Глава 31. ВАЖНЫЙ РАЗГОВОР С БОУНС.

      «Самый опасный момент в любых переговорах — это не атака оппонента. Это момент, когда он с вами соглашается».

Из ненаписанного дневника Андрея Сергеевича Кузнецова.

      Больница Святого Мунго.       Август тысяча девятьсот восемьдесят девятого года.       Последние сорок минут Андрей не сводил глаз с пузатых медных часов на противоположной стене. У них была всего одна стрелка, которая сейчас лениво двигалась от отметки «Утренний обход» к сектору «Время горьких микстур», и вместо привычного тиканья они издавали тихое, старческое кряхтение. Но суть оставалась прежней: они занимались тем, что часы во всём мире делают с особым энтузиазмом, когда кто-то вынужден ждать — тянули время с оскорбительной, почти презрительной неторопливостью, словно наслаждаясь каждой секундой.       Спал Андрей отвратительно, и вовсе не из-за боли.       Зелья целителей справились с последствиями многолетних травм с такой невероятной эффективностью, что фармацевтическое лобби его прошлого мира удавилось бы от зависти.       Сон не шёл из-за мыслей, которые, в отличие от физических недугов, не брало ни одно, даже самое хитроумное зелье.       Около двух часов ночи они выстроились в голове в аккуратную стопку папок с пометкой «Срочно к рассмотрению» и с тех пор сменяли друг друга непрерывной процессией, словно присяжные, по очереди зачитывающие обвинительный вердикт.       Каждая мысль задерживалась ровно настолько, чтобы дать сполна прочувствовать своё гнетущее присутствие, прежде чем уступить место следующей.       Пункт первый: Амелия Боунс.       Пункт второй: конфликт интересов, на который он так неосторожно — или блестяще? — указал ей накануне.       Пункт третий: тот факт, что она согласилась с ним сразу, без малейших возражений.       Это могло быть признаком либо исключительно принципиальной женщины, либо хладнокровного игрока, который просчитывает партию на столько ходов вперёд, что может позволить себе с вежливой улыбкой пожертвовать пешкой.       Где-то в половине четвёртого утра Андрей пришёл к неутешительному выводу: скорее всего, верно и то, и другое.       Он сел в постели — осторожно, поскольку старая привычка двигаться по утрам бережно никуда не делась даже после полного сращивания рёбер, — и посмотрел на свои детские руки.       Тёмные, страшные ссадины на запястьях наконец-то выцвели, оставив после себя лишь бледные тени.       Вчера целительница Страут с деловитым удовлетворением мастера, любующегося законченной работой, сообщила ему, что плотность костной ткани в его левой руке достигла восьмидесяти трёх процентов от возрастной нормы. Она проговорила это так бодро, словно сообщала самую радостную весть на свете.       Пункт четвёртый: само решение.       С профессиональной точки зрения это был наименее сложный пункт в его мысленном списке.       Андрей принял решение примерно через шесть часов после того, как строгая фигура Амелии Боунс скрылась за дверью палаты. Оставшиеся восемнадцать часов были посвящены не душевным метаниям, а тому, что он считал куда более важным: планомерному разрушению собственных доводов в поисках слабостей.       Он нашёл три.       Первая уязвимость: предвзятость подтверждения.       Он остановил свой выбор на мадам Боунс по большей части потому, что она казалась самым понятным из доступных вариантов. Он говорил с ней на одном языке — языке сухого закона и регламента.       Он доверял её мотивам ровно настолько, насколько взрослый политик вообще способен доверять чужим мотивам.       И именно поэтому он обязан был спросить себя: он выбирает главу Отдела магического правопорядка потому, что она действительно оптимальна, или просто потому, что с ней удобнее договориться?       Он размышлял над этим вопросом несколько долгих часов, неотрывно глядя на пляшущие по потолку тени.       Вывод: и то, и другое, но в сухом остатке это не имело значения. Комфорт и эффективность в данном случае не исключали друг друга. Фактически, в ситуации, когда любой другой опекун нёс в себе ту или иную форму экзистенциального риска — вариант с Боунс, оказавшийся одновременно безопасным и предсказуемым, не был компромиссом.       Он был единственно верным ходом на этой шахматной доске.       Вторая уязвимость: ему было девять лет. Вернее, физиологически и документально он являлся абсолютно бесправным малолетним субъектом.       Его текущий юридический статус звучал как приговор, не подлежащий обжалованию: малолетний ребёнок, подопечный государства, жертва жестокого обращения, ныне прописавшаяся в магической больнице и полностью зависящая от доброй воли взрослых во всех мыслимых материальных аспектах. В прошлой жизни Кузнецов привык вести переговоры как равный, а чаще — с позиции силы.       Здесь же за ним закрепили место смиренного просителя, чьё присутствие терпели, а голос лишь великодушно допускали до слушания.       Он мысленно зафиксировал этот недостаток, дважды хладнокровно обдумал его со всех сторон и отправил в архивную папку сознания с пометкой «В краткосрочной перспективе не имеет значения». Это было лишь процедурное ограничение, а не шах и мат.       Ограничениями можно управлять, их можно обходить, и, когда придёт время, их можно будет снести подчистую.       Третья уязвимость не давала ему уснуть дольше всего, поскольку была единственной, не поддающейся холодному профессиональному анализу.       Заключалась она в следующем: он — сорокавосьмилетний состоявшийся мужчина, профессор и президент ассоциации адвокатов — совершенно, абсолютно, до зубного скрежета не горел желанием обзаводиться опекуном. Сама мысль о том, что кто-то получит законное право указывать ему, когда ложиться спать и что надевать, вызывала глухое внутреннее бешенство.       Чего он действительно хотел — если бы вообще позволял себе такую непозволительную роскошь, как рефлексия о собственных желаниях, — так это массивный дубовый стол, абсолютную тишину кабинета и неограниченный доступ к юридической библиотеке.       Ему хотелось остаться один на один с пыльными сводами законов магической Британии.       Вчитываться в них до рези в глазах, педантично сопоставлять параграфы, выискивать лазейки и внутренние противоречия, чтобы в конце концов выстроить чёткое понимание: в какую именно систему его забросило и за какие ниточки нужно дёргать, чтобы заставить её работать на себя.       Но реальность была сурова. В этом мире у него пока ещё нет волшебной палочки, и он не может осознанно колдовать. Насколько ему было известно, у него нет ни единого гроша за душой, ни имущества, ни правосубъектности — по крайней мере, сверх той, которой Министерство соизволило бы наделить сироту.       В самом строгом, беспощадном юридическом смысле этого слова Гарри Поттер был пустым местом.       Как ни странно, эта мысль вызвала в нём не отчаяние, а очень особенное, почти ностальгическое чувство — тот самый чистый, проясняющий разум холод, который он испытывал в первые годы своей адвокатской практики.       Андрей сделал медленный, глубокий вдох, с удовольствием отмечая, что магически сросшиеся рёбра больше не отзываются тупой болью. В тот раз он вошёл в зал суда на свой первый по-настоящему сложный процесс, вооружённый лишь острым умом и безупречной подготовкой, — и одержал блестящую победу.       «В абсолютном падении есть одно неоспоримое преимущество, — подумал Андрей с едва заметной тенью усмешки. — Когда ты на самом дне, у тебя больше нет нужды выбирать направление. Путь наверх становится единственной возможной реальностью».       Пузатые медные часы на стене издали гулкий, металлический щелчок. Их единственная стрелка конвульсивно дёрнулась, покидая сектор утренних процедур, а прямиком под ней, прямо на потемневшей меди циферблата, вспыхнули светящиеся цифры: девять часов сорок девять минут утра.

— ✦ —

      Амелия Боунс прибыла минута в минуту. Тяжёлая дубовая дверь бесшумно отворилась ровно в тот момент, когда единственная стрелка медных часов с гулким щелчком пересекла границу сектора «Время визитов», а светящиеся цифры на циферблате сменились на безупречные десять ноль-ноль — словно Амелия Боунс из сугубо профессионального принципа синхронизировала свои внутренние часы с магическими хронометрами больницы святого Мунго.       У окна, на низком табурете, примостилась пожилая ведьма в халате цвета лайма — дежурная сиделка.       Последние два часа по настоятельному (и весьма категоричному) требованию Андрея она монотонно зачитывала ему сухие статьи из подшивки «Вестника зельеварения».       При появлении главы Отдела магического правопорядка сиделка осеклась на полуслове.       Одного взгляда Амелии — строгого, тяжёлого и не терпящего возражений — хватило, чтобы женщина поспешно и с громким хлопком закрыла журнал.       — Доброе утро, Гарри, — произнесла Амелия. Её голос прозвучал сухо и по-деловому ровно.       — Доброе утро, мадам Боунс, — ответил Андрей, чуть склонив голову.       Позади чиновницы возвышалась знакомая фигура Кингсли Бруствера; мракоборец поприветствовал Гарри коротким, едва заметным кивком.       Сиделка, судорожно прижимая подшивку к груди и бормоча что-то невнятное об «утреннем обходе и свежих отварах», бочком проскользнула мимо вошедших, неловко зацепившись полой лаймового халата за дверную ручку, и поспешно скрылась в коридоре.       Сегодня Амелия выглядела иначе, чем вчера.       Её облик стал чуть менее официальным, хотя и не утратил привычной бескомпромиссности. Жёсткая серая мантия сменилась тёмно-синей, сшитой из более мягкой ткани, а знаменитый монокль, обычно внушающий трепет нерадивым подчинённым, на этот раз остался лежать в кармане. Так выглядела женщина, решившая, что сегодняшняя встреча — это не допрос подозреваемого, а переговоры будущих союзников.       Кингсли плотно прикрыл за собой дверь и с небрежной лёгкостью, выдававшей годы оперативной работы, взмахнул волшебной палочкой. Андрей почувствовал странное давление в ушах, похожее на лёгкий хлопок при смене высоты, — мракоборец наложил Заклятие Невозмутимости. Мир за пределами палаты мгновенно перестал существовать: приглушённый гул больницы отсекло, оставив после себя плотную, почти звенящую тишину. Кингсли привычно занял позицию у окна — вне прямой линии разговора, но полностью контролируя пространство комнаты.       Амелия опустилась в кресло для посетителей и внимательно посмотрела на Гарри.       Покончив с обязательным минимумом этикета, она не стала тратить время на светские расшаркивания. Андрей мысленно прибавил ей за это ещё один балл, хотя и прекрасно осознавал всю тактическую опасность слишком быстрого начисления очков потенциальному оппоненту.       — Ты обещал, Гарри, что сегодня дашь ответ ровно в десять часов, — напомнила она.              — Верно, — спокойно согласился Андрей.       В палате повисла густая, тяжёлая пауза. Андрей выдержал пронзительный взгляд серых глаз, чуть выпрямил спину и по старой привычке едва не принял выверенную, расслабленную позу равного партнёра.       Вовремя одёрнув себя, Андрей сцепил руки в замок поверх больничного одеяла — жест, который демонстрировал собранность, но визуально делал его плечи более узкими и детскими.       — Мой ответ — да.       В выражении её лица что-то неуловимо дрогнуло — это было не облегчение в чистом виде и уж точно не триумф. Скорее, то особенное напряжение внимания, которое появляется на лице профессионала, когда сложная ситуация разрешается в ожидаемом, но отнюдь не гарантированном направлении. Она коротко кивнула один раз и промолчала, давая ему возможность продолжить.       — При определённых условиях, — веско добавил Андрей.       Внимание Амелии мгновенно обострилось. Андрею показалось — и он был в этом почти уверен, — что у окна широкие плечи Кингсли дрогнули в движении, которое можно было истолковать как сдержанный, тяжёлый выдох.       — Ну разумеется, — произнесла Амелия. Её тон оставался сухим и совершенно лишённым удивления. — Излагай.       Андрей потратил на это часть ночи. Он составил список, дважды его переработал и безжалостно вычеркнул два пункта, которые в текущей переговорной позиции выглядели либо преждевременными, либо недостаточно обоснованными.       Он честно собирался перевести оставшиеся требования на язык напуганного сироты, но как только открыл рот, многолетняя привычка доминировать в зале суда взяла своё.       В сухом остатке получилось следующее:       — Первое, — начал он, чеканя слова. — Информация. Я хочу быть в курсе вопросов, которые касаются меня напрямую: хода работы комиссии по опеке, статуса дела против Дурслей и любых решений, принимаемых Министерством или Дамблдором, которые влияют на моё положение. Никаких кратких выжимок. Никаких заботливо отредактированных версий для детей. Только реальные факты — в той мере, в какой ими можно делиться с несовершеннолетним. — Он сделал короткую паузу, обозначая границу компромисса. — Я понимаю, что будут ограничения. Я не прошу предоставлять мне секретные материалы мракоборцев. Я лишь прошу не держать меня в неведении и не манипулировать мной.       Амелия несколько мгновений смотрела на него.       — Я согласна, — ответила она наконец. — В разумных пределах, которые буду определять я, и которые ты сможешь оспорить, если сочтёшь, что я трактую их слишком узко. Продолжай.       — Второе. Моим мнением относительно решений, радикально влияющих на мою жизнь, будут интересоваться до того, как эти решения будут приняты, а не после. Если кто-то предложит существенным образом изменить моё место жительства, моё образование или мои жизненные обстоятельства, в первую очередь должны посоветоваться со мной.       — Тоже принимается. Фактически, этого и так требуют правила опеки, о чём ты, по всей видимости, знаешь.       — Знаю. Но я оговариваю это открытым текстом, потому что с правилами так бывает: с ними соглашаются в принципе, но игнорируют на практике. Я предпочитаю, чтобы это было признано напрямую.       Уголок её губ дрогнул. Это было не совсем похоже на улыбку, скорее на знак профессионального уважения к удачному парированию.       — Учтено, — сказала она, словно мысленно вписывая этот пункт в пергамент контракта. — Третье?       — Третье. — Здесь он сделал паузу, поскольку этот пункт требовал максимально выверенных формулировок. — Мне нужен доступ к солидной юридической библиотеке. Магическое право: своды законов, прецеденты Визенгамота, министерские декреты и уложения. Я хочу изучать их должным образом, а не по кратким конспектам или учебникам, написанным для детей. Я осознаю, что это нетипичная просьба для человека моего номинального возраста. Я не жду, что вы поймёте мои мотивы, и прошу избавить меня от необходимости их обосновывать. Мне просто нужен ваш официальный допуск.       Наступило молчание.       Это молчание по своему свойству отличалось от предыдущих пауз. Амелия Боунс сидела совершенно неподвижно и смотрела на него с выражением женщины, которая заново оценивает то, что, как ей казалось, она уже оценила в полной мере.       Дикий, почти сюрреалистичный контраст между тощей детской фигуркой, сжимающей одеяло, и сухой, ледяной риторикой опытного крючкотвора явно выбивал её из равновесия.       Андрей спокойно выдержал её взгляд и стал ждать.       — Кингсли, — медленно произнесла она, не отрывая глаз от мальчика. — Как ты считаешь, это необычная просьба?       — В высшей степени, — глухо отозвался от окна Кингсли.       Андрей краем глаза заметил, как мракоборец неуловимо изменил позу: он больше не стоял расслабленно. Бруствер подобрался, перенеся вес на мыски, а его рука, скрещённая с другой на груди, оказалась подозрительно близко к скрытому карману с волшебной палочкой. Он смотрел на девятилетнего сироту так, словно пытался распознать за его лицом невидимые чары или подселённого демона.       — И тем не менее, — продолжила Амелия, всё так же пристально наблюдая за Андреем, — мы имеем то, что имеем. — Она чуть склонила голову. — Почему, Гарри? Не «зачем тебе это нужно» — полагаю, твою тягу к знаниям я понимаю достаточно хорошо. Но почему ты ставишь это условием именно мне? Кингсли и так приносил тебе книги, — она бросила короткий, острый взгляд на мракоборца у окна, — и, насколько я знаю, не собирался прекращать. Зачем превращать частную любезность в пункт официального соглашения?       Это был отличный вопрос. Именно тот вопрос, который, как надеялся Андрей, она задаст, потому что на него существовал правдивый ответ, который одновременно был — что весьма полезно — неполным.       Но именно в этот момент Андрея окончательно захлестнул азарт переговоров, и он переступил черту, которую сам же себе очертил ночью.       — Потому что сейчас то, что делает мистер Бруствер — это одолжение, — ответил Андрей, глядя ей прямо в глаза. В вакууме Заклятия Невозмутимости его голос звучал пугающе отчётливо. — А одолжение — это отзываемая привилегия, которую можно аннулировать без объяснения причин в любую секунду. Одолжения зависят от доброй воли того, кто их делает, а добрая воля — валюта крайне нестабильная. То, о чём я прошу Вас, мадам Боунс, — это признание: прямое, засвидетельствованное и понятное нам обоим. Признание того, что мой интерес к праву является законным интересом, который будет поддерживаться, а не пресекаться как «патология» или же «чрезмерная нагрузка на больное дитя».       Андрей сделал паузу, давая словам налиться свинцовым весом. И только увидев реакцию слушателей, понял, как глубоко он провалился. «Отзываемая привилегия — валюта крайне нестабильная». Защитная маска напуганного сироты сорвалась, разбившись вдребезги об его собственное профессиональное эго.       Амелия Боунс замерла. Её спина, и без того неестественно прямая, словно натянулась струной.       Она смотрела на него так, будто у мальчика внезапно выросла вторая голова, или — что для неё было куда более поразительным — будто перед ней сидел не измученный сирота, а старый, искушённый в интригах барристер из Визенгамота. Её пальцы, спокойно лежавшие на коленях, едва заметно дрогнули.       У окна раздался резкий звук: Кингсли, до этого стоявший неподвижно, как гранитное изваяние, непроизвольно качнулся вперёд. Его тяжёлая форменная обувь скрипнула по полу, а густые брови поползли вверх, открывая взгляд, полный нескрываемого ошеломления.       Он перевёл взгляд с Поттера на Амелию, словно ища подтверждения тому, что он не ослышался.       — Отзываемая... привилегия? — медленно, словно пробуя слова на вкус, повторила Амелия. Она произнесла это так, будто впервые за долгие годы службы в Министерстве столкнулась с чем-то, что не укладывалось в её инструкции. — Гарри... откуда в твоей голове такие слова?       Внутри у Андрея всё похолодело. Этот ледяной ком в желудке не имел ничего общего с тем «рабочим» холодом, который помогал ему выигрывать процессы.       Это был пронзительный вой внутренней сирены. Он переиграл. Слишком увлёкся конструкцией контракта и забыл про возраст подзащитного.       «Срочно нужно отступать», — скомандовал себе адвокат.       Андрей заставил себя чуть ссутулиться, вжимаясь спиной в подушки, чтобы визуально казаться меньше, и обхватил худыми руками колени — классический жест защищающегося ребёнка.       — Я внимательно читал «Общие начала магического права», которые приносил мистер Бруствер, — произнёс Андрей, чуть снизив тон, чтобы голос звучал менее уверенно. — И у меня было некоторое время на размышления. Поймите... я внезапно оказался в мире, о существовании которого даже не подозревал. Мне рассказывали о моём прошлом, о моей семье и о моей «особой роли». Рассказывали вещи, за которые у маглов немедленно запирают в лечебницу для душевнобольных. Я здесь ничего не знаю и никого не понимаю. Единственное, что я в какой-то мере способен осознать и за что могу ухватиться, — это ваши законы. В книгах всё логично. Поэтому я хочу, чтобы моё право на эту логику было зафиксировано официально, а не по чьей-то милости.       Кингсли снова издал короткий, сдавленный звук — нечто среднее между смешком и тяжёлым вздохом — и покачал головой, бросив виноватый взгляд на чиновницу.       Слова о книгах немного разрядили атмосферу, дав взрослым хоть какое-то рациональное объяснение.       Однако Амелия продолжала смотреть на Гарри.       Теперь в её глазах не было ни капли снисходительности. Она смотрела на него с той глубокой, настороженной опаской, которую вызывают только по-настоящему непредсказуемые вещи. Её рука непроизвольно дёрнулась к карману, где лежал монокль, но она вовремя остановила этот жест.       Ровно три секунды она внимательно рассматривала мальчика, а затем произнесла своим обычным, не терпящим возражений тоном:       — Договорились. Но доступ к закрытому архиву Отдела магического правопорядка будет исключён. Однако я предоставлю тебе полный допуск к публичной библиотеке Визенгамота и открытому архиву моей семьи. Поверь, там достаточно интересных прецедентов.       — Вполне приемлемо, — коротко кивнул Андрей.       — Будет ли четвёртое условие?       — Нет, — ответил он. — Трёх пока достаточно.       Слово «пока» повисло в воздухе между ними ощутимой тяжестью. Оба прекрасно уловили его суть, но предпочли оставить без комментариев.       Амелия коротко кивнула, резко поднялась с кресла и одёрнула строгую мантию.       — Сегодня же я займусь оформлением бумаг. Слушание Визенгамота состоится через девять дней. До этого времени мне потребуется поговорить с тобой ещё раз — официально, под протокол, чтобы должным образом зафиксировать твоё согласие. Кингсли согласует время. И — ещё один личный вопрос, прежде чем я уйду.       — Спрашивайте.       — Вчера, когда ты так технично указал на конфликт интересов... Ты ведь уже тогда всё решил, не так ли? Ещё до того, как попросил сутки на размышления.       Андрей обдумал этот вопрос со всей полагающейся серьёзностью.       — Я пришёл к выводу, что это наиболее юридически безупречный вариант, — невозмутимо произнёс он. — А вот решил ли я его выбрать — вопрос куда более тонкий.       Мадам Боунс окинула его долгим, проницательным взглядом. Затем очень тихо, почти про себя, ответила:       — Да. Полагаю, так оно и есть.       Она решительно зашагала к выходу. Кингсли Бруствер, всё это время молча стоявший у окна, почтительно распахнул перед ней дверь. На мгновение он задержался, одарив Гарри своим фирменным, загадочным взглядом, в котором таилось не менее семи различных смыслов — и ни один из них не был произнесён его густым, рокочущим басом. Затем мракоборец вышел следом.       Дверь с лёгким щелчком закрылась. Невидимый барьер Заклятия Невозмутимости лопнул, как звуковой пузырь, и в палату лавиной хлынули привычные шумы больницы святого Мунго: мелодичное позвякивание хрустальных фиалов на проезжающей мимо тележке с зельями; доносящиеся откуда-то возмущённые голоса целителей; и прочая мелкая суета магического мира, который не знал и знать не хотел о том, что в отдельной палате только что завершились крайне важные переговоры.       Какое-то время Андрей сидел в тишине.       Затем он потянулся за свитком пергамента и орлиным пером, лежавшими на прикроватной тумбочке (Кингсли раздобыл их без лишних вопросов ещё несколько дней назад и с тех пор ни словом не обмолвился об этой маленькой любезности). Обмакнув скрипучее острие в чернильницу, он начал писать.       Использование этого первобытного орудия после привычных дорогих авторучек неимоверно раздражало, перо то и дело цеплялось за шероховатости бумаги, а на указательном пальце тут же расплылось чернильное пятно.       Буквы выходили корявыми — разум взрослого мужчины отдавал чёткие команды, но нетренированные мышцы мальчика бунтовали против незнакомой моторики. Андрею приходилось буквально заставлять чужую непослушную руку выводить кириллицу.       Он писал на русском. Это был его единственный, но абсолютно непроницаемый щит в этом мире. Для любой любопытной сиделки или даже подозрительного мракоборца эти угловатые кириллические символы выглядели бы как бессмысленные каракули травмированного ребёнка или, в крайнем случае, как неизвестная руническая тайнопись. Прятать мысли на виду — первый закон выживания.       «Субъект: Амелия Боунс.       Умна. Искренне принципиальна в рамках своих должностных полномочий. Способна признавать ошибки. Возможно, самый честный высокопоставленный чиновник, которого я встречал в обеих своих жизнях — планка, конечно, невысока, но это, тем не менее, говорит о многом.       Обратить внимание: склонность приравнивать безопасность к контролю. Понятия смежные, но не тождественные. Она не захочет повторять ошибок Дамблдора, но вполне способна совершить их в собственной, новой вариации.       Первичный приоритет: добиться того, чтобы условие о "доступе к информации" вступило в силу как можно раньше и применялось как можно чаще. Необходимо создать прецедент до того, как её привычка контролировать меня успеет закостенеть.       Второстепенный приоритет: выяснить, что на самом деле кроется за этими прецедентами Визенгамота».       Подождав, пока высохнут чернила, он сложил пергамент в несколько раз, сделав его совершенно плоским, и аккуратно подсунул под отставшую внутреннюю обшивку плотной кожаной обложки «Истории магии» (эту книгу, как самую «безобидную» для ребёнка, Кингсли принёс ему несколько дней назад).       Тайник в корешке был бы слишком очевиден и раскрылся бы при первом же падении книги, а здесь бумага идеально сливалась с картоном.       Затем он откинулся на подушки и позволил себе ровно на тридцать секунд забыть обо всём на свете.       Отдыхом это назвать было нельзя. Впрочем, как и всегда. Его разум за много лет непрерывной практики совершенно разучился бездействовать.       Он лишь немного сбавлял обороты, продолжая методично каталогизировать детали окружающей обстановки: заколдованное окно, демонстрирующее слегка неправдоподобную, подчёркнуто идеальную картину солнечного лондонского дня; стойкий, въевшийся в стены аромат сушёного бадьяна и чего-то неуловимо похожего на жжённый сахар; мерное пощёлкивание мудрёного латунного прибора у изголовья кровати, в недрах которого пульсировал уже знакомый кристалл-диагност, выпускающий слабые облачка серебристого пара в такт его сердцебиению.       Уверенные и неторопливые семьдесят два удара в минуту. Андрей чувствовал этот ровный ритм глубоко в собственной, больше не саднящей от переломов груди.       Ритм абсолютно здорового сердца, которое, в отличие от прошлого, не собиралось предательски останавливаться.       «Что ж, — подумал Кузнецов с тем особым сардоническим хладнокровием, которое старательно взращивал в себе весь последний месяц взамен эмоций, которых сейчас попросту не мог себе позволить. — Чем дальше, тем интереснее».       Андрей прикрыл глаза, мысленно прокручивая события последних дней — визиты Дамблдора и Боунс.       Он слишком громко заявил о себе.       «Никаких больше "методологических принципов" и "отзываемых привилегий", — жёстко приказал себе Андрей. — Я привлёк к себе пугающе много внимания. С сегодняшнего дня гениальный, циничный юрист Кузнецов должен заткнуться и исчезнуть. На сцену выходит травмированный, замкнутый сирота, который просто начитался умных книжек со страху. И этот спектакль мне придётся отыграть так убедительно, чтобы даже Дамблдор поверил в искренность моих детских травм. Право на апелляцию в этом мире, увы, не предусмотрено».