вообще-то, — отвечает Драко, внезапно находя достаточно сил, чтобы спорить, несмотря на усталость, — это делал я. Мне пришлось отнести твою чашку на кухню, а когда я вернулся, ты уже спала. Так что свет выключал я.              — Не моя вина, что тебе нужно, чтобы всё было идеально чистым. Ты сам встал.              — И всё же.              — Драко, — вздыхает Гермиона, зарываясь глубже в одеяло. — Я уже сплю.              — Очевидно.              — Ты раздуваешь из мухи слона. Это вовсе не так сложно…              — Если не сложно, значит, ты и выключи.              — Просто махни палочкой…              — Грейнджер, если ты хотела, чтобы я махнул палочкой, тебе стоило сказать об этом с самого начала.              И из всех возможных вещей — именно это всё ещё заставляет Гермиону краснеть.              Драко смеётся, звук глубокий и низкий, словно шум океана снаружи, отзывается в её груди. Гермионе ненавистно, насколько хорошо Драко её понимает, даже с закрытыми глазами. Она отказывается быть настолько легко читаемой.              Гермиона садится, внезапно найдя в себе достаточно энергии, несмотря на видимую усталость, и бросает на него сердитый взгляд. На его лице ухмылка.              Гермиона сжимает челюсть, глаза превращаются в щёлочки. Она падает обратно на кровать с громким ударом, от которого та скрипит.              — Грейнджер, — бормочет Драко. — Свет.              Он использует хриплый, уговаривающий тон, который звучит, как начало чего-то тёплого в глубине её живота, и который Гермиона не может игнорировать.              Резко она дёргает одеяло на себя.              Драко садится.              — Какого чёрта, Грейнджер.              — Мне холодно, — просто произносит она, закрывая глаза.              — Мне тоже.              — Тогда надень рубашку.              — Это ты сказала мне снять её.              Гермиона удовлетворённо мычит — да, она действительно сказала это.              — Драко, раз уж ты всё равно встал, можешь, пожалуйста, выключить свет?              Она буквально ощущает жар его убийственного взгляда. Гермиона не скрывает улыбку, когда комната погружается во тьму.              — Я знала, что ты справишься, — говорит она довольным тоном. — Видишь, вот и нужно было всего лишь…              Рука Драко неловко опускается ей на лицо.              — Грейнджер, тсс. Я пытаюсь спать.              Гермиона бьёт его кулаком в плечо, и он издаёт низкий звук, который переходит в смешок. Когда Драко в отместку пытается отвернуться от неё, Гермиона хватает его за руку, удерживая. Она чувствует его улыбку у своего виска, когда притягивает его руку к себе и прячет лицо в изгибе его шеи, пока тепло его тела не становится тем пламенем, которого жаждет её собственное.              Драко осторожно поправляет одеяло на них обоих, натягивая его так, чтобы оно закрывало её голое плечо, и Гермиона позволяет ему это.       

***

      Гермиона покрыта плотной плёнкой холодного пота и затерянна где-то между сознанием и потерей рассудка. Она изо всех сил пытается держать глаза открытыми, чтобы доказать Драко, что она не настолько больна, как он убедил себя.              — Я в порядке, — шепчет она. — Всё нормально.              — Это всё эти чёртовы дети, — рычит Драко, качая головой. Он дрожит от злости с той самой секунды, как нашёл её в постели слишком слабой, чтобы подняться. Ярость, направленная на кого-то, и Гермиона не уверена, на кого именно. — Они всегда чертовски больны, и теперь ты подхватила какую-то дрянь, которую они принесли в школу.              — Это не… — Гермиона пытается дышать через нос, но стук её зубов делает речь трудной. — Это не их вина, Драко. Они… они же просто дети.              Она слышит, как открываются шкафчики и звенит стекло.              — Но ты же знаешь, что твой иммунитет ослаблен. Ты знаешь, что можешь заболеть гораздо сильнее, чем они, так что я не понимаю, почему ты осталась. В тот момент, когда один из них чихнул, ты должна была уйти. Или могла сказать мне ещё несколько дней назад, как только начала заболевать, чтобы я дал тебе что-то тогда. Ты не можешь позволить себе болеть, в отличие от них.              — Со мной всё будет в порядке, — пробормотала Гермиона в подушку, чувствуя себя совсем наоборот. — Это просто… просто простуда, Драко.              Когда Драко впервые увидел её в таком состоянии, ему мгновенно захотелось отнести её в больницу, но это была Гермиона — уставшая от того места и от самого слова — и она сказала ему, что хочет остаться дома. Теперь, даже в нынешнем состоянии, Гермиона может признать, что это не просто простуда. Она весь день борется с высокой температурой, которая отказывается спадать, ворочаясь в постели со стонами. Её мышцы ноют от постоянного давления, которое не уходит, а горло распухло от любого усилия говорить. Такого раньше не было, и Гермиона знает, что Драко прав. Её тело не может вести сразу несколько войн.              — Дело не в этом, Грейнджер. Возможно, это просто простуда, но, если всё ухудшится, и я не знаю, что делать… — Драко прерывается и глубоко вдыхает, прежде чем продолжить. Он пытается скрыть страх в своём голосе, но Гермиона слышит его в любом случае. — Ты не можешь болеть сильнее, Грейнджер. Я не могу этого допустить.              Внезапно Гермиону сковывает ледяной спазм, и она так громко вздрагивает, что Драко резко разворачивается на звук. Гермиона пытается сильнее закутаться в одеяло.              — Вот, — говорит Драко, подбегая и поднося что-то к её губам. Гермиона отворачивает голову рефлекторно, чувствуя, как тошнота подступает к горлу от одного запаха. Её всё ещё мутит после последнего зелья, которое она выпила утром, а во рту стоит ужасный привкус рвоты, которая последовала сразу после приёма.              — Пожалуйста, нет, — умоляет Гермиона с трудом выговаривая слова. Она пытается выдернуть подбородок из его рук, но он крепче удерживает её. — Драко…              Его голос становится таким мягким, когда она слышит:              — Это от боли, Грейнджер. Это поможет.              Гермиона раскрывает рот, чтобы возразить, но понимает, что у неё нет сил. Тогда она послушно приоткрывает губы и позволяет Драко наклонить флакон, вливая жидкость ей в рот. Она густая, вязкая и с гнилостным запахом. Гермиона давится, как только первые капли касаются языка — вкус будто чистая жгучая кислота — и Драко сразу же останавливается.              — Мне жаль, — быстро говорит он, и звучит так, будто это он страдает от боли. — Мне так жаль.              — У меня болит голова, — стонет Гермиона едва слышным голосом. Она прижимает ладони к глазам. — Очень болит.              Гермиона жалуется на это весь день, забывая, что уже говорила, и повторяя снова, потому что боль невыносима. Боль, как обруч, опоясывающий её голову. Словно острые, тяжёлые камни снова и снова обрушиваются на неё, и Гермиона едва может поднять голову, не чувствуя, как кровь приливает к лицу, оставляя красные и белые пятна в поле зрения.              — Я знаю, прости. Это поможет, хорошо? Тебе просто нужно выпить ещё немного, и я обещаю, боль пройдёт.              — Пожалуйста, не злись на меня, Драко, — говорит Гермиона сквозь слёзы.              Она снова чувствует себя маленьким беспомощным ребёнком, застрявшим дома из-за болезни, пока обеспокоенная мать ухаживает за ней. Мама, несмотря на заверения отца, всегда переживала гораздо сильнее, чем того требовала ситуация. Но оттого было легче — знать, что они рядом. Так же, как и сейчас её успокаивает то, что она не одна.              — Прости меня, что я так сильно заболела.              Его рука замирает на её лице. Он выдыхает:              — Чёрт, Грейнджер. Я не злюсь на тебя, слышишь? Я не злюсь.              Гермиона всхлипывает:              — Обещаешь?              — Обещаю. — Теперь его губы касаются её лба. — Просто выпей это ради меня.              — Я хочу молоко.              Тёплое молоко с мёдом, которое, по его словам, мама всегда давала ему, когда он болел — единственное, что действительно помогало ему чувствовать себя лучше.              — Сначала это, — мягко шепчет Драко.              Гермиона снова приоткрывает губы и быстро глотает остатки зелья. На полпути она давится и чувствует, как немного стекает по её подбородку, но Драко уже вытирает это.              Она ощущает, как его пальцы убирают завитки, прилипшие к вспотевшему лбу. Её глаза уже закрылись, и она чувствует, как тьма затягивает её вниз.              Где-то очень далеко Гермиона слышит его тихий голос:              — Ты не так уж больна, Грейнджер. Совсем немного.              Гермиона пытается ответить ему. Пытается сказать, что для неё всё это одно и то же, что в конце концов разницы не будет, но не может.              Она засыпает мгновенно.

***

             Гермиона хотела бы оставить свою паранойю в старом мире, но чувствует, как та подкрадывается к ней, словно тень.              Ночью Драко застаёт её за тем, что Гермиона проверяет дверные ручки, и мягко отводит её обратно в спальню.              — Здесь безопасно, — говорит он ей, и Гермиона знает, что теоретически это правда и прошло достаточно времени, чтобы она могла немного расслабиться. Но потом что-нибудь происходит — шум ночью или чей-то голос, который, как ей кажется, Гермиона слышит, когда они остаются одни на пляже, и её паранойя возвращается. В такие моменты Драко не может сказать ничего, чтобы снять напряжение. Он понял, что, когда Гермиона впадает в такие состояния, лучше позволить ей выполнить все действия, которые она считает необходимыми для их безопасности. Гермиона начинает добавлять вокруг них всё больше дополнительных мер предосторожности.              Она ходит по коридорам и комнатам дома, затем обходит периметр снаружи. Сад, парадные ступени, настил, ведущий к пляжу. Она произносит заклинания, которые оставляют вокруг тяжёлый слой, будто сами слова приносят с собой тёмное облако.              — Где ты всему этому научилась? — спрашивает Драко, следуя за ней, хотя ответ он и так знает.              Он видел эти заклинания раньше — Гермиона показала их Драко давным-давно в пустыне.              Гермиона ощущает лёгкое беспокойство, наблюдая за тем, как всё разворачивается перед ней, зная, насколько обязывающими эти чары являются, но она не может заставить себя остановиться и переосмыслить это. Гермиона отдаёт свою кровь, как требуется для магии такого уровня, но на этот раз Драко добавляет и часть своей собственной, игнорируя её протесты. Он не позволит ей делать это в одиночку, не тогда, когда это означает навсегда отдать часть себя ради другого.              Если это то, что ей нужно — немного тьмы ради жизни, полной света, — так тому и быть.              Перед сном Гермиона открывает входную дверь и выходит наружу.              Она ощущает прохладный ветерок на щеке, поднимая взгляд к ночному небу.              Тьму прорезают яркие точки звёзд, мерцающие в унисон друг с другом. Но там, среди разбросанных звёзд, танцуют вихри флуоресцентных шаров — настолько мимолётных, что стоит моргнуть, и они исчезнут. Здесь, в этой части света, их оттенок зеленее, чем прежде.              Огни — точно такие, какими Гермиона их запомнила.

***

      Громкий звон на кухне — стекло рухнуло на пол. Сотни осколков разлетелись по деревянному покрытию.              Быстрые шаги Драко, и вот его руки уже на её плечах, пока Гермиона в панике пытается собрать осколки.              — Грейнджер, не надо. Ты поранишься.              — Прости, — восклицает она, — я не знаю, что произошло. Она просто выскользнула из рук…              — Всё в порядке, это всего лишь чашка. Мы купим новую…              — Я держала её, и потом…              — Я знаю, — говорит Драко мягким, любящим голосом, который разбивает её душу на части. — Я всё уберу.              — Нет. Я сама, — отвечает она со слезами на щеках, вырываясь из его рук. Гермиона опускается на колени, стекло разрывает кожу. — Всё в порядке, я сама уберу…              — Грейнджер, не надо. Позволь мне сделать это.              — Нет, нет, — выдыхает Гермиона, вслепую очищая пол, игнорируя боль от раз за разом рассекаемой кожи, — я могу всё убрать…              Но она останавливается на половине, когда её тело внезапно сдаётся, не в силах продолжать. Гермиона закрывает лицо руками от стыда.              Она чувствует, как Драко опускается рядом, и на этот раз, когда он отводит её от осколков, Гермиона позволяет ему.              Она просто так, так устала.       

***

      — Куда ты идёшь?              Гермиона замирает, вставая с кровати.              — Просто поплавать.              Глаза Драко всё ещё закрыты. По голосу слышно, что он ещё не до конца проснулся.              — Сегодня вроде должен быть шторм.              Гермиона бросает взгляд на окно. Солнце всё ещё высоко.              — Я скоро вернусь.              Кровать скрипит под ними, когда Драко пытается подняться.              — Подожди, я пойду с тобой.              Гермиона целует его в кончик носа и мягко укладывает обратно.              — Спи, Драко. Я ненадолго.              И тот факт, что он так легко сдаётся, не пытаясь спорить, лишь доказывает, насколько Драко истощён: его дыхание становится ровным и тихим, он почти сразу засыпает. Драко вчера снова засиделся допоздна в лаборатории, вернувшись в постель уже после полуночи, как и каждую ночь последние две недели. Гермиона знает, что его что-то тревожит, хотя он и не говорит ей, что именно.              На пляже волны чуть сильнее, чем обычно. Гермиона плавает совсем немного, ныряет глубоко, но вскоре волны начинают слишком сильно бить по её хрупкому телу. Она выходит на берег и заворачивается в полотенце.              Гермиона чувствует внутри беспокойство, словно её заперли в доме. Как будто её вот-вот вывернут из собственной кожи. Гермиона не может точно определить, что вызвало это чувство, но знает, что в основном она тревожится за Драко. Её мысли бесконечно кружат вокруг него. О том, как сильно он себя загружает в последнее время, как ежедневно и без устали работает над исследованием. На прошлой неделе у неё снова пошла кровь из носа, которая легко остановилась всего через пару минут, но то, как Драко сорвался из-за этого, оставило её в потрясении и Гермиона не знала, как убедить его, что с ней всё в порядке.              Она сказала ему:              — По крайней мере, мы знаем, как с этим справляться, Драко.              — Я больше так не думаю, — ответил он, возвращаясь в лабораторию и оставив Гермиону без возможности сказать какие-либо слова, которыми она могла бы его успокоить.              Гермиона всё яснее видит, как дни начинают истончаться по краям, как сильно Драко изматывает то, что, несмотря на любые зелья, которые он для неё создаёт, состояние Гермионы не улучшается. И она знает, что нет слов, которые заставили бы его остановиться. Слишком многое уже произошло, чтобы он мог сдаться.              Вместо того чтобы идти обратно к дому, Гермиона решает немного пройтись по лесу. Она бесцельно бродит среди деревьев, мимо платана, на котором они вырезали свои имена, а потом идёт ещё дальше.              Когда поднимается ветер, предвещающий начало шторма, о котором упоминал Драко, Гермиона решает повернуть назад. На полпути к дому тучи уже стянулись тёмно-серым пологом, а полотенце на её плечах насквозь промокло от дождя. Дождь льёт неумолимо, но сквозь шум Гермиона едва различает, как кто-то зовёт её по имени, когда она приближается к дому. Гермиона останавливается и прислушивается.              Её имя снова.              Это Драко.              — Грейнджер!              В его голосе слышна такая острая паника, что её бросает в дрожь, и Гермиона переходит на бег. Его голос тонет в шуме дождя, потом становится громче, и Гермиона несётся по дорожке в ту сторону.              Она находит его на пляже: Драко выбирается из воды с искажённым страхом лицом, отчаянно осматриваясь вокруг в промокшей одежде.              — Драко! — кричит она, не уверенная, слышит ли он её.              Драко резко разворачивается, и облегчение, озаряющее его лицо, ошеломляет её. Он бросается к ней, и Гермиона быстро сокращает расстояние, чтобы встретить его. Прежде чем она успевает что-то сказать, он уже прижимает её к себе.              — Я думал, ты исчезла! — выкрикивает он, отстраняясь и хватая её лицо ладонями. — Ты не вернулась, и я не мог тебя найти, и я подумал, что ты исчезла!              — Прости! — кричит Гермиона сквозь шум дождя и тянется к нему. — Я пошла прогуляться после того, как поплавала…              Драко выглядит так, будто не в состоянии осознать ни её слов, ни самого факта, что она стоит перед ним.              — Я не знал! — выкрикивает он яростно, возмущение искажает его лицо. — Ты не можешь, чёрт возьми, так делать! Не можешь, чёрт побери, просто не вернуться, Грейнджер!              — Драко, я…              — И что я должен был делать, а? — кричит Драко, хватая её и слегка встряхивая. — Что, чёрт возьми, я должен был делать, если бы ты ушла?              Гермиона не может вымолвить ни слова, рот приоткрыт, пока она наблюдает за его потрясённым состоянием. Драко настолько растерян этим страхом, что, кажется, даже не осознаёт, что больше не находится в том мгновении, когда думал, что она утонула в море. Дождь всё так же льёт, гром грохочет, молнии вспыхивают, но между ними воцарилась странная тишина.              Драко отпускает её и отступает, будучи ошеломлённым.              — Ты не можешь так меня оставить, понимаешь? Ты не можешь так поступить со мной, Грейнджер.              Гермиона кивает, голова кружится.              — Хорошо, Драко.              Она ведёт Драко обратно к дому, держась за его руку. Внутри Гермиона разжигает камин и усаживает Драко перед огнём — его тело всё ещё сотрясается от дрожи. Гермиона пытается принести для него полотенце, но он хватает её за руку, прежде чем она успевает отойти.              — Просто подожди, Грейнджер, — говорит Драко, и его голос срывается. Безумный взгляд ещё остаётся на его лице, и Гермиона понимает, что он едва осознаёт собственные слова. — Я никогда не удерживал тебя от того, чтобы уйти. Но сейчас я прошу тебя.              Гермиона переплетает пальцы с его рукой и подносит к своему сердцу.              — Я здесь, Драко. Смотри, я не ушла.              — Не уходи, Грейнджер, — умоляет он горячо. — Не уходи туда, где я не смогу тебя увидеть. Не уходи туда, куда я не смогу прийти и найти тебя.              С ужасом Гермиона осознаёт, что дала Драко обещание, исполнение которого выходит далеко за пределы её возможностей. Как и любой человек, который когда-либо любил, она поклялась любить вечно, чтобы это чувство пережило даже физическое существование. Клятва искренняя, но ведь произносится она не умом, а сердцем, не учитывая реальности. Гермиона любит его, и пока Драко хочет её рядом, она не уйдёт, но что делать с правдой о том, что жизнь и все её тонкости не поддаются её контролю? Как она сможет смотреть ему в глаза, когда в конце концов неизбежно нарушит эти обещания? Разве судьба не смеялась над ними всегда?              Разве жизнь не бывала жестокой даже тогда, когда одаривала их счастьем?              Гермиона откидывает его мокрые волосы с лица и ласково гладит по щеке.              — Драко, посмотри на меня. Я здесь.              Она шепчет это снова и снова, покачивая его в своих руках. Постепенно он успокаивается, его бормотание становится бессвязным, затихающим, и ей наконец удаётся вытереть его насухо. Но шторм остаётся, дождь упрямо стучит вокруг, безразличный к их переживаниям. Вдалеке волны разбиваются о скалы, тучи продолжают грохотать, а внутри дома потрескивает огонь, пока Гермиона и Драко прижимаются друг к другу, дрожа от мысли «а что, если».

***

      Первый снег.              Гермиона босиком спускается по лестнице, дерево мягко поскрипывает под её весом. Она открывает входную дверь и замирает от восторженного вздоха.              Вода кристально голубого цвета, вершины гор укрыты белым. Кроны деревьев и песок на пляже усыпаны снегом. Мир замер, затаив дыхание, околдованный суровой холодной красотой.              Гермиона выходит наружу, впиваясь пальцами ног в снег, чтобы почувствовать, как пронизывающая боль от холода проходит сквозь неё. Вокруг белые хлопья искрятся в воздухе, тихо оседая на её кудрях и на выступе пылающих от мороза скул.              — Счастливого Рождества, Грейнджер.              Гермиона оборачивается.              Драко стоит там — лицо покраснело от холода, волосы растрёпаны сном и ветром. Неприступно красивый, как всегда.              На его лице отражаются те же эмоции, что наполняют грудь Гермионы.              Что-то похожее на бурлящее счастье — яркое, неиссякаемое, но и печаль тоже, тяжёлая и необъяснимая. Радость за то, что им удалось построить для себя сейчас, за жизнь, ради которой стоит жить, но также горе по тем вещам, от которых им пришлось отказаться, чтобы всё стало так. Субстанция рая — это смех тех, кого любишь, и самые уязвимые части себя, которые хранишь. Да, всё это — их потери и их приобретения, слишком много и слишком мало одновременно, и ещё неуверенность в завтрашнем дне — в том, как Гермиона стоит перед ним более хрупкая и слабая, чем прежде, и как Драко отчаянно желает, чтобы это было не так. Это те немногие вещи, которые нельзя вернуть, как бы сильно они ни молились об обратном.              Гермиона шагает в его раскрытые объятия, и он заключает её в них.              — Счастливого Рождества, Драко.              И это невероятно, что только они вдвоём с неумолимыми воспоминаниями обо всём.              Такие редкие вещи могут существовать одновременно.

***

      Гермиона дёргает ручку входной двери и обнаруживает, что та заперта. Она подходит к окнам и проверяет их тоже.              Не поддаются.              Она проверяет снова и снова, затем переходит к следующему.              В последнее время Гермиона живёт словно в полусне, где бессознательное и конец реальности смешиваются так, что она больше не может их разделить.              Она под окклюменцией? Гермиона никогда не знает наверняка.              Она просыпается в странные часы и блуждает по дому, не уверенная, спит ещё или уже проснулась. И в этом состоянии, в этом месте, где Гермиона оказывается, она забывает своё имя и кем она была.              «Золотая девочка», так её называли. «Одна из Золотого Трио. Самая умная ведьма своего поколения.»              «Миона», — так её когда-то называли.              «Моя любовь», — мама, её мама так говорила. — «Моя дорогая девочка.»              Она была спасительницей, героиней войны, а потом стала безумной женщиной, именем, которое можно пачкать, искажать, использовать. Какая трата… какая трата человеческой жизни.              «И всё же тебя всё равно забудут», — и эти слова становятся холодным камнем в её горле.              Как призрак, Гермиона бредёт в ванную. Одежда липнет к ней от пота, зрение то темнеет, то заливается красным.              Гермиона смотрит в зеркало и не узнаёт того, кто глядит на неё в ответ.              Кто ты?              Ей приходится сильно прищуриться, чтобы сфокусироваться, но свет расплывается, а пульс ускоряется от крови, стекающей из носа. Гермиона закрывает глаза и поднимает руки к лицу. Складывает их крест-накрест, затем прижимает ладони к коже. Склоняется к этому прикосновению и открывает глаза.              В зеркале — её мама. Держит её.              На задворках сознания голос пытается напомнить ей. Кудри от матери. Карие глаза от отца. Веснушки от долгих месяцев под солнцем, и они принадлежат только ей.              Это ты, пытается сказать голос, но она слишком далеко ушла, чтобы слушать.              — Мама, — выдавливает Гермиона, захлёбываясь и глаза наполняются слезами.              Все стены, которые она так старательно возводила, рушатся. И это слишком, это невыносимо, и Гермиона плачет, потому что ни один человек не должен проходить через всё это в одиночку.              Потому что она не такая сильная, как они думают, и её силы иссякли. Она опустошена. Пустой сосуд.              Она рыдает, женщина в зеркале — размытое пятно, и Гермиона ломается, хотя каким-то образом всё ещё стоит на ногах. Всё ещё держит своё лицо в призрачных руках матери.              «Моя малышка», — говорит мама, пока Гермиона плачет. — «О, моя малышка, моя малышка, моя малышка.»              Каким-то образом Гермиона оказывается уже снаружи, стены вокруг кружатся, и она видит Драко перед собой, но не может связно говорить. Она хочет быть для него той, кого он заслуживает, кого желает, но Гермиона разваливается на куски, и она также хочет, чтобы Драко никогда не видел её в таком состоянии.              Он зовёт её, как делает это часто, и она падает на него, оседая на пол, а он опускается вместе с ней.              — Грейнджер, — говорит он, но она мотает головой и рыдает в его грудь.              — Как меня зовут? — умоляет она в бреду. — Пожалуйста, ты должен сказать мне, как меня зовут…              — Гермиона, — отвечает он. — Тебя зовут Гермиона.              И его голос — это нить, за которую она отчаянно цепляется, пробираясь сквозь этот лабиринт. Он — красная ниточка, которую она держит, и он тянет, тянет её вверх из глубины океана, всё выше, к поверхности. Они из тех редких счастливчиков, Гермиона знает это, и он вытащит её из этой тьмы.              «Гермиона», — говорит он ей. — «Ты — моя Гермиона».              И она пытается слушать, потому что он — тот самый голос, который она искала всю свою жизнь, но она не может не повторять снова и снова: «Не забывай меня, пожалуйста, не забывай меня.» И, должно быть, она произносит это вслух, потому что он отвечает:              «Меня зовут Драко Малфой, и я буду помнить тебя.»