Глава 40

      Дом из дерева, камня и цементного раствора — всё ещё стоящий у океана и между горами, со стенами, что внимательно слушают мягкие шаги, за которыми всегда следуют другие. Разбросанные книги с помеченными страницами и пятнами от воды, полотенца, согретые магией после утреннего купания, мягкое шуршание песка у входа в дом, скрип закрывающейся двери. Воздух наполнен ароматом распустившихся нарциссов и цветущих роз, доносящимся из сада за домом, смешиваясь со свежими запахами мяты и нарезанных цитрусов, пока на верёвке сушится одежда. Внутри слышны приглушённые перешёптывания, утомлённые после утренних дел, но наполненные уютом обыденности, что приходит тогда, когда тебя знают. На кухне — ритмичный тихий звон посуды над плитой и заваренный чай со сконами поверх сегодняшней газеты.              — Добавки? — спрашивает один.              — Всегда, — отвечает другой.              Поцелуй в щёку, и затем…              Это просто ещё одно утро в этом доме.       

***

      — Прыгай в воду, Грейнджер!              Гермиона на цыпочках подходит к краю утёса и расставляет руки в стороны, чтобы удержать равновесие, когда почти поскальзывается. Сердце подпрыгивает к горлу, когда она смотрит вниз, оценивая высоту. На самом деле падать не так уж высоко, но дело вовсе не в этом.              — Грейнджер!              — Подожди! — кричит она в ответ, не глядя на него. Медленно она подбирается так близко, насколько может, не свалившись через край.              Давай же, Гермиона.              Только один, два, три — прыжок.              Раз, два…              Драко стонет, и его руки бессильно падают, шлёпнув по поверхности воды, когда он видит, как Гермиона приседает, готовясь прыгнуть, но отступает в самый последний момент.              — Мне уже сто лет, Грейнджер! — кричит он. — Прыгай в эту чёртову воду!              Гермиона останавливается, чтобы метнуть в него убийственный взгляд:              — Я тебя убью, Драко!              — Не раньше, чем я умру, когда мне стукнет тысяча лет!              Гермиона игнорирует его и оглядывается по сторонам, чтобы отвлечься. Вчера они нашли эту небольшую реку с водопадом, идя по тропинке, что отделялась от леса и вела в чащу у подножия гор. Родниковая вода здесь прохладная, но всё же достаточно тёплая, чтобы можно было купаться, не дрожа от холода. Маленький оазис, укрытый от шума океана.              Гермиона снова смотрит вниз с обрыва.              — Вообще-то, — кричит она, — я думаю, мне и так нормально, Драко. Я просто поплыву обычным способом…              Драко складывает ладонь у рта и перекрикивает её:              — Вот ещё! Даже не надейся! Просто не думай, слышишь? Просто закрой глаза и прыгай!              Гермиона мотает головой.              — Я не могу. У меня кружится голова.              — Подожди, серьёзно? — Драко мгновенно становится серьёзным. Он начинает пробираться через воду, собираясь выйти и добраться до неё. — Что случилось?              — Я не хочу, чтобы мне было больно, когда я приземлюсь.              Драко останавливается.              — Понятно, — произносит он бесстрастно. — Значит, ты трусиха.              Гермиона хватает камешек, лежащий у ноги, и швыряет в него. Камень летит по дуге, как радуга, но Драко даже не пригибается, заранее зная, что толку не будет, и смеётся, когда тот падает где-то у деревьев.              — Это было не очень вежливо, Грейнджер, — цокает он. — Прыгай, иначе я поднимусь за тобой.              Гермиона сверлит его взглядом.              — Драко…              — Я иду через три секунды, так что принимай решение.              — Драко, подожди…              — Грейнджер, раз. Я буквально уже в пути. Два…              Гермиона прыгает.              В воздухе она поджимает ноги, и с криком, вырывающимся из груди, с грохотом врезается в воду, уходя глубоко, глубоко под поверхность. Что-то хватает её за предплечье и резко тянет обратно на поверхность, где закручивается и искрится солнечный свет.              Гермиона делает судорожный вдох, когда выныривает, вода потоками стекает с неё.              Она проводит ладонями по лицу, вытирая воду, и улыбается Драко. Это совсем не больно.              — Ты видел это? — восклицает она, обнимая его за шею. — Я летела, Драко! Ты видел меня?              — Видел. — Он отводит её завившиеся кудри с глаз. — Очень смелая, Грейнджер.              Гермиона неловко целует его, затем отплывает к краю, чтобы повторить прыжок.              — Именно. Я самая смелая.              Драко плывёт за ней, и они выбираются, чтобы снова подняться на утёс.              Наверху Гермиона смотрит вниз на воду и спрашивает:              — Бомбочка или морская звезда?              Драко задумывается, подходя и вставая рядом.              — Очень хороший вопрос.              — Я не хочу сломать себе ноги, так что, может…              Драко резко притягивает Гермиону к себе, прижимая к груди.              — Драко, что…              — Держись!              И прежде чем Гермиона успевает отказаться от его катастрофической идеи, Драко уже тянет их обоих в прыжок с утёса.              Гермиона выкрикивает имя Драко, но этот звук тонет в его смехе, и в течение мгновения, кажущимся одновременно длинным и равным половине вдоха, Гермиона может думать только о ветре в волосах и обнажённой груди Драко, прижатой к её лицу.              Они падают в воду с оглушительным всплеском, разъединяясь при приземлении, а потом каким-то образом снова находят друг друга среди хаоса под водой. Драко снова тянет её за руку, чтобы она не ушла слишком глубоко, и когда они всплывают, детский, дикий смех вырывается из груди Гермионы.              Драко широко улыбается, осматривая её:              — Ни одной сломанной кости?              — Мы могли оба погибнуть, — говорит Гермиона, но тоже улыбается.              Драко уже плывёт обратно к скалам.              — Тогда, по крайней мере, мы бы сделали это вместе.              Через час, вымотанные, они идут домой и слегка хмелеют от тёплого маггловского алкоголя — дешёвого и едва ли достаточно крепкого, чтобы вызвать хоть какое-то опьянение. Они отодвигают мебель и книги в сторону, чтобы можно было танцевать посреди гостиной.              Гермиона, слишком уставшая, чтобы двигаться самостоятельно, становится на ноги Драко и обвивает руками его талию. Она держится за него, уткнувшись лбом в изгиб его шеи, пока он мягко раскачивает их.              Никакой музыки не играет, кроме убаюкивающего шума океана и пения сверчков. Они танцуют под неслышимую другими мелодию, что звучит у них в голове. Впрочем, их это никогда и не останавливало.       

***

      Время проходит, как всегда упрямо и с облегчением, и постепенно дни становятся месяцами, которые превращаются в годы. Сезоны приходят и уходят, оставляя после себя следы износа в доме и мягкие морщинки на их коже. Жизнь до всего этого становится историей, чем-то, что вспоминают в разговорах посреди ночи, запутавшись в простынях и телах, а завтрашний день приносит возбуждение от чего-то ожидаемого и повторяющегося.              Есть очень редкие моменты, когда они встревожены, и ещё более редкие, когда их жизнь принимает неожиданный поворот. Большинство из них — результат постоянно меняющейся природы вокруг: бури и упавшие деревьев, приливы и талый снег на вершинах гор — последствие чего-то, что не имеет к их действиям никакого отношения, и тем более к тому, кто они есть, и это тоже просто великолепно.              Им потребовались усилия и время, чтобы перестать оглядываться через плечо. Чтобы ценить момент, в котором они живут, не пытаясь предугадать пятьдесят шагов вперёд — на случай, если их найдут.              Гермиона снова рассказала ему о великой смерти — о бесконечном расширении мира, о его разрушении из-за непостижимого жара, пульсирующего в скалах и созвездиях. И о том, как все вещи, включая их самих, произошли от звёзд и снова к ним вернутся.              Она всё ещё боится этого — конца света. Любого конца, на самом деле, говорит она. Его окончательности. Оглушительной тишины, что наступит, когда это случится.              Гермиона спросила его:              — Чего ты боишься, Драко? Ты боишься того, чем всё закончится?              Драко сделал вид, что думает долго и серьёзно, но он знал ответ ещё до того, как она спросила.              Гермиона спросила:              — А сколько ты вообще знаешь?              И ему хотелось сказать, что не уж так много, но это не было бы правдой.              Здесь, в этой зеркальной жизни прошлого, никто не знает их имён.              Ни солнце, ни горы, ни океан.              Они — ничей сын и ничья дочь, и потому принадлежат только друг другу и названы только друг другом.              Драко полагает, что мог бы поверить во что угодно, если бы это сказала она, или если бы она посмотрела на него с каким-то смыслом.              Сейчас Гермиона идёт перед ним по тропе, проложенной сквозь деревья, её пальцы рассеянно касаются верхушек растений вдоль пути. Её спина обращена к нему, а волосы — великолепная путаница кудрей, по которым он много раз проводил пальцами.              Драко знает, чего он боится, и также знает, что конец будет для него великим, независимо от того, что он означает. Но если она обернётся прямо сейчас, он ещё не исчезнет.              Таким образом он может верить, что она вечна.              Он может верить, что она останется.              Драко может верить, что несмотря на то, кем он был, в конце концов для его падения не потребовалось многого. Пылающее солнце, жгучее и горящее, — желание почувствовать тепло. Драко привык к богатству, бесконечному и странному. Но может верить, что он всего лишь обычный мужчина, которому нужно только одно, и это она.              Драко знал, как жить раньше, и теперь она испортила это для него — быть одиноким, быть довольным тем, что не чувствуешь ничего, ни в ком не нуждаешься в очень маленьком мире, который он выдавал за огромный и бесконечный. И теперь всё намного хуже, потому что Драко знает, что поставлено на кон, что он может потерять, если хоть что-то пойдёт не так и выскользнет из его крепкой хватки.              Но есть вещи, которых он не знает. Например, что делать с мягкостью в этой новой жизни.              Он не понимает тихого жужжания насекомых или шелеста лепестков на его обнажённой коже. Ненавидит следы, оставленные ею на песке, и чувствует, что может выдохнуть застрявший в горле воздух только тогда, когда вода наконец смывает их — потому что, каким-то образом, в его испорченном сознании логичнее, чтобы следов не было вовсе, чем если бы они оставались, несмотря ни на что.              Она приносит ему голубую гортензию, и ему приходится приложить усилие величиной с дюну, чтобы не смять её между пальцами, а вместо этого вложить ей в волосы.              Она целует его в губы, и его пульс сбивается, когда поцелуй превращается в укус.              Он ищет места, где мог бы развеять свою окаменевшую ярость. Размахивает топором по дереву, пока не начинают болеть мышцы рук и спины, или часами плавает в воде, дожидаясь прилива, а потом погружается глубже. Задерживает дыхание, пока лёгкие не начинают гореть, а затем выныривает, захлёбываясь воздухом, потому что это то, как он умеет жить, балансируя на грани жизни и смерти.              Этот баланс — единственный способ, которым он когда-либо мог жить.              Драко не понимает доброты, которую она так легко проявляет, не понимает и сладкого нектара этой жизни, который она так ясно видит. Его не убеждают её слова о том, что он хороший человек, и Драко точно знает, что есть моменты в этой жизни, которые с лёгкостью могут заставить его снова скатиться в ту жестокость, которой жаждут его руки, в слова, которые, как он знает, могут резать точно и быстро. Он видит это по тому, как дёргаются его пальцы, желая превратиться в кулаки.              Драко был и ножом, и рукой, что его держала, и чаще всего он не уверен, чем именно прикасается к её коже, но боится за себя в любом случае.              Но несмотря на всё это, Драко также знает, что всё ещё стоит на коленях, дрожа перед видом, который представляет собой она.              Что ей стоит лишь взглянуть на него, и он всё переосмыслит.              И если для этого нужно сделать всё, что потребуется, даже если это будет жестокость, скрытая под фальшивыми, мёдом смазанными словами — что ж, ладно, думает он.              Он будет тем, кем она захочет, чтобы он был.              Пусть это будет доброта хотя бы на один вдох, думает он.              Пусть всё это будет добротой исключительно ради неё.              И вовсе не трудно, чтобы всё было так, не тогда, когда она прямо здесь, перед ним, ведёт его в глубину этого леса. Он знает новые места, куда они смогут бежать, если это место станет старым и надоевшим. Он пойдёт туда, куда она захочет, и ещё дальше — до самого края земли перед ним, до острия бритвы, до ожидающего света в конце всего.              Конец её, конец всего этого будет означать, что он никогда больше не сможет смотреть на солнце.              Но она стоит перед ним, и никто не может сказать по этому поводу ни единого, чёрт возьми, слова.              Это теперь его жизнь. Драко не видит ничего за её пределами.       

***

      Они спорят, хотя Гермиона уже толком не знает, из-за чего именно. Смутно она припоминает, что всё началось, когда банка краски, которую Драко принёс домой, оказалась не с тем зелёным цветом, который она хотела для стен гостиной, на что Драко ответил:              — Да, я знаю, я выбрал другую.              И тогда Гермиона сказала:              — Ну, мне другой цвет нравится больше, и учитывая, что я провожу в этой комнате больше всего времени, я должна иметь право выбрать цвет.              Гермиона не может вспомнить, что Драко сказал на это, и даже толком не помнит, насколько отличался её вариант, но она знает, что они достигли той точки, где истинный цвет краски больше не имеет значения, и разговор теперь движим лишь потребностью оставить за собой последнее слово.              К несчастью, на этой стадии ссоры они уже скатились до детских замечаний и выпадов, которые не особо согласуются с целью всего этого, и оба забыли, что краска, с которой всё началось, уже нанесена на стену в любом случае.              Может быть, это испарения от краски.              А может, они просто не могут иначе, когда дело касается друг друга — слишком привычно всё это.              — Ты совершенно ненормальная, — заявляет Драко, будто это общеизвестный факт. Он проводит кистью по стене. — Ты знала об этом?              Гермиона стоит прямо рядом с ним, окуная кисть в банку с краской.              — А ты полный придурок, который так и не научился пользоваться пластиковой ложкой.              — По крайней мере, у меня не случается тепловой удар, когда я пытаюсь поправить волосы по утрам.              — По крайней мере, у меня нет аллергии на комаров.              — Смотри, что ты делаешь этой кистью, ты ходячая угроза…              — Нет, — говорит Гермиона сквозь стиснутые зубы, — ты — это угроза.              — Перестань повторять каждое моё слово. Ты даже оскорбление выбрать не можешь, а я должен позволить тебе выбирать…              — Ты не владеешь словами, Драко. — Да, она уже испытывает нехватку креативности, но это всё испарения. Определённо испарения. — Они универсальны!              Драко скрещивает руки и поворачивается к ней.              — Поразительно, что всё может измениться, кроме того факта, что ты всё ещё всезнайка с палкой в…              — Просто невероятно восхитительно, Драко, что ты всё ещё придурок с фетишем на кошек…              — …заднице, которую я наконец-то убрал… Что?              Гермиона приподнимает подбородок.              — Не думай, что я забыла, Малфой.              Драко хмурится.              — Это мерзко, Грейнджер.              — Рада, что ты так считаешь. Это поистине, абсолютно мерзко с твоей стороны — иметь такие фантазии.              — По крайней мере, я не фантазирую о том, чтобы кончить, нюхая библиотечные книги…              — Меня забавляет, что ты всё ещё считаешь это оскорблением, учитывая, что я не заходила в библиотеку уже много лет.              — А меня в равной степени забавляет то, что ты думаешь, будто у тебя достаточно острый язык, чтобы продолжать это. У меня есть целый день, Грейнджер.              Гермиона ухмыляется:              — Учитывая, что я ни разу не слышала, чтобы ты жаловался на мой язык раньше, Малфой…              — Весь чёртов день, Грейнджер. Мне больше нечего делать, кроме как стоять здесь и пялиться на тебя.              — …на самом деле, о чём ты умолял меня вчера ночью, что бы я сделала с тобой… Драко!              Её рот отвисает, когда рука резко поднимается к её лицу, касаясь мокрой краски, размазанной по щеке. Она восклицает:              — Это ещё зачем?              Драко спокойно делает ещё один шаг вперёд и проводит кистью по другой щеке, чтобы было симметрично.              Когда он отступает, на его лице появляется широкая улыбка.              Гермиона выбивает кисть из его руки подальше от себя.              — Очень по-взрослому.              — Расслабься, это сойдет.              Её глаза превращаются в опасные щели.              — Не произноси это слово при мне.              — Тогда успокойся, Грейнджер, — протягивает он, перекатывая кисть в ладони. — Это сойдёт.              Гермиона гневно смотрит на него.              — Может, мне тогда сделать то же самое с тобой, Драко? Испортить эту твою рубашку, которую ты так явно обожаешь.              Он пожимает плечами.              — Я могу купить другую.              — Насколько я помню, словом, которым ты меня назвал, было «угроза», когда я её потеряла на прошлой неделе.              — Всё, о чём я прошу, что если ты собираешься её носить, то не теряй.              — Это не моя вина, что ты снял её с меня, а потом куда-то бросил. Я не могу понять, почему ты так придирчив к рубашкам, Драко, это, честно говоря…              — Это индийский хлопок.              Будто это само по себе всё объясняет.              — И я собираюсь её испортить.              — Если сможешь подойти близко, тогда пожалуйста. — Драко смотрит на неё с самодовольной улыбкой. — Делай со мной что хочешь.              Гермиона тщательно оценивает расстояние между ними и проводит языком по передним зубам, обдумывая следующий шаг. Она делает шаг к нему, и Драко, в свою очередь, делает шаг назад.              Гермиона закатывает глаза.              Драко ухмыляется.              А затем, очень спокойно, она кладёт кисть на стол к остальным банкам с краской и одаривает Драко сладкой улыбкой. Он выглядит совершенно не смущённым этим — лишь безмятежно наблюдает, как она разворачивается на месте, оглядывая комнату. Спустя мгновение, пока Драко всё ещё смотрит на неё, она небрежно уходит в другую часть комнаты, тихонько напевая себе под нос.              Гермиона проводит пальцами по книгам, которые они свалили на полку у левой стены.              — Что ты делаешь? — спрашивает Драко.              — Помнишь, ты говорил, что видел цаплю, которую очень хотел нарисовать?              — Грейнджер, — говорит Драко, звуча слегка настороженно.              Гермиона сосредоточенно прижимает язык к губам, продолжая осматривать полку.              — Но ты не смог её нарисовать, потому что она улетела. И потом ты заказал орнитологический словарь со всеми видами птиц, которые только можно представить, только чтобы нарисовать её по книге. Помнишь?              — Книги там нет, — быстро говорит Драко. — Я оставил её наверху.              — Я знаю. — Гермиона улыбается. — Но я искала не книгу.              Гермиона достаёт его блокнот для зарисовок, который видела вчера вечером перед камином. Она убрала его в сторону, чтобы он не сгорел от жара.              Гермиона проводит руками по кожаной обложке, затем поворачивается к Драко.              — Что ты там говорил, Малфой?              Драко пристально смотрит на неё. В его голосе звучит предупреждение:              — Грейнджер.              Гермиона подходит к ближайшей банке с краской и протягивает руку с блокнотом прямо над ней.              Драко делает шаг вперёд.              — Грейнджер, даже не смей…              — Сними рубашку.              Драко замирает. Смотрит на неё, ошеломлённый.              Гермиона приподнимает бровь в ожидании.              Глаза Драко вспыхивают, пока он продолжает смотреть на неё. Когда её рука не двигается прочь от краски, он начинает расстёгивать рубашку.              Гермиона терпеливо наблюдает, как его длинные пальцы ловко расстёгивают пуговицы, начиная от горла и до самой последней, обнажая кожу под рубашкой. Его движения замедляются, когда её взгляд становится жарким, будто он нарочно устраивает ей представление. Не отрывая от неё взгляда, он снимает рубашку и аккуратно складывает её пополам, кладя на спинку стула.              Когда он заканчивает, то говорит с потемневшими глазами:              — Теперь твоя очередь.              Гермиона протягивает ему блокнот.              — Подойди и возьми.              Усталый вздох, и затем Драко пересекает комнату, направляясь к ней. Его рука обхватывает блокнот, и Гермиона отступает. Но затем быстро, прежде чем она успевает полностью отойти и отпустить блокнот, его другая рука взмывает вверх молниеносным движением и обхватывает её запястье.              Гермиона замирает, а Драко одним лёгким движением притягивает её к себе.              Гермиона вскрикивает, ошеломлённая потерей ориентации, но затем решает вывернуться из его захвата настолько, чтобы схватить ближайшую кисть, лежащую в банке с краской. Дневник летит через всю комнату подальше от их беспорядка благодаря лёгкому движению запястья Драко, и у Гермионы остаётся всего одна секунда, чтобы провести кистью по его торсу.              Это выходит неуклюже, и краска попадает на её собственную рубашку тоже.              Они оба смотрят вниз на размазанную краску, неровно проходящую по его мышцам.              Медленно Драко переводит взгляд с собственного тела на лицо Гермионы.              — Расслабься, Драко, — говорит Гермиона, сдерживая улыбку, — это сойдёт.              Бледные глаза Драко сужаются.              — Ты должна убрать за собой.              — По крайней мере, я попросила тебя снять рубашку… нет, подожди!              Гермиона вскрикивает, когда Драко хватает кисть у неё из руки, а затем слишком быстро заставляет её пятиться назад, пока она не прижимается к мокрой стене, которую они покрасили всего несколько минут назад.              Гермиона чувствует, как краска липнет к её рубашке, когда она слегка отрывается от стены, чтобы рывком притянуть его за шею. Он одновременно толкается вперёд, и их губы сталкиваются.              Гермиона задыхается в поцелуе, а Драко издаёт грубый звук в горле, когда её тело прижимается к нему. Поцелуй выходит неуклюжим, но, прежде чем Драко успевает проникнуть глубже, Гермиона поворачивает лицо на полдюйма, чтобы смазать свою щёку, всё ещё перепачканную краской, о его.              Рефлекторно Драко дёргает головой, и его рука ослабляет хватку, позволяя Гермионе воспользоваться моментом и проскользнуть под его рукой.              Она срывается с места, но Драко быстрый, и он хватает её за локоть, прежде чем Гермиона успевает убежать слишком далеко.              Гермиона визжит, поскальзываясь на разлитой краске:              — Драко! Ты не можешь…              Он разворачивает её так быстро, что она почти спотыкается и влетает в него, но в последний момент удерживает равновесие.              Гермиона прищуривается. Драко приподнимает бровь.              Они зашли в тупик.              Проверяя свои силы, Гермиона пытается вырвать руку из его хватки, но он не двигается.              — Драко.              — Давай.              Гермиона цокает языком, затем опускает плечи, притворяясь, что сдаётся, и вздыхает. Драко тоже начинает расслабляться, и Гермиона пользуется моментом, чтобы вывернуться, поворачиваясь влево, чтобы застать его врасплох. Но Драко знает её слишком хорошо, и его хватка на самом деле едва ли достаточно ослаблена, чтобы она смогла двинуться, так что он повторяет её движение, увеличивая силу, с которой резко притягивает её вперёд.              Гермиона падает ему на грудь, издавая «уф», и Драко усмехается, поднимая её подбородок, чтобы она встретила его взгляд.              Она чувствует, как его покрытые краской пальцы оставляют белую полосу вдоль её челюсти.              — Драко, — выдыхает она, — пожалуйста, отпусти меня.              — Никогда, Грейнджер.              Гермиона прекращает сопротивляться.              Не отводя от него глаз, она проводит обеими руками по его груди, собирая лишнюю краску с его кожи. Её рука скользит по рельефу его гладкого живота, и Драко наклоняет голову, когда она опускается ещё ниже, к поясу его брюк. Его хватка на её подбородке крепнет, когда Гермиона осмеливается просунуть руку внутрь.              Она дразнит его ещё мгновение, едва касаясь чувствительной кожи, а затем полностью отступает.              Драко закатывает глаза, и Гермиона ухмыляется, размазывая обеими руками краску по его лбу, затем по его носу.              — Детский сад, — бормочет он.              Она дорисовывает улыбающееся лицо на его другой щеке.              — Ты сказал, что я могу делать с тобой всё, что захочу.              Прижавшись к её подбородку, он произносит:              — Жаль, что обмен — это честная игра, Грейнджер.              Гермиона чувствует, как его рука тянет край её рубашки. Она поднимает руки, чтобы он мог снять её. Едва её голова выбирается из воротника, как Драко уже держит её лицо в ладонях и прижимает её губы к своим. Гермиона смеётся, и он обхватывает её рукой, легко приподнимая её над полом. Она обвивает его талию ногами, и Драко несёт их назад, пока Гермиона снова не ударяется о свежевыкрашенную стену.              Когда они отрываются друг от друга, Гермиона тяжело дышит:              — Это моя комната.              — Это твой дом, — соглашается он, так же запыхавшись.              Гермиона довольно ухмыляется:              — И я выбираю цвета, Драко.              Его затуманенный взгляд прикован к её губам. Гермионе кажется, что она могла бы заставить его согласиться на всё, что угодно, стоит лишь попросить.              — Ладно.              Довольная, Гермиона наклоняется, чтобы поцеловать его снова.              — Отлично. А теперь нужно всё это смыть.              Её ноги опускаются на пол, и Драко отступает, освобождая ей пространство и откидывая челку назад, пока наблюдает, как она проходит мимо.              Гермиона оказывается на середине комнаты, когда бросает через плечо:              — Ты разве не идёшь?              Драко моргает, а затем его лицо расплывается в улыбке.              Смех сопровождает их по всей лестнице вверх.       

***

      Как всегда, когда дело доходит до противостояния Гермионы и природы, Драко остаётся как можно дальше от этого сражения.              Гермиона ворчит и карабкается вверх по дереву.              Её руки сжимают кору, ногти впиваются в древесину с таким усилием, что на коже, без сомнения, останутся занозы. Дважды её нога соскользнула, и оба раза Гермиона лишь чудом удержалась. Ветка, до которой она пытается добраться — та, что шире и выглядит достаточно крепкой, чтобы выдержать её вес — всего в нескольких футах от земли. Но Гермиона продолжает свой подъём с таким же упорством, какое понадобилось бы, чтобы вскарабкаться на дракона.              Гермиона бросает взгляд через плечо и видит, что Драко наблюдает за ней безразлично, сидя на траве внизу. Её два почти случившихся падения даже не вызвали у него испуганного звука, не говоря уже о какой-либо попытке помочь ей продолжить путь.              Без его помощи и уж точно не благодаря ему Гермиона поднялась достаточно высоко, чтобы отсюда видеть верхушки других деревьев. Она никогда не думала, что сможет чувствовать себя полностью спокойно, будучи так высоко, но умиротворение здесь парадоксальным образом даёт ощущение устойчивости. Это ещё один пункт в списке её личных задач, не имеющих очевидной цели, кроме достижения какого-то внутреннего рубежа, который она должна преодолеть.              Когда ей наконец удаётся добраться до ветки, на которую она нацеливалась, Гермиона перебирается по её поверхности, цепляется за неё изо всех сил и оглядывается.              Вид заставляет затаить дыхание. Гермиона не знает, сколько сидит там, лишённая слов, просто глядя вдаль, прежде чем окликает Драко:       — Поднимешься?              Он качает головой.              — Здесь потрясающий вид, Драко.              Его голос легко доносится до того места, где она сидит:              — Я знаю. Скажи мне, что ты видишь.              Гермиона снова смотрит вперёд.              Она говорит ему, что видит, как листья деревьев наверху темнеют и постепенно светлеют у основания. Гермиона рассказывает то, что однажды сказал ей отец застенчивости крон и о том, как отчётливо она наблюдает это сейчас своими глазами. Между кронами есть промежутки, где листья одного дерева тянутся к соседнему, но линия между ними остаётся плотной, так что ни одно не касается другого.              Гермиона говорит, что горы не все одинакового размера, и многие из них ниже той, что возвышается ровно посередине. Та покрыта снегом, и вершина отливает пурпурно-синим.              Далеко внизу она может видеть, как синева воды сливается с синевой неба. Сегодня нет облаков, говорит Гермиона, но небо не однородно по цвету, так что она различает, где оно начинается и как далеко тянется по обе стороны горизонта.              Вокруг неё птицы порхают с ветки на ветку — иногда целыми стаями, иногда по одиночке. Все они знают, куда летят, так что, возможно, им нет разницы, летят они в одиночестве или нет.              Гермиона смотрит вниз.              Глаза Драко мерцают, его взгляд прикован к ней, и проходит несколько секунд, прежде чем он отвечает.              — Расскажи мне ещё раз, — говорит он.              Он выглядит так, будто ему нужно запомнить это, нужно записать, чтобы никогда не забыть и вернуться к этому, когда потребуется напоминание, потому что мир стоит того, чтобы его знать, только если он познаётся её глазами.              И тогда Гермиона снова смотрит вдаль и повторяет всё заново.       

***

      Середина июля, снова.              Солнце, как второе пламя, вода тёплая на ощупь.              — Ты скучаешь по этому? — спрашивает она.              Её кожа прекрасного тёплого оттенка и усыпана веснушками после часов, проведённых на солнце, всё ещё блестит каплями океана после недавнего купания. Её мокрые кудри липнут к обнажённым плечам, спутанные и закрученные, словно ветви ивы.              Как мечта, думает Драко. Она — как мечта.              Ты скучаешь по этому?              Мелькающие огни и мираж представления, которое было для него целым миром.              Алмазная корона на его тяжёлой голове и сопровождающее её сияние.              Он ходил по коридорам того поместья так, будто имел там хоть какое-то право голоса. Роскошь никогда не тускнела для него, и он позаботился о том, чтобы все знали, что однажды это будет принадлежать ему.              Когда-то он был ребёнком, и потом это слишком быстро изменилось, но это не значит, что он никогда не смеялся в тех комнатах. Это не значит, что его мать не бегала за ним, когда его маленькие шаги гремели по мраморным полам, а его живот был полон неописуемой радости, потому что он знал — если он упадёт, она поймает его, его мама удержит его в любом случае.              Всё было таким блестящим и редким в своём приобретении. Как драгоценный камень, добытый из глубин земли.              И по мере того как годы проходили и Драко рос, становился выше, те же стены наблюдали, как он пил из колодца разврата, трахал девушек с именами, которые не считал нужным запоминать, и топил себя в богатстве всего, чем мог быть, имея такое имя, как его.              А потом те ночи проходили, и уже на следующий день, как подобает сыну аристократа, он надевал свою маску и ходил, раздавая любезности и пожимая руки жирным мужчинам и женщинам, которые смотрели на него так, будто могли слизнуть и проглотить его. Он делал и это тоже, не моргая.              Ты скучаешь по этому?              Только она могла задать ему такой откровенный вопрос и ожидать столь же честного ответа.              Скучаешь ли ты по тому времени, когда ты был ребёнком и думал, что мир и все люди в нём ждут, чтобы оказаться только в твоих руках?              Скучаешь ли ты по тому, как не замечал сил, растущих вокруг тебя, куда опаснее, чем ты мог когда-либо представить, потому что был опьянён восторгом от того, что всё это могло значить для тебя?              Тогда он был кем-то, против кого нужно было бороться, кого боялись, стоило ему появиться перед ними. Ему стоило лишь поднять палочку, и люди падали на землю, умоляя о пощаде.              Был один определяющий момент во время войны, когда Драко поймал себя на мысли, что его мысли выходят далеко его предполагаемой роли во тьме. Он представил себе, что его имя может означать нечто большее, чем они когда-либо считали его способным быть. Он почувствовал, как осознание этого ударило так ослепительно, что на секунду Драко парализовало от мысли: «Я хочу большего.»              В том тумане бредового озарения, когда он понял, что сила его слов может породить немыслимое и вызвать дисбаланс, который никто даже не осмеливался задумать, Драко увидел себя восходящим по рангам так легко, что стало ясно, какой могла бы быть его роль среди хаоса.              Нет, он не был хорошим человеком, и иногда он мог поклясться, что он вообще не человек.              Ты скучаешь по этому?              И всё же.              Он был никем, если не принадлежал ей.              И он не знает, означают ли его воспоминания то, что он скучает, или как вообще провести ту грань, что отделила бы определяющее чувство от самого акта воспоминания, но Драко может помнить всё, потому что это выгравировано в его самой сущности, и сама суть этого складывается в его имя. Эти воспоминания не так просто сбросить с себя, как плащ, сколько бы новых миров он ни пересёк.              Но он также помнит, что в течение дня было узкое окно времени, когда солнце выравнивалось с луной, и каким-то невозможным образом оба светила сияли прямо в его камеру, оставляя на его лице и закованных руках золотисто-серебристый отблеск. В тот момент, когда не было ничего, кроме света, он думал только о ней.              Он также помнит, что прошлой ночью сидел с ней снаружи, на этом самом пляже, — и это воспоминание куда ярче и живее, чем любое другое, по которому можно скучать.              Рядом потрескивал костёр, посылая искры, словно фейерверки, в песок, а над ними были миллионы звёзд, настолько близких к земле, что он почти мог сорвать одну и вручить её ей.              Её глаза были закрыты, и она была обнажена под ним. Первое его прикосновение к её голой коже заставило её выпустить прерывистый вдох, который он почувствовал от её живота и вверх, до самой верхушки её груди.              Этот звук оживил его.              Её живот опал под его ладонью, а затем он провёл пальцами по каждому ребру, делая вид, что они не выступают острее, чем несколько месяцев назад. Его ладонь скользнула между её грудью, затем поднялась выше — туда, где лежал её деревянный кулон, прежде чем прижаться к её коже, охватывая ключицы и основание шеи.              Ей было холодно, ей всегда было так холодно, но каким-то образом вокруг них было тепло. Он не знал, исходило ли это тепло от огня рядом или от пламени его собственного желания, но оно окутывало их, словно кокон.              Когда она открыла глаза, они были чёрными. Его рука почти не оказывала давления, но медленно, очень медленно Гермиона потянулась к его ладони, так что та легла идеально, охватывая её шею.              Что ты думаешь обо мне сейчас?              Он чувствовал, как её грудь поднимается и опускается, и когда его язык скользнул по её соску, она задрожала.              Он был жадным — он хотел всю её, только для себя.              Это место, где его рука лежит так идеально над её сердцем, здесь, на выемке грудины, где она издала тот звук, когда он впервые поцеловал её, — он хотел, чтобы всё это было только для него.              И Драко подумал, что, возможно, он уже обладал ею во всех смыслах, что имеют значение. Он знал каждый шрам на её теле, каждое созвездие, которое мог начертить от одного к другому. Он знал, как мурашки расползаются по её коже, когда его губы нависают над ней, и как напрягаются мышцы её бёдер, когда он прижимается к ним.              Он помнил, что чувствовал к ней что-то, и смертное слово для этого было «любовь», но оно казалось слишком маленьким перед лицом той трансцендентности, что он ощущал.              Драко качает головой в ответ на её вопрос, его взгляд — как лезвие.              Часто рядом с ней он теряет дар речи, и он ненавидит то, что она знает скрытые вещи, которые он сам никогда не произнесёт вслух. Он не доверяет ей, и не согласен принимать то, что она просит его принять. И иногда его потрясает собственная ярость, кипящая в его жилах, когда он думает обо всём, что произошло, и об обещаниях, которые она дала ему. Он смотрит на неё и знает, что однажды уже простил её за то, что она ушла, но вряд ли найдёт в себе достаточно порядочности сделать это снова. Он не терпеливый человек, никогда таким не был, и потому у него нет иного выбора, кроме как обеспечить, чтобы такой вариант больше никогда не стал возможным.              Он отпустил птиц однажды, но не сможет сделать это снова.              И она это тоже знает.              Так же, как знает, каким хитрым способом она удерживает его в своей ладони — как ту самую золотую птицу, которую он держал когда-то. Жестокость в том, что она знает: он предпочёл бы быть связанным ею, и всё же она распахивает для него дверцу клетки настежь.              — Грейнджер, — говорит он.              Он пытается сделать голос тверже, чтобы скрыть, что она потрясла его до глубины души.              С грацией сфинкса она поворачивает голову в его сторону.              Драко чувствует, как шум океана перекликается с бунтом в его мыслях.              Он обводил контуры этого лица уверенной рукой. Вниз по изгибу её носа, как по холму, затем в маленькое пространство, где её губы встречаются с подбородком. Снова вверх, по изогнутой линии её челюсти и вдоль виска, затем легко касаясь её бровей и переплетений её ресниц.              Её кожа была солёной во рту.              Лёгкие Драко не могут раскрыться под тяжестью следующих слов.              — Я не скучаю по тебе, Грейнджер.              Я не пролью из-за тебя ни одной слезы, хочет он добавить. Я не буду плакать из-за тебя. Это будет твоим наказанием, если ты уйдёшь.              Гермиона закрывает глаза и запрокидывает голову назад, впитывая солнечный свет. Её волосы под порывами горячего ветра каскадами падают вдоль позвоночника.              Драко смотрит на это с чистым вызовом, наблюдая, как её губы в форме сердца изгибаются в лёгкой улыбке.              — Ты будешь, — говорит она.              И тогда Драко отворачивается от неё и тоже поднимает лицо к солнцу. Он смотрит и смотрит прямо в огонь, пока глаза больше не могут этого выносить, а затем и ещё дольше.              Она была воплощением всего недосягаемого, к чему он тянулся.              Драко никогда не забудет вкус Гермионы на своём языке.       

***

      — Узоры на перьях меняются ближе к её лапкам. Видишь, как здесь они сияют почти радужными оттенками зелёного и синего, а на верхушке в основном только фиолетовыми?              — Хм.              — Но вот прямо здесь, — она указывает на горло птицы, — они чёрные. Часть фиолетового исчезает, и они кажутся почти синими.              Гермиона проводит нежным пальцем по гладкому клюву птицы. Птица взъерошивает перья от этого жеста.              Драко, положив подбородок на плечо Гермионы, рассматривает птицу в её руках. Он один раз кивает и возвращается к своему блокноту для зарисовок у себя на коленях.              Птица щебечет пронзительно и высоко, устраиваясь поудобнее в руке Гермионы и поклёвывая крошки, которые та подносит к её клюву.              — Что это за птица, напомни?              Гермиона бросает взгляд на раскрытую книгу у своих ног, чтобы убедиться.              — Пурпурная ласточка. Progne subis.              Глаза Драко мельком скользят к птице, его взгляд задерживается на крыле, прежде чем снова вернуться к блокноту. Его пальцы продолжают ловко работать над рисунком, добавляя детали, которые для Гермионы остаются незамеченными.              В их спальне лежат стопки таких же его набросков, рядом с некоторыми из его текущих незавершённых картин. Это была идея Гермионы — начать коллекцию разных существ, которых они находят вокруг своего дома, после того как она обнаружила, что гнёзда цапель находятся не так уж далеко от гнёзд сов. Исследование тех птиц привело к лягушкам и рыбам возле ручья, протекающего дальше, у подножья гор. Они провели так много дней, исследуя местность и встречая новых животных, что стало почти необходимым запоминать их каким-то образом. Недавно они начали исследовать и растения тоже, хотя различать их гораздо сложнее, поскольку в лесу их слишком много.              Гермиона провела часы за исследованиями, покупая книги о разных видах, а затем локализуя животных в их местности. Гермиона пишет абзацы о них, добавляя свои собственные мысли из наблюдений, когда ей кажется, что какой-то информации не хватает. А потом объединяет их с набросками Драко и складывает всё это в нечто вроде атласа.              Книга их дома.              — Хочешь подержать её?              Она всегда спрашивает, и он всегда говорит нет.              Когда он отвечает так же и сейчас, Гермиона прижимает птицу к своей щеке.              — Тогда я могу её отпустить?              Драко снова кивает, глаза всё так же глубоко сосредоточены на его работе. Его зубы кусают уголок верхней губы.              Пока Гермиона занимается идентификацией и классификацией, именно ручная работа Драко по-настоящему сияет в рукописях. Смотреть, как Драко погружается в свой внутренний мир, где всё его внимание сосредоточено на бумаге перед ним, а рука создаёт такую тонкую, изящную работу, поразительно реалистичную, — это совершенно неземное зрелище. В своих картинах Драко использует широкие мазки и создаёт нечто грандиозное, но здесь, в его набросках, всё настолько точное и мелкое, что это оставляет его спокойным и устойчивым, как лодка в воде, прикреплённая якорем ко дну океана.              Много раз Гермиону охватывало благоговейное восхищение, когда она наблюдала, как сознание Драко вступает в созданный им самим мир — спокойный и отрешённый от любых забот и обязательств физического мира. То же самое происходит и с ней, когда она пишет, и она понимает, что это счастье — разделять что-то столь уникальное, их личный момент покоя, и при этом быть рядом друг с другом.              Гермиона шепчет птице:              — Спасибо.              А затем она раскрывает ладони, и птица взмахивает крыльями всего один раз, прежде чем оттолкнуться и улететь, присоединяясь к другой, ожидающей на ветке.              Гермиона опускает голову на плечо Драко и молча наблюдает, как он заканчивает набросок.              У этих коллекций нет никакой цели, и, скорее всего, их никто никогда не увидит, кроме Драко и Гермионы, но в эти редкие моменты, когда они сидят рядом здесь, среди деревьев и жизни, которой нет дела до того, кто они, — всё приобретает значение.              Достаточно того, что они были здесь и увидели мир во всей той красоте, которую он мог предложить.       

***

      Гермиона понимает это ещё до того, как он замечает, хотя Драко осознаёт, что что-то не так, гораздо быстрее, чем она ожидала.              Часовая прогулка туда и обратно до школы начала сказываться на ней — и физически, и морально.              Сначала всё началось почти незаметно. Ноги у неё начинали болеть, когда она возвращалась домой, и Гермиона списывала это на то, что целый день стояла на ногах, преподавая.              Потом это переросло в головокружение, которое она чувствовала каждое утро, когда вставала с кровати, и ей приходилось хвататься за стену, чтобы не потерять равновесие и не упасть, но Гермиона убеждала себя, что это побочный эффект от её зелий.              Однажды утром Драко заметил это, когда Гермиона остановилась в полушаге по дороге в школу. Она потянулась рукой к голове и слегка покачнулась, что было бы едва заметно, если бы только Драко не наблюдал за ней как проклятый ястреб.              Он настоял, чтобы они развернулись и пошли домой, но Гермиона сразу отказалась, сказав, что у учеников в ближайшие недели итоговая аттестация и им нужна её помощь. Первый раз он это пропустил, но во второй раз Драко не стал сдерживаться.              — Это действительно снова происходит? — спросил он с недоверием. — Ты опять собираешься пожертвовать собой ради других людей, когда тебя явно убивает даже прогулка…              — Меня не убивает то, что я там нахожусь, — сказала Гермиона, чувствуя себя довольно отчаянно. Словно если сказать громче, то это станет правдой. — Я просто немного устала…              — Не пытайся это приуменьшать, Грейнджер, — прорычал Драко. — Не смей, чёрт возьми, делать это при мне. Назови вещи своими именами, а потом придумай план, если хочешь спорить со мной.              Гермиона метнула в него сердитый взгляд. Драко никогда не поймёт, и она знала, что это не его вина, а скорее сбой её собственного сердца. Было мало вещей в жизни, которые Гермиона могла взрастить собственными руками, и у всего, что она когда-либо отпускала, оставались следы когтей, и это не стало бы исключением.              Грудь Драко тяжело вздымалась, пока он ждал, что она бросит ему что-нибудь в ответ. Гермиона быстро перебирала в мыслях план, причину или оправдание, но затем уступила, когда стало ясно, что он куда лучше физически и морально подготовлен к спору, чем она.              — Я пойду на компромисс, — сказала она. — Я сяду и буду преподавать сидя.              — Можно я скажу, что я думаю?              — Я знаю, что ты думаешь.              — Я думаю, тебе стоит прекратить совсем.              — Ты знаешь, что это не вариант, — огрызнулась Гермиона с упрямой ноткой в голосе, и Драко понял, что он ничего не может сказать, пока она не поймёт это сама.              Тем не менее, через пару дней они снова поссорились после носового кровотечения. Ссора закончилась тем, что Драко сказал, что не собирается провожать Гермиону до школы, если она будет так же упрямо настаивать на том, чтобы идти туда, и Гермиона бросила ему вызов, чтобы он остался.              В конце концов, несмотря на то, что он сказал, Драко не позволил ей идти одной.              Гермиона шла в тишине целый час, шагая по неровной тропе, отвернувшись от Драко. Она ощущала его взгляд на себе всё это время, а его молчание было тяжестью, прижатой к её груди.              Гермиона не собирается первой уступать, но его непоколебимость затрудняет эту задачу. Когда они доходят до школы, Гермиона проходит мимо него, решив, что он не собирается целовать её на прощание, как делает обычно. Она уже поднимается к дверям здания, когда чувствует, как его рука ловит её за запястье, останавливая.              Драко разворачивает её к себе, и она позволяет ему.              Гермиона гневно смотрит на него, и Драко отвечает ей той же яростью.              Он ждёт, что она возразит, и пространство между ними потрескивает от злости и неразрешённого напряжения. Но когда Гермиона молчит, Драко быстро преодолевает расстояние.              Гермиона ожидает, что поцелуй будет жёстким и холодным, но он оказывается совсем не таким.              Он глубокий и чувственный, кульминация всех невысказанных слов злости, упрямства и боли непринятия, оставляющий её щёки впалыми, когда Драко притягивает её к себе сильнее за талию.              В любую секунду у неё есть достаточно контроля, чтобы остановить это, но напор его прикосновения — то, чему Гермиона оказывается не в силах воспрепятствовать.              Поцелуй отнюдь не целомудренный, но Гермиона не может заставить себя волноваться о том, смотрит ли кто-то из учеников. Прервать поцелуй означало бы уступить — и она никогда не признается в этом, но она жаждала его прикосновений всё утро.              Его бёдра прижимают её к двери, и она подсознательно тянется навстречу ему, чувствуя его рычание у себя в груди. Его язык скользит между её губами, застигнув её врасплох, и она отвечает, впиваясь пальцами в короткие пряди его волос на затылке. Гермиона тянет за корни, и Драко задыхается, не пропуская ни секунды, чтобы зажать её нижнюю губу между своими зубами.              Драко отстраняется первым, и судя по выражению его лица, он всё ещё в ярости из-за неё. А Гермиона пытается показать, что её чувства тоже не изменились, но всё, на чём она может сосредоточиться — это держаться за дверь позади себя, чтобы устоять, пока её сердце пытается замедлиться после эйфории от его поцелуя.              Теперь всё, что остаётся между ними, — это звуки их прерывистого дыхания.              Драко всматривается в её лицо, его губы приоткрываются, будто он собирается что-то сказать, чтобы разрядить эту напряжённую ситуацию, но резко отворачивается, по-видимому, передумав. Гермиона смотрит, как он уходит.              Когда он приходит забрать её из школы, его лицо похоже на чистый пергамент. Он молчит, идя рядом с ней, и Гермионе приходится ускоряться, чтобы идти впереди него.              Оба делают вид, что всё ещё не потрясены утренним поцелуем.              Проходят два дня, и, зайдя в тупик, Гермиона не говорит ничего, кроме нескольких необходимых слов, и Драко делает так же. Они ложатся спать и каким-то образом оказываются в объятиях друг друга — ночь, по-видимому, нейтральная территория, — а утром просыпаются и снова гневно смотрят друг на друга.              Так продолжается до третьего дня.              Гермиона занимается садом, когда её внезапно накрывает волна всепоглощающей усталости. Каким-то образом ей удаётся подняться с земли, где она сажала семена подсолнуха, и добрести до ступенек под верандой.              Тогда Гермиона видит это — проблеск ясности относительно своих будущих дней. Видит, как она постепенно замедляется, а затем внезапно её сердце начинается биться только через каждый второй вдох. Жизнь размывается во что-то неузнаваемое, как и она сама, оставляя её всегда с протянутой рукой и пальцами, которые не могут дотянуться до того, что делает её жизнь стоящей того, чтобы остаться.              Драко никогда не показывает этого явно, но Гермиона знает: когда в доме становится слишком тихо, он выходит оттуда, где бы не находился, и начинает её искать.              Драко находит её сидящей на ступеньке на заднем дворе с головой, прислонённой к дверному косяку. Её глаза закрыты, а руки и ногти испачканы землёй, лежа безжизненно у неё на коленях.              Драко стоит и смотрит на неё. Ждёт, пока её плечи поднимутся и опустятся при дыхании, ждёт дрожания за закрытыми веками. Драко стоит и не перестаёт смотреть.              Но Гермиона слишком неподвижна для его спокойствия.              Он двигается.              Гермиона чувствует, как рука отводит прядь волос от её виска. Слышит его голос, будто из полудрёмы — тихий и успокаивающий.              — Грейнджер, — слышит она. — Открой глаза.              Это первые слова, которые Драко сказал ей за весь день, и он пытается не выдать в голосе страха, но когда сглатывает, Гермиона слышит, как щёлкает его горло.              — Грейнджер, я нашёл птичье гнездо, которое ты искала на прошлой неделе, — говорит Драко. — Я думаю… я думаю, ты была права, и мать действительно перенесла гнездо на другое дерево после того, как оно упало. Но это голуби, Грейнджер, я был прав насчёт этого. Открой глаза, и тогда я покажу тебе птиц, Грейнджер.              Когда Гермиона не отвечает, она слышит, как Драко выдыхает один дрожащий вдох. Единственный знак, который он когда-либо позволит себе проявить к ней.              — Грейнджер, пожалуйста. — Буря всё ещё слишком белая, сон слишком тяжёлый, чтобы выбраться из него. — Я просто… я просто хочу, чтобы ты знала, что ты была права, ладно? Ты была права с самого начала, и я просто очень люблю тебя, хорошо? Я искал тебя всю свою жизнь. Ты делаешь меня храбрым, — голос Драко ломается, — но я не могу делать это без тебя. Пожалуйста, Грейнджер, не заставляй меня делать это без тебя.              Она хочет сказать: «Да, конечно. Всё, что угодно, для тебя, Драко.»              Она хочет сказать: «Я тоже люблю тебя, Драко. Я очень стараюсь сдержать своё обещание тебе.»              Его губы касаются её ресниц.              — Ты можешь делать всё, что хочешь, ладно? Ты можешь преподавать, можешь гулять каждый день, и я больше ни слова об этом не скажу. Обещаю, ничего не скажу. Но сейчас тебе пора открыть глаза.              Усилие, которое требуется, ужасно велико, но Гермиона медленно моргает, поднимая взгляд к нему. Её зрение рябит, и, хотя она может различить лишь очертания его лица прямо перед собой, Гермиона не может разобрать выражения на его лице.              Но она слышит захлёбывающийся звук у него где-то в горле.              Гермиона пытается сказать ему обо всём, что чувствует к нему тоже, но её мысли слишком медленные, а язык не знает, как успеть за ними, поэтому она не говорит ничего.              Гермиона позволяет ему отвести её обратно в дом. Они больше не говорят об этом.              Но в тот понедельник, вернувшись, Гермиона наконец понимает, о чём Драко говорил ей всё это время.              Она стоит перед классом, полным детей, посреди урока, когда вдруг стены начинают вращаться вокруг неё. Она хватается за стол рядом и дважды моргает, ожидая, когда мир перестанет наклоняться вокруг своей оси.              Кто-то неуверенно зовёт её по имени, и Гермиона делает несколько коротких, частых вдохов через нос, пытаясь сориентироваться. Когда она поднимает взгляд на встревоженные лица, Гермиона пытается успокоить их улыбкой, но её губы не двигаются, а руки опускаются вниз, тяжёлые, как смола.              Темнота плывёт перед глазами, и у Гермионы есть две секунды, чтобы ахнуть, прежде чем её колени подгибаются и пол стремительно приближается к ней.              Гермиона просыпается дома, с Драко, стоящим у изножья кровати.              Она не может вспомнить, как оказалась здесь или сколько часов прошло, знает только, что за окном темно, а Драко недоволен.              Позже Драко расскажет ей, что находился в нескольких метрах от школы, когда увидел учеников, выбегающих из парадной двери, размахивающих руками в отчаянии и кричащих ему, чтобы он поторопился. Он не думал, а просто рванул вперёд, растоптав букет цветов, и нашёл её, лежащую на полу без сознания.              Он скажет ей, что некоторые из младших детей плакали даже после того, как глаза Гермионы дрогнули и открылись.              Но сейчас Драко молчит, его лицо пустое, чтобы его эмоции не омрачили её собственные, хотя Гермиона знает, что поражение, которое он не может скрыть в глазах, истинно и оправданно. А Драко знает, что ей не нужно произносить это вслух, чтобы решение было принято и утверждено.              Гермиона поворачивается на бок и сворачивается в комок. Слёз, чтобы плакать, нет, но сердце всё равно разбито. Разбито, потому что этот момент всё равно бы настал, сколько бы она ни отрицала. Больно, потому что всё произошло слишком быстро, чтобы она могла попытаться остановить это, хотя чудом было уже то, что всё длилось так долго.              Она лежит неподвижно, глядя в никуда. Драко не отходит далеко от неё — вероятно, потому что он знает: сейчас нет ничего, что он мог бы сделать, чтобы утешить её.              Ничто не может стереть мучительный факт, что сколько бы ты ни терял, ты никогда к этому не привыкаешь и всегда забываешь о неминуемой, неоспоримой угрозе потерять ещё больше. Ничто не вечно, и хотя они снова и снова усваивали этот урок, об этом было слишком легко забыть в их безмятежной, туманной радости.              Гермиона так и не смогла попрощаться с детьми, но они бы всё равно забыли её, и осознание этого разбивает её сердце вдребезги.       

***

      Из лаборатории раздаётся грохот, за которым следует громкое рычание, которое ни с чем нельзя спутать, и Гермиона роняет книгу из рук. Она бежит так быстро, как только может, хотя её шаг в последнее время стал медленнее, и уже у двери слышит ещё один звук разбившегося стекла.              Она врывается внутрь.              Драко бросает в стену стеклянный предмет, который оказывается пустой пробиркой. Она разлетается на миллион осколков по полу.              Его рука тянется взять ещё одну, и Гермиона говорит:              — Драко.              Он замирает, но не оборачивается. Его плечи тяжело вздымаются, спина напряжена от ярости, как камень.              Гермиона нерешительно делает шаг в лабораторию и оглядывается.              Это катастрофический беспорядок. Опрокинутые котлы и стеклянные трубки, пергаментные листы с неразборчивыми каракулями на всех возможных поверхностях. Ряды и ряды колб с кровью Гермионы.              Она бывала здесь с ним много раз, но сейчас в воздухе витает ощущение поражения, похожее на напряжение перед тем, когда стоишь на краю обрыва и вот-вот шагнёшь в пустоту, — и это вызывает у неё тревогу.              Это должно было случиться. Тот момент, когда натянутая до предела нить наконец рвётся, и Драко понимает, насколько бесполезными были все попытки. Никто не может выдерживать повторение одних и тех же действий снова и снова, не получая ощутимых результатов — даже Драко, который, по мнению Гермионы, был воплощением терпения.              Это должно было случиться. Гермиона просто ненавидит, что его сердце теперь будет разбито.              — Драко…              Драко хватает пробирку и со всей силы швыряет его в стену. Она взрывается и осыпается на пол дождём осколков.              Гермиона вздрагивает, но ничего не говорит.              Между ними наступает долгая тишина, пока Драко тихим голосом не говорит:              — Прости.              Он звучит вымотанным. Не нужно уточнять, за что он извиняется.              — Всё будет хорошо, Драко, — отвечает Гермиона, и слова получаются пустыми и чёрствыми — они ничего не значат.              Драко лишь качает головой. Кровь капает на пол с его правой руки, но он, кажется, этого не замечает.              Осторожно обходя осколки, Гермиона подходит и берёт его за руку. Она вынимает мелкие кусочки стекла, застрявшие в тонком порезе на его ладони.              — Всё нормально, — бормочет он, когда Гермиона достаёт палочку, чтобы залечить рану. — Это всего лишь кровь. У меня её достаточно.              — Да, что ж, — легко говорит она, проводя палочкой над его рукой, — твоя кровь за мою.              Она чувствует, как Драко напрягается.              Гермиона бросает на него взгляд. Она не имела в виду ничего особенного.              Но глаза Драко широко раскрыты, на лице — тревога, будто она только что сказала нечто сокрушительное.              — Что случилось? — спрашивает она, касаясь его локтя. — Драко.              — Что ты только что сказала?              Гермиона хмурятся.              — Что… случилось?              Драко качает головой.              — Нет, перед этим.              Гермиона хмурится сильнее, пытаясь вспомнить.              — Твоя кровь за мою?              Складка на его лбу внезапно разглаживается, и черты Драко проясняются, словно его мозг очистился. Он снова качает головой, всё ещё потрясённо, будто не верит, что раньше не подумал об этом.              — Я что-то сказала? — спрашивает Гермиона, наблюдая за ним в замешательстве, пока Драко взмахивает палочкой, и разбитое стекло становится целым.              Драко не отвечает ей напрямую, а бормочет под нос какие-то вещи, которых она не понимает. Гермиона остаётся ещё всего на пару минут, но, когда становится ясно, что Драко снова ушёл в свои размышления, она разворачивается, чтобы уйти.              Её останавливает Драко.              — Мне нужна твоя помощь.              Гермиона отступает.              — Драко, я не могу.              Одна мысль о том, что ей придётся сделать шаг в неизвестность, сводит её с ума, и это станет последней каплей.              Гермиона знает с абсолютной уверенностью, что это станет центром её жизни, поглотив её в глубины тех окопов, что приходят вместе с попытками найти ответ. Она видела, насколько сильно это захватило жизнь Драко и может признать, что он куда более точен в том, как расходует свой ум. А если Гермиона подключится, то для неё это будет в десять раз сильнее, только без той контролируемой сдержанности, которая есть у него. И у Гермионы нет сил столкнуться с этим чудовищем только для того, чтобы быть раздавленной тем же самым выводом, к которому он пришёл сегодня. Она не может представить ничего хуже, о чём можно было бы беспокоиться в остатке своей жизни.              — Я знаю, — быстро говорит Драко, возможно, лучше всех понимая её нерешительность. Он уже давно блуждает в этих окопах. — Я знаю, о чём ты думаешь, Грейнджер. Но у меня есть идея, и мне просто нужно обсудить её с кем-то всего один раз, чтобы сгладить технические детали, и потом я тебя отпущу, хорошо? Всего один раз, и больше никогда, обещаю.              Это тонкая грань, по которой она должна идти. Возможно, Гермиона не сможет вернуться с целым разумом.              Но это Драко. И он смотрит на неё так, будто она — клятва, ради которой он отдаст свою жизнь, и Гермиона любила его достаточно, чтобы сделать то же самое.              Гермиона снова оглядывает комнату. Впитывает знакомый беспорядок, который всегда сопровождает разбор вопроса на части и возвращение к самым основам, чтобы найти ответ.              Тихий голос в глубине сознания, не замолкающий уже многие годы, шепчет: «Я не хочу умирать.»              Гермиона поворачивается к Драко. Он смотрит на неё внимательно, ожидая её ответа, его взгляд вновь стал таким же острым, каким был до того, как нить оборвалась. Гермиона знает, что, если она скажет «нет», он не будет давить. Гермиона также знает, что он не собирается сдаваться.              Гермиона кивает.              Она стирает из своего разума всю неуверенность, когда наклоняется над его рукой, рассматривая вычисления и различные составы, которые он вывел на основе её образцов крови.              Когда Драко задаёт ей вопрос, Гермиона действительно думает, а затем даёт ему ответ.       

***

      Девочку втягивают в войну, и её заставляют сражаться.              Девочку поражает проклятие, и бой превращается в битву, которая будет продолжаться ещё много, много лет.              Девочка попытается выиграть эту битву, но она станет войной, и девочка забудет, на чьей стороне находится.              Это избитая история, которую она проживала много раз, и Гермиона хочет услышать новую.              Драко помогает Гермионе выбраться из воды, пока она бессильно борется с волнами. Вес воды, стекающей с её спины обратно в океан, в последнее время кажется тяжелее. Гермионе приходится с трудом пробираться сквозь пенистый прибой, хвататься за Драко обеими руками, и только с его поддержкой она способна выбраться наружу.              К тому времени, спустя всего несколько минут плавания, Гермиона слишком измождена, чтобы делать что-либо ещё, кроме как позволить течению уносить её. Сочетание солнечного тепла и сонливости океана оставляет её зависшей между состоянием «здесь» и «где-то очень далеко отсюда».              Ей не нужно говорить ничего вслух — Драко и так всё знает.              Гермиона чувствует руку Драко под коленями и другую — на плечах, когда он приподнимает её над землёй. Гермиона откидывает голову назад и смотрит на белые, как сладкая вата, облака, разбросанные по бледно-голубой полосе неба.              — Расскажешь мне историю? — спрашивает она, щурясь, пока одно из облаков не превращается в овцу.              Краем глаза она видит, как Драко резко качает головой в знак отказа.              — Я не могу.              Гермиона знает и понимает. Она прижимается головой к его груди.              — Мужество, Драко. Мужество.              Она не знает, как долго Драко несёт её; ощущать своё тело в пространстве становится трудно, когда такое происходит. Но она держит взгляд направленным в небо и считает облака, проплывающие мимо, чтобы понять, какое расстояние они прошли. Вернувшись в дом, Драко аккуратно укладывает её на кровать, и у Гермионы хватает ясности в голове, чтобы остановить его всего одним словом.              — Драко.              Она произносит его имя так, как не произносил его никто прежде, и Драко знает, что он больше не может ей отказать. Он сломлен, разбит и снова собран в тот сумбурный, противоречивый узор, каким он всегда был, но она всё равно любит его, и теперь она произносит его имя и тем самым называет своим навсегда.              — Драко, — говорит она. — Расскажи мне историю.              Драко садится на край кровати и смотрит на стену перед собой, его взгляд расфокусирован и ничего не видит. Он чувствует, как Гермиона берёт его за руку, и делает вид, будто это не оставляет трещину на его сердце.              Его голос далеко не такой сильный, каким он хотел бы его сделать, но он продолжает, потому что она ждёт.              — Однажды была одна девочка, — начинает Драко, вдыхая через нос. — И однажды был один мальчик.              — Мальчик? Какой мальчик?              — Глупый мальчик, — тут же отвечает Драко.              — Влюблённый мальчик, — мягко поправляет Гермиона.              Драко опускает глаза на их сцепленные руки и сжимает зубы, с трудом сдерживая боль. Он моргает и моргает, пока жжение в глазах не стихает.              — Это моя история, Грейнджер.              — Хорошо, Драко, — говорит она и кладёт голову на его руку. — Начни с самого начала.              И Драко рассказывает ей историю.              О мальчике, над которым смеялись боги, и о девочке, которая бросила вызов судьбе.              Девочка сияла ярко, а мальчик научился щуриться в темноте. Когда они встретились снова спустя много-много лет, девочка думала, что увидела в нём что-то ещё, но мальчик знал правду о том, чем всё в итоге закончится. Возможно, он знал это всегда, и возможно, где-то глубоко внутри знала и она.              Мальчик делал вид, что не замечает её, а девочка делала вид, что ей всё равно. Но несмотря на это, стоило им обоим войти в комнату, они мгновенно искали друг друга взглядом, их глаза встречались, словно столкновение поездов. Они тут же отводили взгляд, и делали вид, что их шеи не горят алым.              Девочка задавала ему слишком много вопросов, и мальчик прикусывал язык, пока тот не начинал кровоточить.              Когда она спросила его о любимом цвете, мальчик солгал и сказал «зелёный», хотя хотел сказать «золотой».              Золотой — вот что он должен был сказать. Золотой, как цвет нитей, вплетённых в шарф, который она носила в первый раз, когда он увидел её на той железнодорожной платформе много лет назад.              Золотой, как цвет её кудрей, когда она бежала по коридорам их школы с руками, наполненными пергаментом и книгами, и он не мог перестать смотреть.              Золотой, как беспощадное солнце над её головой, когда она выходила в снег с улыбкой на губах, и золотой, как солнце, сияющее без передышки на её лице, когда она не смотрела в его сторону.              Золотой, как солнце, как солнце, как солнце…              Она — солнце.              И когда девочка поцеловала плечо мальчика в ту судьбоносную ночь, когда всё изменилось и больше ничего не болело, он подумал, что, может быть, он действительно сможет простить мир.

***

      Драко никогда прямо не показывал ей свою нерешительность или свой страх, и Гермиона не знала, делал он это ради неё или ради себя.              Он смотрел на неё так, будто у неё было два сердца — одно запасное, и оба били с одинаковой силой и интенсивностью.              Но по ночам, когда у него не хватало сил возводить свою крепость, Гермиона ловила те части его, которые он не мог скрыть. Он вслепую тянулся к ней в темноте, потерянный в кошмарах об Азкабане или о чём-то ещё.              — Грейнджер, — хрипел он, вырывая слова из глубин сна. Его тело резко дёргалось вверх, будто душу тянули наружу, и всё же он продолжал звать её по имени.              И в той же темноте Гермиона поворачивалась и касалась его лица. Она говорила:              — Здесь, Драко. Я всё ещё здесь.              Только эти слова позволяли его телу отпустить часть напряжения, и оно обмякало обратно на кровати, чтобы снова провалиться в сладкую безмятежность.              Утром Гермиона просыпалась с его головой, прижатой к её груди, прямо над её сердцем. Будто в порыве бессознательности он знал, что именно это ему и нужно.              Слушать каждый толчок её слабого, но упрямо бьющегося сердца, пока он не убедится, что они оба дожили до ещё одного утра.       

***

      Драко наклоняется и вонзает руки в песок под собой, хватая его пригоршнями. Когда он встаёт, он движется как тень, а затем застывает, как Адонис, стоящий перед диким кабаном. Единственное, что выдаёт в нём жизнь, — это шевеление его волос на ветру.              Гермиона наблюдает, как он поднимает кулаки с песком и раскрывает их над своей грудью, размазывая песок по передней части тела и позволяя мелким частицам подхватить себя ветром. Песок поднимается в воздух, прежде чем исчезнуть полностью, унесённый порывом.              Гермиона любит думать, что знает много вещей. Она знает, какое зелье сварить ребёнку, которого мучают кошмары, и знает также режимы спячки у взрывопотамов. Она знает, сколько времени потребуется, чтобы долететь до луны на Огненной Стреле и знает, что она любит Драко Малфоя, а он любит её.              Что же было такого с ними?              Они дышали огнём и горели друг для друга, так почему же этот мир до сих пор не обращён в пепел?              И Гермиона думает, что это потому, что они были вылеплены из одной и той же глины и вырезаны в одну и ту же форму обстоятельствами и последствиями прожитых ими жизней.              Что они жили одними и теми же непоколебимыми мечтами, которые были прекрасными. Конец того, кем они были, стал началом того, кем они могли быть. И когда они сбежали от своих жизней, они были достаточно глупы, чтобы забыть: от самих себя не убежишь. И потому у них не осталось выбора, кроме как слиться друг с другом так, что каждый поворот, чтобы отвернуться, становился поворотом, чтобы вернуться друг к другу.              Они были никем в тех смыслах, что имели значение для мира, и в то же время они были всем друг для друга.              Иногда Гермиона представляет себе, кем она была тогда и какой могла бы стать её жизнь, если бы она осталась.              Она — ребёнок в жёлтых резиновых сапожках, плещущийся в лужах, а потом — та же девочка, только чуть старше, читающая перед потрескивающим камином, с животом, полным сладостей, и сердцем, полным любви, потому что её родители танцуют в свете кухонной лампы.              Она думает о своих друзьях, о Гарри и Роне, о Джинни и Луне тоже, о людях, с которыми она провела большую часть своей жизни, и представляет, как бы она баловала их детей угощениями и подарками.              Сколько бы лет ни прошло, она не сможет перестать думать о них. Они — часть её, так же как она — часть их. И, вспоминая то, что было и что могло бы быть, Гермиона на мгновение ощущает печаль — ту, что составляет всё человеческое в ней. Но потом она перевернётся в постели, увидит изгиб плеча Драко, мягкое прикосновение его волос, и почувствует невероятную благодарность, которая затмевает любое другое чувство.              Он был добр к ней.              Драко сделал для неё так много хорошего — полностью преобразил её жизнь так, как она никогда не думала, что заслуживает.              Жизнь была такой, и такой же она остаётся, и всё это оказалось абсолютно прекрасным подарком. Каждый миг был подарком, который ей не нужно отдавать.              Гермиона наблюдает, как Драко ныряет в воду, и его голова исчезает под поверхностью, а затем она ложится на пляжное покрывало. Она расправляет руки по обе стороны и машет ими вверх и вниз, как ангел с крыльями. Она впивается пальцами в песок, хватает его пригоршнями, затем поднимает и размазывает по своей груди.              Она станет частью этой земли, здесь, где она научилась быть той девочкой с большими мечтами и желаниями. Она будет покоиться здесь вечно, и её корни проложат путь под его шагами.              Гермиона читала множество историй, охватывающих разные земли и языки, о самых разных видах любви. И она узнала, что любить кого-то — значит смотреть на него так ясно, чтобы увидеть всё уродливое, что он показывает миру, и всю красоту, которую он прячет внутри.              И Гермиона искала Драко везде и во всём. И так будет всегда.              — В горах, у океана, стоит дом, — шепчет Гермиона, закрывая глаза. Ранние лучи солнца озаряют её тело, оставляя волны насыщенного тепла. — И там есть мальчик, который ждёт девочку.              Они любили друг друга, и это не спасло мир. Но это сделало их маленький уголок в мире достаточно ярким, чтобы они могли видеть друг друга.              В конце концов, Драко и Гермиона увидели друг друга, и только это имеет значение.       

***

      Что ещё оставалось сказать, кроме того, что ткань пространства и времени искажалась вокруг них, и что всё казалось бесконечным и в то же время человечески конечным?              Каждый день казался редкостью, даже когда был обыденным.              Гермиона позировала для Драко, пока он писал её портрет, а затем вскоре засыпала, пока он читал книгу вслух. Они пили свежий мятный чай и гуляли по пляжу, иногда укутанные в пальто и шарфы, если было холодно, и следили за тем, чтобы не прошло ни одного дня, в который они бы не увидели закат. Они старели, у них появлялись мелкие морщинки на лице и уставали кости, но они смотрели друг на друга с благодарностью, что им вообще удалось зайти так далеко.              Да, жизнь была обычной, но именно мелочи делали её по-настоящему исключительной в тех смыслах, что действительно имели значение.              Гермиона, в длинном белом платье, босиком, сидит за завтраком и читает статью в газете. В её волосах — маленькие бутончики гардении, обвившие несколько свободных прядей. Миска очищенных апельсинов появляется рядом с её рукой, и она бормочет «спасибо», наклоняясь ближе к газете, так что её нос почти касается поверхности.              Драко мягко оттягивает её голову назад за палочку, воткнутую в волосы.              — Слишком близко, — шепчет он, и Гермиона послушно отклоняется, чтобы её глаза больше не напрягались при чтении. Делать это стало труднее, и Гермиона иногда ловит себя на том, что щурится и моргает несколько раз подряд, чтобы размытые слова слились в связные предложения.              В те дни, когда она физически может, Гермиона берёт Драко под руку, позволяя ему удерживать большую часть её веса, и идёт с ним к окраине города.              Сегодня мягкий весенний день, воздух озаряется солнцем, что принесло ясность после месяцев зимнего снега. Животные начали выходить из спячки, и птицы, которых Гермиона и Драко знают так хорошо, вернулись домой — их песни лёгкие и знакомые.              Сегодня перед городской церковью собралась толпа, и Гермиона ведёт Драко ближе, чтобы она могла увидеть.              Похоже, это свадебная процессия.              Молодая невеста в белом платье и с длинной фатой, украшенной узорами различных цветов, сияющая и с румяными щеками, спускается по ступеням церкви со своим женихом, который отражает ту же сияющую улыбку на её лице. Оба, несомненно, влюблённые и раскрасневшиеся от радости того, что стали единым целым — смеются, пока собравшаяся вокруг семья бросает лепестки роз, что падают волнами, а затем мягко кружатся на ветру.              Драко выглядит слегка растерянным от происходящего, и Гермиона понимает, что, возможно, это первая маггловская свадьба, которую он когда-либо видел. Она объясняет так подробно, как только может, указывая на девочек, разбрасывающих цветы, и на священника, выходящего позади пары, а затем наблюдает, задержав дыхание, как молодожёны поворачиваются друг к другу и целуются. Воздух взрывается восторженными криками, переполненными счастьем, и Гермиона удивляется, когда касается своих щёк и обнаруживает их мокрыми.              Смутившись, она быстро вытирает слёзы, прежде чем Драко успеет увидеть. Судя по тяжести его пытливого взгляда, Гермиона понимает, что она всё равно не успела.              Она дарит ему успокаивающую улыбку и затем стремительно уводит его прочь, прежде чем он успеет задать хоть один вопрос. Гермиона выдерживает ещё всего пятнадцать минут прогулки, прежде чем усталость берёт верх, и Драко отводит Гермиону домой.              Войдя в дом, Гермиона добирается лишь до красного замшевого дивана, прежде чем падает и тут же погружается в сон. Через час она просыпается, укрытая одеялом, а костяшки пальцев Драко ласково проводят по её щеке.              В последнее время Гермиона всё чаще начинает чувствовать сонливость и засыпать в случайные моменты дня. Она просила Драко будить её, пока её сон не стал слишком долгим и не сбил ей режим.              Гермиона приподнимается и зевает, сонно улыбаясь Драко, который сидит на корточках рядом. Её взгляд цепляется за окно, и она ахает:              — Уже темно? Драко, ты дал мне спать слишком долго!              — Ты выглядела так, будто спала крепко, — говорит он, поднимаясь. — Я как раз собирался перенести тебя наверх.              Гермиона трёт глаза.              — Не понимаю, почему я всё ещё такая уставшая.              — Ты слишком много ходила сегодня.              — Я хотела увидеть свадьбу. — Гермиона встаёт и потягивается. Она зевает второй раз. — Прости, что я потратила весь день впустую, Драко.              — Всё в порядке, — рассеянно отвечает он. — Мы можем лечь спать, если хочешь.              Гермиона благодарно кивает.              — Это звучит просто идеально.              Она выходит из гостиной и медленно поднимается по лестнице, когда слышит, как шаги Драко позади неё вдруг сбиваются. Гермиона останавливается и оборачивается.              На лице Драко странное выражение, он смотрит на неё снизу вверх, потерянный в своих мыслях.              — Что случилось? — мягко спрашивает она.              — Выходи за меня, Грейнджер.              Гермиона моргает.              Внезапно она полностью просыпается.              Как только слова слетают с его губ, Драко думает: «Да, конечно. Это правильно.»              А затем сразу же за этим следует: «Какого чёрта я не сделал этого раньше?»              Это имеет смысл и, по правде говоря, является единственным логичным шагом в последовательности их совместной жизни, и Драко хочет удариться головой о свою палочку от идиотизма — от того, сколько времени ему понадобилось, чтобы понять это. Он должен был сделать это много лет назад, возможно, с самого начала, когда впервые понял, что между ними происходит, и он знает, что его мама всё это время наверняка щёлкала языком в неодобрении, наблюдая за ним.              Но сердце Гермионы останавливается. Это слова, которые она никогда не ожидала услышать.              — Что? — выдыхает она.              Драко кивает, лёгкая улыбка появляется на его губах. Он никогда прежде не был настолько уверенным ни в чём в своей жизни.              — Выходи за меня, — говорит он, и улыбка растёт вместе с этими словами. — И будь моей навсегда.              — Я уже твоя.              — Навсегда, — настаивает он.              — И это тоже, — шепчет она. — Я твоя навсегда, Драко.              — Тогда позволь мне быть твоим, — говорит он, не задумываясь. — Позволь мне быть только твоим, Грейнджер.              И это кажется ему куда более правильным, чем то, о чём он просил прежде.              «Позволь мне быть твоим», — думает он лихорадочно. — «Пусть моё имя будет переплетено с твоим на этой земле и во всех вселенных над нами.»              Всё это время он наощупь блуждал в темноте, пытаясь создать её форму своими собственными руками. Он думал, что она идеально ложится на него, но истина всегда была в том, что это он был высечен вокруг неё.              Он существует в этом мире только затем, чтобы принадлежать ей.              Гермиона прикусывает нижнюю губу.              — Если это из-за того, что ты увидел у церкви… я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным…              Драко качает головой.              — Нет, Грейнджер. Это не из-за этого, хотя я и старый, чёртов идиот, потому что не понял всё намного раньше. Я хочу этого, потому что хочу тебя — до конца этой жизни и после тоже.              Драко подходит туда, где она стоит на лестнице, глаза его сияют.              — Я хочу тебя, — говорит он снова, на этот раз более решительно, — и хочу принадлежать только тебе, и хочу, чтобы это было так во всех возможных смыслах, чтобы никто никогда не смог отрицать, кому мы принадлежим.              Грудь болит, а сердце Гермионы переполнено столь сильными эмоциями, что она хватается за перила, чтобы не упасть.              Драко подходит ближе, так что они оказываются на одном уровне. Его кадык дёргается, выражение лица обнажённое и уязвимое, а эмоции — едва сдержанные, те, что он хранит только для неё.              — Я знаю, что не могу предложить тебе много, — говорит он. — И знаю, что ты, возможно, представляла себе это иначе. Здесь, посреди нигде, только ты и я. Но я здесь, и я стою перед тобой сейчас, Грейнджер. Я прошу тебя сделать меня своим навсегда.              Было бы ложью сказать, что Гермиона в детстве никогда не мечтала о свадьбе, где всё было бы подобрано точно под её вкус. Но когда Гермиона пытается вспомнить, чего именно она хотела много лет назад, всё становится размытым.              Конечно, в тех мечтах она была в мамином платье — том самом, что Гермиона увидела в девять лет, когда они перебирали вещи в шкафу, и сразу влюбилась в его узор. И конечно, она мечтала, что вокруг будут люди, которые её любят и желают ей счастья, а мужчина, за которого она выходит замуж, имел лицо, которое она не могла чётко представить, но точно знала: он тоже любит её — полностью и всепоглощающе.              Но некоторые мечты всё же меняются, и та девочка, мечтавшая об идеальной свадьбе, не знала, насколько разрушительной и одновременно прекрасной может быть жизнь.              Та девочка — всё ещё Гермиона, просто теперь она взрослая, и Гермиона не изменила бы в этом моменте абсолютно ничего.              Мальчик, который любит её.              Дом, который они создали вместе.              Посреди ниоткуда, только он и она.              Драко моргает дважды, его улыбка начинает гаснуть.              — Если только… если это не то, чего ты хочешь, тогда это не проблема…              — Да.              Драко замирает. Его губы приоткрываются.              Гермиона гораздо спокойнее, чем он ожидал.              Но для неё это тоже имеет смысл. Они практически уже живут как супружеская пара, так что ничего внешне даже не изменится. Они просыпаются вместе и засыпают вместе — что ещё может быть другим?              Ничего, это она знает.              Но спутник на всю её оставшуюся жизнь и механизмы физического мира, которые смогут засвидетельствовать это — всё это было за пределами её самых смелых мечтаний. Большая часть их жизней была управляемой чужими решениями, и даже когда им давали выбор, решения, которые они принимали, никогда не были тем, чего они на самом деле хотели, ведь они были обусловлены обстоятельствами, которые им никогда не принадлежали.              Но теперь они могут выбирать друг друга — любым и каждым способом.              И это будет чем-то, что принадлежит только им, независимо от их крови, независимо от их имён.              Это будет так, потому что оно будет написано — ими, для них.              — Да, Драко, — говорит она, нежно удерживая его лицо между ладонями. — Конечно, я выйду за тебя.              Драко выдыхает — с облегчением, понимает она внезапно. А затем, вдруг смутившись, виновато произносит:              — Я ещё ничего не успел подготовить. Просто… просто дай мне один день, Грейнджер, и я обещаю, что всё сделаю хорошо, именно так, как ты…              Гермиона поворачивает его голову к себе.              — Я хочу выйти за тебя сейчас, Драко. Мы можем сделать это здесь.              Он выглядит неуверенным.              — Сейчас? Вот так?              — Именно так.              Драко улыбается.              — Ладно.              У Гермионы переворачивается всё внутри от того, как ярко освещается его лицо. Она улыбается.              — Ладно.              — Хорошо, — бормочет он себе под нос, в его голове что-то бешено работает. — Я никогда этого раньше не делал.              — Это облегчение, — дразнит Гермиона.              — Мама должна была рассказать мне, — говорит он, проводя рукой по волосам. Они снова отросли, и Гермиона делает себе мысленную пометку подстричь их. — Она говорила, что у Малфоев есть определённые обычаи, которые, конечно, к нам вообще не относятся. Но я должен был узнать о браке, когда мне исполнилось шестнадцать, а этого так и не произошло, но магглы… ты говорила, что они записывают свои клятвы, верно?              Было бы мило наблюдать, как Драко нервничает по этому поводу, если бы Гермиона не знала, насколько серьёзно он относится к тому, чтобы для неё всё было идеально.              — Да, Драко, но нам совсем не обязательно…              Гермиона обрывает фразу, потому что Драко убегает.              — Бумага, — слышит она, как он бормочет, крутясь по кухне и гостиной. — Где, чёрт возьми, в этом доме бумага?              Драко в итоге хватает ближайшую книгу из многих, разбросанных на столе, и ручку, найденную в ящике, после чего возвращается туда, где Гермиона всё ещё стоит на лестнице.              Он раскрывает книгу и перелистывает к первой чистой странице в начале. Он начинает писать.              — Драко, — смеётся Гермиона, ошеломлённая, — что ты делаешь?              — Пишу тебе свои клятвы.              Гермиона чувствует, как кровь приливает к голове.              Драко садится на ступеньку, на которой стоит она, и Гермиона опускается рядом. Их колени соприкасаются, и Гермиона чувствует это прямо сердцем.              Пока он яростно пишет, Гермиона изучает лицо Драко, которое теперь знает лучше, чем своё собственное. Он стал шире за эти годы, тело стало более мускулистым от работы по дому. Он всегда был красив, с резкой линией подбородка и длинным носом, но с возрастом его черты стали изящнее, как будто созрели. Он всегда был самоуверенным, но теперь кажется, что он наконец догнал самого себя, и все части его личности сложились, как детали головоломки.              Но он по-прежнему её Драко, и Гермиона не может не чувствовать восторга от того, что этот Драко принадлежит ей. Никто другой не получит привилегии видеть эту его версию.              Гермиона наклоняет голову, чтобы посмотреть в книгу, её волосы едва касаются его головы.              — И какие же именно это клятвы? — спрашивает она.              В доме внезапно становится так тихо, что Гермионе кажется, будто она слышит его сердцебиение вместе со своим, бьющимся за рёбрами. Даже океан снаружи притих, словно позволяя этому мгновению принадлежать только им, и его масштаб был почти космическим.              — Любить тебя, несмотря на твоё бесконечное тяжёлое дыхание.              Головокружение заставляет ожить её кончики пальцев. Она чувствует себя одновременно пятнадцатилетней и пятидесятилетней — мудрой от того, что увидела и пережила мир, и юной, как школьница, с которой впервые поздоровался тот, кто ей нравится.              — А я — тебя, несмотря на твой храп.              Ожидаемо он говорит:              — Я не храплю.              Драко разворачивает книгу к Гермионе, и она подносит её ближе, чтобы читать без прищура.              — «Как твой муж, я буду любить тебя несмотря ни на что и благодаря всему». — Она поднимает на него взгляд. — Краткость всегда тебе шла.              В его глазах пляшет веселье. Он, кажется, сам едва верит, что это всё происходит.              — Остальное я забыл. Тебе придётся остаться со мной, чтобы узнать.              В конце он подписался своим витиеватым, закрученным почерком, оставив немного места рядом для неё.              Но, прежде чем добавить своё имя, Гермиона встречает его взгляд. За её глазами нарастает давление.              — А что, если ты устанешь от меня, Драко?              — Это будет не в первый раз, — заявляет он. — Я уже достаточно опытен, чтобы справляться с этим.              — И, чисто из любопытства, как именно выглядит это твоё «справляться»?              — Книги. Прогулка в лесу. Биться головой о стену, пока ты не поймёшь.              Гермиона поднимает бровь.              — Может это я устану от тебя.              — Тогда, как твой муж, я обязан буду следить, чтобы тебе всегда было весело.              Муж.              Гермиона тихо мурлычет, холодок пробегает по её позвоночнику.              — Единственно верный ответ. А когда я состарюсь? Ты останешься со мной тогда?              Глаза Драко чуть прищуриваются, а грудь болезненно сжимается.              — Особенно, когда ты состаришься, Грейнджер.              — Даже когда мои волосы поседеют, будут выпадать клочьями и оставлять беспорядок по всему полу, который ты только что вымыл?              — Даже тогда.              — А что, если я уже не смогу ходить, потому что у меня будут слабые колени и они будут слишком болеть?              — Тогда я понесу тебя, куда бы ты ни захотела. На руках или на спине. Я буду ползти, если придётся, но я не дам тебе упасть.              — А если я не смогу узнать твоё лицо? — спрашивает Гермиона сдавленным голосом. — Что, если я забуду и твоё имя?              Уверенность в его голосе остаётся непоколебимой.              — Тогда я скажу тебе твоё, чтобы ты вспомнила моё.              Тихо она спрашивает:              — А если я забуду нас?              Глаза Драко не смеют оторваться от неё.              — Тогда я напишу тебе историю обо всём, что помню.              Гермиона едва заметно улыбается.              — Историю любви?              Он торжественно кивает.              — Когда-то ты сказал мне, что все истории любви звучат одинаково, Драко.              — И всё равно я её напишу, — говорит Драко. — С любовью.              В ответ на это Гермиона снова смотрит на книгу и ставит свою подпись рядом с его. Дрожь в её руках усилилась, из-за чего ручка выскальзывает. Драко накрывает её руку своей, удерживая хватку, пока она не заканчивает.              Затем Драко замолкает. Его взгляд скользит по её лицу, изучая так же, как она изучала его. В его представлении Гермиона не состарилась ни на день. Её лицо, хоть уже не такое круглое, а с высокими скулами и резкой линией челюсти — это то лицо, которое он запомнил.              Его взгляд смягчается, противореча ярости его следующих слов:       — Единственный свет, Грейнджер.              — Единственный свет, — вторит Гермиона.              Она закрывает книгу и прижимает её к груди.              — Что нам делать теперь?              Улыбка Драко становится восхитительно зловещей.              — Эту часть я знаю.              Он наклоняется и целует её.              Гермиона отвечает на поцелуй, улыбаясь ему в губы.              Когда они отстраняются, у обоих на лицах блаженные, чуть безумные улыбки, будто они пьяны.              — Итак, мы поженились.              — Похоже на то, — говорит Драко, поднимаясь. Гермиона следует за ним. — Слишком поздно передумать, Грейнджер.              Прежде чем она успевает что-то сказать, Драко подхватывает её на руки. Из её груди вырывается смех — звук, пустивший корни и расцветший прямо в его сердце, вызывая мурашки на его коже.              Гермиона спрашивает, пока Драко поднимается по лестнице:              — Я забыла задать самый важный вопрос.              — О нет.              Гермиона касается волос у его виска.              — А что, если ты начнёшь ненавидеть мой голос?              Драко морщится.              — Об этом я не подумал. Это вполне возможно.              — Муж, — говорит Гермиона, и ей стоит огромных усилий не закричать от нелепого, безумного восторга, — думаю, тебе пора начинать выбирать слова с умом.              — Такой совет был бы куда полезнее пару минут назад, до того, как я сделал тебе предложение, жена.              У неё болят щёки от улыбки.              — Жаль, что ты уже отдал мне свою душу.              — Единственное стоящее дело, на которое я когда-либо подписывался, Грейнджер.              Он открывает дверь в их спальню плечом. Мягко опускает Гермиону на матрас, рукой направляя её голову к подушке. Гермиона тянет его вниз за собой, его тело накрывает её. Знакомыми движениями они снимают друг с друга одежду, позволяя ей падать на пол, их губы не размыкаются ни на секунду.              Когда они отстраняются — совсем чуть-чуть, их губы всё ещё близко, — Драко касается её щёк с болезненной нежностью, затем проводит пальцами по цветам, всё ещё вплетённым в её волосы. Гермиона смотрит на него снизу вверх, её карие глаза, как у лани, и она — это все картины, что он видел в своей жизни и ради которых художники сходили с ума. Он никогда не сможет запечатлеть её точно, и это, возможно, сведёт его с ума тоже.              Когда он входит в неё, это нежно и осторожно, и Гермиона задыхается, выгибая спину над матрасом.              Когда они занимаются любовью, это ощущается как первый раз из серии «навсегда».              Драко внимательно следит за её дыханием, за каждым вздохом, в котором звучит его имя. Он контролирует происходящее, но, как всегда, руководствуется её реакциями. Когда она распадается, Драко прижимает её тело к своему, чтобы удержать, держа её у своей груди, её дыхание сбивается у его подбородка. Гермиона быстро устаёт и никогда не скажет ему, когда это становится тяжело, и поэтому Драко останавливается сам, как только видит, что для неё это слишком.              Драко наклоняется над ней и достаёт её зелья из ящика. Он наблюдает, как она их пьёт, успокаивает её, что горечь пройдёт, как делает это каждый вечер, и убирает их обратно, когда она заканчивает. Гермиона вздыхает, тяжело, с усилием, и Драко осторожно прижимает её к своему телу, поворачивая так, чтобы ей было удобно лежать на боку, опираясь на его руку.              Глаза Гермионы закрываются. На её губах — усталая, спокойная улыбка, но вид того, как она замирает, становясь почти призрачной прямо у него на глазах, вызывает беспокойство. Драко с трудом сдерживается, чтобы не встряхнуть её.              Тихо он говорит:              — Теперь я помню, Грейнджер.              Гермиона невнятно бормочет, едва шевеля губами:              — Расскажи мне завтра.              Проходит несколько мгновений, и Драко остаётся лежать, прижавшись подбородком к изгибу её шеи. Её тело смягчается, когда она медленно погружается в сон или в нечто более глубокое. Мгновения становятся длинными, растянутыми секундами, и Драко лежит позади неё, внезапно остро осознавая каждое ощущение, проходящее через неё и проникающее в него самого. Что-то сжимает его горло, и он охвачен непостижимым беспокойством. Драко боится, что всё закончится без идеального завершения этого вечера. Он боится, что не знает правильных слов, чтобы она всё поняла, и поэтому говорит лишь то, что знает точно.              — Я люблю тебя, — шепчет он ей на ухо. — Я люблю тебя, Грейнджер.              Гермиона не отвечает.              Драко поднимает глаза на часы, висящие напротив их кровати.              Впервые в жизни он ловит себя на мысли, что хотел бы родиться магглом.              Ему отчаянно нужно верить во что-то бессмертное и при этом доступное, в божество или всезнающую, всеслышащую высшую силу, которая ждёт, чтобы её призвали. Долгое время Драко верил в себя и свои способности, а потом он верил в неё и во всё, что она ему дала.              Но сейчас ему нужен кто-то, кто выслушает его мольбу, независимо от того, как выглядит его душа. Кто посмотрит на него с милосердием и коснётся его головы без упрёка, потому что это, возможно, единственное, чего он не сможет сделать.              «Ты дал мне её», — скажет он, — «и если было хоть что-то хорошее в том, как я любил, тогда позволь мне сохранить её. Хоть раз в жизни позволь кому-то остаться.»              Рядом с ним Гермиона лежит неподвижно, не слышно звука её дыхания, не видно движения её груди. Драко смотрит на неё и, охваченный паникой, думает, что её очертания начинают размываться. Что она уже давно начала растворяться в его руках, а он был бессилен что-то с этим сделать.              С дрожью, пронзающей всё его тело, Драко кладёт ладонь ей на сердце, в то время как его собственное бьётся безудержно.              Другой рукой он переплетает свои пальцы с её.              Драко задерживает дыхание.              Он ждёт, и слушает, и думает:              Не отпускай. Просто…       

***

      Не отпускай.              Если это должно закончиться, то, полагаю, закончится именно так.              Драко Малфою было одиннадцать лет, когда его отец преподал ему самый важный урок, который он сумел понять только спустя более десяти лет.              Как всегда, Драко привели в комнату, где происходили все остальные уроки, и усадили на стул напротив отца.              Это была отшлифованная до блеска рутина, и она давала Драко представление о том, как пройдёт следующий час.              Его отец будет расхаживать перед ним, иногда повторяя слова, сохранившиеся в памяти теми же уроками его собственного детства, а иногда говоря что-то спонтанное и почти бессвязное.              Часто в течение этого часа Драко пытался держать своё внимание прикованным к отцу, ведь у того было странное, почти сверхъестественное чувство — он всегда знал, когда Драко начинал отвлекаться. Но нередко, заблудившись в длинных монологах, которые легко уходили в бесконечные ответвления, Драко начинал ощущать под кожей покалывающий зуд.              Это, конечно, происходило в те дни, когда уроки были менее физическими и более повествовательными — способом для Люциуса Малфоя выплеснуть каждый факт и анекдот, слишком расплывчатый и недостаточно укоренённый в какой-либо теме. Чаще всего Драко считал, что является искателем и пытается расшифровать слова своего отца, чтобы понять и запомнить их к тому времени, когда придётся воспроизвести всё, чему он научился.              Ему говорили, что в этих уроках был смысл, и что было важно справляться хорошо. Если он хотел, чтобы отец им гордился, было важно превосходить ожидания отца — многочисленные и по своей сути недостижимые для ребёнка.              А Драко, которому было всего одиннадцать лет, больше всего на свете хотел, чтобы отец им гордился.              Его мертвенная терпеливость поддерживалась тем, что он предпочитал словесные уроки физическим. Он никогда по-настоящему не знал, какой из них выпадет, когда он входил в комнату, умоляя маму глазами помочь ему выбраться, и это вызывало у него тошноту и беспокойство. Но если уж выбирать, пусть лучше будут закрученные, почти маниакальные лекции.              Помогало также смотреть на часы.              Антикварные напольные часы из гренадильного дерева, принадлежавшие роду Малфоев на протяжении поколений, возвышались прямо на уровне его взгляда, когда он садился и послушно оборачивался к отцу. Нужно было лишь поднять глаза немного выше отцовских — тех, что часто терялись в своём собственном боевом марше слов, — и он мог считать каждую секунду, проходящую в течение часа, пока маятник раскачивался под циферблатом.              Урок того дня начался, и Драко наблюдал, как часы отмеряют время. Но по мере того как время шло, секунды становились медленнее, чем обычно, и мысли начали ускользать к его первому школьному дню, который должен был наступить через неделю. Он пытался, но не смог удержать внимание на часах, и Драко не мог не задаться вопросом…              Почему это так долго?              Когда это наконец закончится?              Отец расхаживал, а взгляд Драко оставался прикованным к часам. Он думал о церемонии распределения по факультетам и снова начинал считать. Он думал о том, чтобы попасть в Слизерин, надеялся и надеялся, что окажется там, и потом резко переводил взгляд обратно на часы. Но даже когда он отсчитывал каждый поворот стрелки, часы не прекращали тикать, и Драко не мог перестать думать.              «Держись», — говорил он себе, его ноги беспокойно подпрыгивали. — «Держись, держись.»              Драко услышал шлепок раньше, чем почувствовал его. У него не было времени осознать жжение на щеке, потому что в следующий миг он почувствовал, как ногти отца врезаются в его подбородок, когда тот резко дёрнул его вперёд на стуле.              — Ты не слушаешь!              Голос Драко дрожал. Лицо горело.              — Прости, Отец.              Слова — автоматические. Натренированные годами и годами умиротворения.              — Ты потеряешься во тьме, Драко, — прорычал отец, его дыхание было горячим, а серебристые глаза прожигали насквозь, — если не поймёшь этого. Не будет ничего и никого, кто придёт за тобой.              Глаза Драко защипало, но он прикусил язык, чтобы не дать слезам выйти. Он не будет плакать.              — Я понимаю, Отец.              Отец отпустил его и сделал шаткий шаг назад, часть ярости в его глазах сменилась отчаянием, что всегда сопровождало поступки Люциуса Малфоя.              — Ты должен быть осторожен, Драко, — сказал его отец, и голос его дрожал. Глаза стали безумными. — Как только ты попадёшь в глубины подземного мира, где живые становятся ходячими мертвецами, никто не придёт и не бросит вызов всему, чтобы найти тебя. Драко. Никто не останется. Есть смерть, а затем — только вечная жизнь во тьме, если ты не поймёшь, о чём я говорю. Кто будет искать тебя, Драко? Скажи мне! Кто будет искать тебя и возьмёт тебя за руку, чтобы вывести наружу?              Драко моргнул. Он не знал.              Ему было всего одиннадцать.              Но так же стремительно Люциус снова замкнулся в себе и начал почти истерично бормотать что-то о скором приходящем и о том, что нужно готовиться, и Драко снова поднял глаза к часам.              Он ещё не знал, но скоро темнота станет тенью, которая будет идти рядом с ним на протяжении долгих лет.              Драко пересечёт пустое царство и будет знать его, как собственные пять пальцев. Он будет жить и дышать, но всё равно видеть мёртвых, шагающих среди него. Он поднесёт гранат к губам и выпьет нектар богов без угрызений совести, а потом покорится.              Это будет одиноко, но одиночество станет всем, что Драко когда-либо узнает, и он будет говорить себе, что бывает и хуже.              И всё же, по какой-то извращённой иронии судьбы, в этой пустоте, как-то и когда-то, Драко услышит голос, зовущий его по имени. И когда он опустит взгляд на свою руку, кто-то будет держать её.              Тьма звала и обвивалась вокруг них соблазнительными шёпотами.              Но рука в его руке останется. Она будет держаться.              Была ли тьма смертью, или была она просто тем миром, в котором он оказался?              Это не имело значения, потому что если он хотел жить, ему нужно было выбраться.              Драко не знал, кто сделает первый шаг, но вместе они поднимутся по лестнице, даже когда вокруг них будут грохотать камни и падать на землю, дрожащую под их ногами. Они будут подниматься и подниматься, сосредоточившись только на своих соединённых руках, пока не выберутся из этой пещерной пустоты.              Это случится намного позже, спустя годы. Это случится внезапно, а затем навсегда.              Но сейчас, пока его отец продолжал распинаться перед ним, Драко смотрел на часы и думал:              Держись. Это ещё не конец.              Время не останавливается.              Просто…       

***

      Не отпускай.              В ту ночь, когда Гермиона Грейнджер полностью принадлежит Драко Малфою, а он полностью принадлежит ей, она делает свой последний вдох.              В великом повествовании всех историй — это обычная ночь, наполненная обычной любовью.              И в ту ночь, когда она делает свой последний вдох, Гермиона видит свой последний сон.              Она открывает глаза и обнаруживает себя в доме, который ей знаком и который принадлежит ей. В доме, из которого видны ветви деревьев и вершины гор.              Эти стены хранят мозаику воспоминаний, а в его комнатах находятся те, кого она любит.              Гермиона начинает идти.              Она проходит через дверь спальни и в коридор, где половицы скрипят под её шагами. Гарри и Рон стоят, прислонившись к стене в конце коридора. Они склонили головы и шепчутся.              Когда Гермиона подходит ближе, они поднимают головы и одновременно расплываются в улыбках — широких, до зубов.              — Мы искали тебя, — говорит Рон. Его волосы такие же огненно-рыжие, как она помнит, веснушки разбросаны по лицу, как краски по холсту. Он давно не смотрел на неё так доброжелательно. — Мы не можем найти ответ.              Гарри поправляет очки на переносице. Его волосы — лохматый беспорядок, и такие же длинные, как на четвёртом курсе, когда Гермионе так хотелось подстричь его самой.              Гарри спрашивает:              — Ты ведь знаешь ответ, правда, Гермиона?              Гермиона кивает.              — Конечно, знаю.              — Ты скажешь нам?              Она улыбается и качает головой.              — Не сегодня, Рон.              И вот уже идёт снег, и они смеются над чем-то, что больше не имеет значения, только что выйдя из Хогсмида в приподнятом настроении от сладостей и сливочного пива. Джинни и Луна идут позади, держась за руки, их голоса звучат как песни. Вместе они ступают по снегу, поскальзываясь почти на каждом шагу, так что им приходится взяться за руки, чтобы удержаться на ногах. Хогвартс находится совсем недалеко, стоит высоким и целым, без теней, нависших над небом. Будут уроки, а потом рождественский пир, и Гермиона назовёт замок своим домом, потому что так будет правильно.              Её останавливает рука, схватившая её за запястье. Гарри — такой юный, невероятно юный. Его шрам едва заметен сквозь челку, и на нём нет и следа той усталости, что придёт после долгих мрачных лет; его глаза — неподдельно яркие и зелёные. У него нет страхов, нет бессонных ночей.              — Видишь? — говорит он с тёплой улыбкой, сморщивающей кожу вокруг глаз. — Я же говорил тебе, что всё будет хорошо, Гермиона.              И воспоминания о них в снегу превращаются во воспоминания о лете в Норе. Воздух пахнет ягодными пирогами и свежими, только что испечёнными карамельными печеньями, а вокруг звучит какофония голосов, размывающихся в нечто туманное, как белое облако в ярком голубом небе. Звуки разговоров Уизли, перекрикивающих друг друга и без надежды услышать кого-то, и вот Фред и Джордж вдруг появляются позади Гермионы, заставляя её вздрогнуть. Гермиону усаживают за стол, перед ней оказываются горы еды. Молли улыбается ей, и эта улыбка не выглядит натянутой.              Это её люди, и они её любят. Гермиона никогда не сомневается в своём месте среди них.              Нора исчезает, и Гермиона бежит вниз по лестнице, её волосы развеваются за ней, как воздушный змей. Ей четыре года, и отец подхватывает её на руки, поднимая высоко в воздух, и кружит. Она снова смеётся — громко, чисто, от души — и когда её ноги снова касаются земли, она поднимает взгляд на восхищённое лицо матери.              — Ты так хорошо справилась, — шепчет её мама. — Гермиона, ты была такой храброй.              Рука отца ложится ей на плечо.              — Пора домой, Гермиона.              И вот Гермиона идёт по коридору, который они выкрасили в глубокий красный — цвет, о котором они оба договорились, — и дальше, через кухню, где она в первый раз приготовила ужин после переезда и добавила сахар вместо соли, а он всё равно всё съел, даже когда она не смогла. Она проходит мимо красного замшевого дивана в гостиной, где они занимались любовью каждую ночь в течение недели, и мимо камина, перед которым они спали, потому что было холодно и потому что могли, потому что это была их жизнь, а это были их правила, и кто мог сказать иначе?              Минуя картины с её изображением и книги с потёртыми корешками, которые они покупали вместе, авторов, которых они любят: Остин, Фирдоуси, Достоевского, она направилась прямо к задней двери, что ведёт в сад, где стоит Нарцисса Блэк, столь же изящная и прекрасная, какой она застыла во времени.              У Гермионы нет осязаемых воспоминаний о ней, но встреча была неизбежной. Она знает Нарциссу, потому что знает её сына, а эти двое похожи так, что это невозможно разделить.              Нарцисса улыбается, и Гермиона думает: «О, я знаю эту улыбку. Я вижу её каждый день уже много лет.»              Нарцисса открывает дверь, нежно касаясь щеки Гермионы.              — Он ждёт тебя.              Гермиона переступает через порог, и свет, фантастический и ослепительный, заставляет её затаить дыхание.              Она не закрывает глаза, а просто ждёт.              Свет мерцает и, когда угасает, Гермиона слышит звук волн и песок под её ногами.              Там, перед океаном, переливающимся, словно тысяча звёзд, стоит высокая фигура с широкими плечами.              Волны, горы, деревья. Всё это — её дом. И он тоже.              Когда Гермиона зовёт его по имени, он не оборачивается.              Она идёт к нему, оставляя следы на песке, и каждый удар её сердца звучит в унисон с криком её разума: ты, ты, ты.              Рука Гермионы касается его руки, прикосновение — как искра, пробегающая по её коже, и когда она становится перед ним, губы Драко изгибаются в мягкую, понимающую улыбку.              Он произносит её имя, как клятву, и сердце Гермионы наполняется радостью, не знающей границ.              Солнце сияет ослепительно, освещая их лица и отражаясь на поверхности воды золотыми мазками.              Им столько лет, сколько есть сейчас, но они также одиннадцатилетние, на той платформе, где ждут, как тронется поезд и увезёт их в школу.              Это не воспоминание, но, возможно, в другой вселенной это и правда происходит прямо сейчас, или, возможно, произошло тогда, много лет назад.              Они — дети, и потому жестокие правила и разрушения, что ждут впереди, не имеют для них значения. Они всего лишь дети, их заботы малы и незначительны, а их будущее полно любви, чудес и дней без горя.              И Гермиона, которая отчаянно хочет завести новых друзей и найти своё место в этом пугающем, но захватывающем мире, станет первой, кто скажет:       — Привет. Меня зовут Гермиона Грейнджер.              — Привет, — ответит он. Он застенчив, потому что никогда раньше не видел такую девочку. Но он пожмёт её руку, которую она так свободно протягивает. Даже улыбнётся. — Меня зовут Драко Малфой.              И никто не говорит им остановиться. Никто не разлучит их и не уведёт друг от друга.              Смерть сопровождала Гермиону всю её жизнь, и теперь, когда она видит её так ясно, она не боится.              И Гермиона, которая знала так много о разных вещах, знает также, что здесь, в конце истории, осталось мало поводов для печали. Потому что она любила и была любима. А сколько людей, от начала вселенной до её конца, могут сказать то же самое?              И, возможно, любовь была скоротечной, и любовь не задерживалась несмотря на все попытки удержать её, и, возможно, любовь заканчивалась вместе с тем, кто любил, чтобы никогда больше не случиться в этой жизни.              Но что, если это не так?              Что, если оно выковано в нечто совершенно невообразимое — иногда замечательное, а иногда безрассудное?              Что, если даже после смерти оно ждёт и живёт дальше, становясь самым ярким проявлением света, ради которого ты протягиваешь руку на протяжении всей своей жизни?              Что, если, несмотря на то, как сильно мир требует обратного, оно будет продолжать существовать как постоянная сила — несмотря ни на что, благодаря всему?              Что тогда?              Драко шепчет что-то на ухо Гермионе, отчего она улыбается.              Он склоняет голову к ней ровно в тот момент, когда она поднимается на цыпочки, и они целуют друг друга…              Поцелуй, на вкус как сбывшаяся мечта всей жизни.              Поцелуй, как свет в конце долгого пути из тьмы.              Поцелуй — глубокий и вечный.

***

      Гермиона обещает: Я не отпущу.

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ ЧАСТИ