ГЛАВА 34. ОСКОЛКИ.

      «Когда рушится фундамент, на котором ты строил всю жизнь, остаются только осколки. И каждый из них режет глубже предыдущего».

Неизвестный автор.

      Дом номер четыре по Тисовой улице, Литтл Уингинг, графство Суррей.       25 июля 1989 года, 17:43.       Вернон Дурсль припарковал машину на подъездной дорожке и тяжело вздохнул, заглушив двигатель.       Он физически ощущал, как влажная от холодного пота рубашка неприятно липнет к спине, а туго завязанный галстук давит на горло, словно петля.       Несколько долгих мгновений супруги сидели в гнетущей тишине, глядя сквозь лобовое стекло на до боли знакомый фасад: идеально ровная кирпичная кладка, сияющие белизной оконные рамы, живая изгородь, из которой не торчало ни единого лишнего прутика. И лужайка.       Их взгляды, помимо воли, устремились к небольшому участку идеально подстриженной зелёной травы справа от дорожки — тому самому месту, где двое суток назад лежало крошечное, истощённое тело племянника. Туда, где рухнул их мир.       Ещё до того проклятого дня этот дом служил им нерушимой крепостью, символом их благополучия, респектабельности и — что самое главное — абсолютной нормальности.       — Нужно идти, — глухо выдавил Вернон, толкая дверцу. Его пышные моржовые усы нервно топорщились.       Петунья, бледная как полотно, лишь коротко кивнула, даже не взглянув на мужа. Её побелевшие пальцы мёртвой хваткой вцепились в ремешок сумочки.       Они тяжело выбрались из машины и зашагали к крыльцу. Вернон, чьи мысли всё ещё крутились вокруг подписанного контракта на семь тысяч фунтов (оттягивающего внутренний карман пиджака), даже забыл запереть двери автомобиля. Неслыханная оплошность для человека его положения, но сейчас ему было просто не до этого.       Острый взгляд Вернона тут же уловил, как в окне дома номер пять дрогнули занавески.       Миссис Уайтли — любопытная старуха, жившая там, казалось, с сотворения мира. Наблюдает, значит... шпионит!       «Ну вот, началось...», — мрачно подумал он, чувствуя, как под воротником рубашки закипает глухая злоба.       Вернон по многолетней привычке машинально потянулся к карману брюк, напрочь забыв о сидящей внутри соседке, но входная дверь распахнулась ещё до того, как он успел выудить ключи. На пороге возникла миссис Полкисс — мать Пирса, лучшего друга их Дадлика. Её лицо выражало крайнюю степень тревоги, за которой, впрочем, отчётливо проступало жадное соседское любопытство.       — О, слава богу, вы вернулись! — всплеснула она руками. — Я уже места себе не находила — вас не было, казалось, целую вечность! Ну и как всё прошло? Дадлик тут обмолвился, что вам пришлось уехать в полицию... Надеюсь, ничего серьёзного?       Мужчина тяжело переступил порог, вынуждая миссис Полкисс сделать шаг назад.       Петунья бледной тенью проскользнула следом за ним в прихожую.       Остановившись прямо перед соседкой, Вернон всем своим массивным телом перекрыл обзор с улицы и, старательно пряча глаза, глухо произнёс:       — Всё... в полном порядке. Просто досадное недоразумение. Мы вам безмерно благодарны, что присмотрели за Дадли, миссис Полкисс.       Но женщина не собиралась сдаваться так легко. Её маленькие глазки продолжали пытливо буравить его бледное, покрытое испариной лицо.       — Я так волновалась! Если вам понадобится помощь, если стряслось что-то... Вы же знаете, мы живём бок о бок уже много лет, и если я могу хоть чем-то...       — Всё в порядке, — резко оборвал её Вернон, и в его голосе прорезались угрожающие нотки. — Мы справимся сами.       Петунья, уже стоящая позади мужа, ещё сильнее вцепилась побелевшими пальцами в ремешок своей сумочки, прижимая её к груди словно щит, и добавила дрожащим голосом:       — Спасибо вам, миссис Полкисс. Огромное спасибо. Но мы безумно устали и хотели бы немного отдохнуть.       Женщина, наконец, поняла намёк. Поджав губы, она подхватила свою сумочку и накинула лёгкую куртку. Но у самой двери всё же обернулась и одарила Дурслей долгим, тяжёлым взглядом — не осуждающим и уж точно не сочувственным. Скорее, оценивающим.       — Если что — я рядом, — бросила она и вышла.       Дверь закрылась за ней с мягким, но решительным щелчком.       Вернон и Петунья остались одни в полумраке прихожей.       Из гостиной доносился грохот телевизора: мельтешение красок отбрасывало на стены дёрганые, тревожные тени, раздавались пронзительные голоса мультяшных героев.       Дадли смотрел свою любимую телепередачу.       Вернон тяжело ступил на ковёр гостиной.       Его сын, тучный девятилетний мальчишка, занимал добрую половину дивана. Дадли сидел, уткнувшись в экран и машинально запихивал в рот шоколадное печенье. Услышав шаги, он нехотя обернулся:       — Пап! Мам! Ну, наконец-то! — его поросячьи глазки на мгновение радостно блеснули, но тут же тревожно забегали. Даже он почувствовал гнетущее напряжение родителей. Он вытянул шею, заглядывая им за спины. — А этот... ну, мальчишка? Вы его не привезли? Он так и остался в больнице, как ты, мам, утром говорила?       Вернон застыл как вкопанный. Его лицо, освещаемое лишь нервными вспышками телевизионного экрана, начало приобретать землистый оттенок. Он вдруг вспомнил холодный голос врача из телефонной трубки: «...может остаться в коме на неопределённый срок. Вы — подозреваемый». Что он должен сказать? Как объяснить девятилетнему ребёнку то, во что он сам отказывался верить? И самое страшное — как подготовить его к вопросам социальных служб, о которых предупреждал адвокат?       Петунья бросилась к дивану. Её сумочка с глухим стуком выскользнула из ослабевших пальцев и упала на ковёр. Обхватив необъятные плечи сына своими худыми руками, она судорожно прижала его к себе.       — Он пока останется в больнице, Дадлик, сладкий мой, — проворковала она срывающимся голосом. — Врачи делают всё возможное. А как ты тут? Хорошо себя вёл с миссис Полкисс?       — Нормально. Только она не разрешила мне досмотреть боевик, — буркнул Дадли, но всё же прижался к матери, неожиданно для себя ища защиты. — Мам... мне страшно. Вы ведь были там... в полиции, да? Как ты утром говорила. Те последствия... они уже начались? С нами теперь случится что-то... ненормальное?       При слове «ненормальное» Вернон крупно вздрогнул, словно от удара хлыстом, и тяжело опёрся рукой о спинку кресла.       Петунья вцепилась в сына ещё крепче, словно боясь, что и его могут у неё отнять.       — Всё будет хорошо, мой сладкий. Обещаю тебе, — проговорила она, лихорадочно раскачиваясь из стороны в сторону. — Всё будет просто за-ме-ча-тель-но...       Ложь. Очередная жалкая ложь в бесконечной цепи обмана, опутавшей их жизнь за последние восемь лет.       Вернон круто развернулся и, тяжело ступая, вышел из гостиной. Подъём по лестнице в спальню показался ему восхождением на эшафот. Он тяжело осел на край двуспальной кровати и обхватил голову своими толстыми руками.       В голове бились панические мысли: «Семь тысяч фунтов... адвокаты... полиция... суд... тюрьма. Они могут забрать Дадли. Абсолютный крах всего, чего ради я надрывался всю жизнь».       Плотная бумага контракта во внутреннем кармане пиджака жёстко уперлась в грудь, словно подтверждая реальность этого кошмара.       Дверь спальни тихо скрипнула. На пороге возникла Петунья. Она плотно закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, словно ища опоры.       — Нам нужно поговорить, — бесцветным голосом произнесла она.       — О чём? — глухо отозвался Вернон, даже не подняв головы.       — О том, что будет дальше. О том, как мы... как мы вообще докатились до такого.       — Только не сейчас, Петунья.       — А когда?! — Её голос сорвался на истеричный визг, но тут же упал до сдавленного шёпота, будто она боялась, что их услышат соседи. — Когда, Вернон?! Когда нас посадят в тюрьму? Когда социальная служба заберёт нашего Дадлика?!       Вернон наконец поднял голову. На него смотрела бледная, до неузнаваемости осунувшаяся женщина с покрасневшими от слёз глазами. За эти кошмарные сутки его жена словно постарела на добрый десяток лет.       — Ты же слышала слова адвоката, — тяжело роняя слова, сказал он. — Мы должны сотрудничать. Говорить правду. Найти хоть какие-то смягчающие обстоятельства. У нас ещё есть шансы...       — Шансы на что? На условный срок? На то, что нас не упекут за решётку до конца наших дней?! — Петунья резко оттолкнулась от двери и шагнула к кровати; её длинные костлявые пальцы нервно сжимались и разжимались, словно ища, во что бы вцепиться. — Вернон, это твоя вина! Ты избивал его! Ты лупил мальчишку ремнём так, что на нём живого места не оставалось! Я же говорила тебе, умоляла остановиться, но ты...       — ДА КАК ТЫ СМЕЕШЬ! — рявкнул Вернон, вскакивая с кровати. Его крупное лицо стремительно наливалось багровым цветом, а на шее угрожающе вздулась вена. — НЕ СМЕЙ ВАЛИТЬ ВСЁ НА МЕНЯ! Кто запирал его в чулане под лестницей?! Кто морил его голодом?! Ты стояла рядом и СМОТРЕЛА, как я вбиваю в него послушание, и НИ ЕДИНОГО РАЗА не попыталась меня остановить! Ни разу!       Петунья в ужасе попятилась, судорожно прижав ладони к плоской груди:       — Я... я просто боялась тебя... боялась, что ты и меня...       — БОЯЛАСЬ?! — Вернон тяжело навис над ней, подавляя своей тучностью. — Ты боялась?! Все восемь лет?! Или тебе просто было плевать?! Ну же, признайся! Тебе было абсолютно наплевать на этого выродка!       — ДА, Я ЕГО НЕНАВИДЕЛА! — Пронзительный крик Петуньи ударил по ушам, словно пистолетный выстрел. — Ненавидела до тошноты! Потому что он был ЖИВ, а моя сестрица — МЕРТВА! Ты хоть понимаешь это?! Каждый божий день, глядя на этого мальчишку, я видела глаза Лили! И это было просто НЕВЫНОСИМО!       В спальне повисла тишина. Тяжёлая, густая, удушающая...       Вернон во все глаза смотрел на жену. Его грудь тяжело вздымалась, здоровенные кулаки были плотно сжаты, а на багровой шее всё ещё пульсировала толстая вена.