ГЛАВА 2. «СОРАТНИКИ»

«СОРАТНИКИ»

От любви бывают дети.

Ты теперь один на свете.

Помнишь песню, что, бывало,

я в потемках напевала?

Это - кошка, это - мышка.

Это - лагерь, это - вышка.

Это - время тихой сапой

убивает маму с папой.

И.А. Бродский

Борина квартира – Венера так и не приучилась считать её своей – в первый день после выписки встречает неподвижной тишиной и пыльным покоем. Эту безжизненность раз и навсегда изгоняет отсюда своим надрывным младенческим плачем Ростислав Борисович. Со временем он успешно вытравливает из пяти просторных комнат и всех остальных обитателей: первой просится в бессрочный отпуск Борина кухарка, а за нею, сказавшись через пару недель жутко больной, оставляет место службы и домработница. Сам Боря берёт за обыкновение появляться дома только к поздней ночи, а за порог бросается, едва в окне забрезжит рассвет. Даже патронажная медсестра, заглядывающая по мнению Венеры реже необходимого, демонстративно морщит круглое рябое лицо, когда молодая мать, от отчаяния сама уже чуть не воющая навзрыд, пытается успокаивать младенца при очередном плановом осмотре. – Он так… – неловко бубнит она в оправдание, – …только при чужих. Понимаете, даже отца не воспринимает, ему надо, чтобы рядом была только я… Это же возраст, наверное, такой? – Дак вы его, мамаша, положите, – раскрасневшись, обмахивается сегодняшней газетой потная медсестра. Вид у неё скучающий. – Да-да, в кроватку положите, чего вы так на меня уставились? Пусть он там себе кричит. А вы не идите у него на поводу. Ну дураку же ясно, гражданочка: если на каждый чих, как вы, к дитю бросаться, он и будет у вас реветь, как резаный. Соседи-то вам ещё не жаловались? Хотя у вас-то, наверное, стены не картонные, как у нас… И потолки, вон, какие… И комнат сколько… Последнюю ремарку медсестра произносит с мелькнувшим в глазах злорадством. Медсестра прищуривается даже с неким удовольствием, глядя на Венерины мучения и бесплотные попытки успокоить малыша. – Но как же… – болезненно кривится Венера, прижимаясь губами к мягким детским волосам на макушке. – Он же… – Привыкнет, – безжалостно чеканит медсестра и чуть ли не с силой вырывает ребёнка у Венеры. – Давайте-давайте. Я тут с вашими истериками ко всем сегодня опоздаю. Знаете, сколько у меня таких, как вы? А я-то уж получше вашего в детях разбираюсь, мамаша. Покричит и успокоится. Поверьте моему опыту. Всё пятикомнатное генеральское хозяйство сваливается на одни Венерины плечи. Подыскать новую прислугу ей, сосредоточенной на ежесекундной заботе о ребёнке, всё некогда, а Боря, получивший всё-таки заветный пост в Верховном Совете республики, пребывает в блаженном убеждении, что весь домашний быт – Венерина прерогатива. Из пяти жилых комнат теперь обитаемыми делаются только спальня да кухня; и те поддерживать в сносном порядке без чужой помощи становится совсем уж тяжко. – Музыкантом будет, – выносит вердикт Олина бабушка. – Почему? – спрашивает Венера без тени каких-либо эмоций в голосе: сил на них почти не осталось. – А Олюшка такая же беспокойная была. Теперь вот как замечательно на скрипке играет! Знаешь что… – с оживлением произносит Олина бабушка. – Она как только начинала реветь, я сразу, смотри, как делала… Из её сложенных трубочкой губ льётся тихий музыкальный свист; Венера мелодию не узнаёт, но с удивлением обнаруживает, что сын заинтересованно утихает. – Здорово. Только мне медведь на ухо наступил, я так не смогу… – вздыхает Венера печально. – Нюша, тебе тут не скучно в этих хоромах одной? Сделать из “Венюши”, которой Олина бабушка всегда называла Венеру, ласковую “Нюшу” у неё получилось однажды как-то естественно и без неуместной фамильярности; с тех пор так за Венерой и закрепилось это непривычное прозвище, от которого веяло семейным уютом. Согнувшись над дубовым паркетом, уложенным английской ёлочкой и блестящим от влажной тряпки, она заправляет за уши прилипшие ко лбу волосы. – Так я же не одна, – прячет усталость за натянутой улыбкой Венера. – Мы вдвоём, с сыном… И Боря тоже… Улыбка быстро становится похожа на гримасу – сил держать маску у Венеры просто не остаётся. Она с тихим выдохом оседает вниз и трёт слипающиеся глаза. Нестерпимо хочется спать. – Вот что, – с пониманием и тревогой смотрит на неё Олина бабушка. – Собирай-ка чемодан, моя дорогая. Тёплое не бери, уж телогрейку я тебе выдам. Летних прихвати: и себе, и Ростику… – Зачем? Куда? – недоумённо хмурится Венера, не поднимаясь со скользкого пола. – К нам. За город, – просто отвечает Олина бабушка. – Ты за окно глянь! Лето, солнце! Это же издевательство над ребёнком – заставлять Ростика пыль в городе глотать. А у нас воздух свежий, у нас, Нюша, природа, чистота и покой. А мы с Олюшкой тебе поможем. Ты, вон, в зеркало посмотри, на тень же похожа стала… Венера и без зеркала видит своё полупрозрачное отражение в стеклянной дверце кухонного серванта. В нём она напоминает даже не тень больше, а призрака – уставшего от своей неупокоенности. – Бросьте, всё хорошо, – вяло продолжает сопротивляться она и улыбается сыну. – Мы с Ростиком каждый день гуляем. Да и вас не хочется притеснять, Елизавет Андревна. Мы же всё на дачу собираемся, просто не доедем никак: у Бори в Совете теперь горы работы, а у меня как выдастся свободная минутка – так я, сами видите, по дому. Квартира вся на мне… – Что ж, мать к тебе совсем не приходит? Венера молча поджимает губы и принимается складывать свою тряпку, разглаживая заломы. – Эх… – разочарованно взмахивает рукой Олина бабушка и снова тихонько присвистывает на радость ребёнку. – Ну, мачеха, она и есть мачеха. Да, Ростик? Чего от неродной крови-то ждать? Правильно – нечего. Поедем, Нюшенька. Дом у нас большой, места всем хватит. Да положи уж ты эту тряпку, сядь и передохни! – Грязно ведь, – вполголоса отвечает Венера на сердитое восклицание и продолжает вытирать дубовые доски. – У меня только сейчас и выдалась минутка пол протереть, пока вы зашли, Елизавет Андревна. Боря возвращается, а дома бардак. Ну куда это годится? – Ничего, Нюша, он у тебя так высоко сидит – так пускай наймёт кого-нибудь. С окладом его, небось, не обижают. А ты, Нюша, поедешь к нам и отдохнёшь. Даже не спорь. Венера, ссутулив от усталости плечи, выпрямляется и кидает свою идеально сложенную тряпку в серую воду. Грязные брызги разлетаются в стороны. – Муж будет против, Елизавет Андревна… – Мужем он станет, когда вы свадьбу сыграете, – с заметной нотой осуждения в голосе парирует Олина бабушка. – А пока я его тут не вижу. И ты, судя по твоим словам, тоже. Так что какая ему разница, где ты живёшь, пока он от вас с ребёнком в своих кабинетах прячется? Давай-давай! Вот удумала – грудничка летом в городе духотой морить. Ему сил надо набираться, пользы, витаминов. Да что ж ты за мать такая? Он же у тебя потому и плачет! Да, Ростик? Конечно. И я бы плакала. Собирайся, Нюша. А по дороге за “Прагой” заедем. Небрежно брошенные слова о Венериной несостоятельности в роли матери жалят намного больнее, чем хотелось бы. Она смахивает проступившие от обиды слёзы и шагает в прихожую к телефону, неуверенно набирает Борин рабочий номер и уведомляет о том, что они с сыном хотят погостить у Оли. Боря охотно – охотней, чем требует ситуация – соглашается: Олино имя всегда действует на него смягчающе, Оле он доверяет. А вот Венерино сердце вновь пронзает колючее недоверие: она подспудно предполагает, что Боре, устающему от ежедневных государственных дел, всего лишь хочется вернуть в свой дом тишину и покой, испарившиеся отсюда с появлением младенца. – Сейчас отправлю к тебе шофёра, он вас добросит. – Нет-нет, – спешит возразить Венера, накручивая на палец телефонный провод. – Я миллион лет за руль не садилась. И Жигули в гараже так скоро заржавеют. Сама нас довезу, не переживай. Только сейчас впервые за несколько месяцев она вспоминает, что в самом деле слишком давно не водила машину. Тут же на ум приходит братцев “Линкольн”, за которым Венере надлежало приглядывать, а она-то за всеми этими пелёнками и распашонками, за Ростиковыми коликами, за бессонными ночами, за пятью комнатами, за Бориными выборами – за всей этой канителью о “Линкольне” она совсем позабыла. Вслед за досадой на себя появляются и мысли о брате, которого Венера не видела без малого год, и ей становится грустно. – Боря, а… – успевает остановить она его за секунду до обрыва связи. – Ты давно не рассказывал, как там Космос. У него всё в порядке? – Всё замечательно, Венечка. Всё просто прекрасно, – с обычным своим радушием отвечает Боря, но она слышит по голосу, что распространяться он не намерен. – У меня много работы… Трубку Венера вешает на рычаг, когда от коротких гудков из динамика начинает ломить в ушах, но ещё с полминуты она стоит столбом, крепко задумавшись. Сердце у неё не на месте. Лето и впрямь уже стоит солнечное, жаркое, в полной своей силе. Венера понимает, что даже не заметила, как слякотный серый март сменился хрустальным апрелем, а тот – расцветающим маем. Теперь на дворе уже июнь, ветер гоняет по асфальту клубы тополиного пуха, пахнет скошенной травой, пылью, ленностью и разгорячённым от солнца камнем. В жигулёнок они грузятся меньше, чем через час. Услышав утробный рокот мотора, Венера воспаряет духом. По такому случаю в довесок к любимому Олиной бабушкой торту они берут несколько эклеров с заварным кремом – Венера давно не была в любимой кондитерской при “Праге”, а гонять Бориного водителя по своим мелким прихотям она так и не научилась. – Олюшка сказала, что вернётся к вечеру. Заварим чаю со смородиной, посидим все вместе на террасе, – провожая Венеру к крыльцу дома, рассказывает Олина бабушка. – Ростик на свежем воздухе тоже спать будет крепко-крепко. Вот увидишь. – А Оля где? – между делом интересуется Венера, поднимая по ступеням чемодан с вещами. – Экзамен у неё в Консерватории. А потом, говорит, они собрались куда-то с однокурсниками, – с лёгким неодобрением покачивает Олина бабушка головой. – Знаешь, Нюша, ухаживает за ней один мальчик, совсем он мне не нравится. А он вокруг Олюшки всё вьётся и вьётся. – Ухаживает? – сохраняет Венера лёгкое равнодушие в голосе. – А она? – А она вся так и светится, – вздыхает та. – Не к добру, попомни мои слова. Не к добру это… Сашкино имя Венера упоминать не решается – не хочет подпортить Олино положение. В доме их ждёт уже готовый обед, застеленная кровать в отдельной спальне наверху – небольшой, но уютненькой и светлой. – Вы как будто к нашему приезду готовились, Елизавет Андревна… – запоздало осеняет Венеру догадка. – И коляска прогулочная! А кроватку вы где достали? – Ну а как же… – бормочет та в ответ. – У соседей через три дома от внука остались кое-какие вещи, я и попросила одолжить. Они-то насовсем никому не отдают – всё надеются, что дети на родину вернутся. А они, Нюша, тоже на пэ-эм-жэ в Германию уехали, как только границы открыли, так-то вот. Да у нас тут каждый второй… Все поразъехались. Царёвы вон, ты же знаешь их? До чего люди были интеллигентные. Профессура. На них будущее страны держалось. И вот – дом уже четвёртый год пустует. А если все уедут, Нюшенька, что ж мы тут делать будем? Кто ж останется? Кто будущее построит? Олина бабушка с тоской вздыхает и смотрит из окна второго этажа на улицу. Венера ответа не знает, но о Светке думает с приятной душе ностальгией по детству. Как она там, Светка Царёва, в своём Израиле?.. Забыла ли Петьку? Измотанная и захмелевшая от перенасыщенного кислородом воздуха, сонная после сытного обеда, Венера хочет перевести с дороги дух и на мягкую постель укладывается только подремать лишних минут десять, но глаза открывает только к вечеру, когда в небе уже предполуночная синева. Сына нет рядом, а внизу слышатся голоса: Оля уже успела вернуться домой. – Это я бабулю попросила тебя к нам привезти. Меня бы ты ни за что не послушала, а ей никто никогда не решается перечить. Даже твой Боря, – говорит она с тихим смешком. – Я же не слепая, Вень. Вижу, как тебе одной тяжело. У меня вот учёба закончится, я тоже помогать стану. Да и вообще – вместе как-то полегче… Боря-то что сказал? – С тобой он меня на край света отпустит, – медленно покачивается Венера в плетёном кресле. Сонливость никак не хочет её отпускать. Оля сдавленно хихикает и прихлёбывает ароматного чаю из фарфоровой чашечки. Венера замечает блеснувший на её пальце камушек и хватает за запястье, округлив глаза. Оля руку тут же вырывает и, оглянувшись в поисках бабушки, прячет под вязаной кофтой. – Саша в Москву вернулся. И сразу приехал ко мне. В Консерваторию. Как в первый раз… – мечтательным шёпотом объясняет она, а щёки у неё расцветают пунцовым румянцем. – Так вот где ты весь день была! А кольцо? Это он? Правда сделал тебе предложение? Оля дёргает одним плечом. – Оля, сделал или нет? – Ну сделал, – придаёт лицу напускной суровости она. – Ты только потише. Бабуля… Она пока не знает. Она, вообще-то, не очень одобряет и я боюсь, что ей будет сложно это принять. Мы с Сашей решили, что он приедет сюда сам. Так будет правильней. Чтоб всё, как положено. Спросит, не против ли она… – А если она против? – перебивает Венера. – Вернёшь ему кольцо? Оля вскакивает на ноги и нервно проходится по террасе взад-вперёд. Под её шагами поскрипывают половицы, и Венера легонько покачивает люльку со спящим ребёнком. Тихо стрекочут цикады. – Оль, Сашка хороший парень, правда. Только мне кажется, ты… Вы слишком торопите события. – Вень, – строго прерывает её Оля. – Ты меня, конечно, извини… Но ты, по-моему, сама не лучший советчик в таких вопросах. Она выразительно косит взгляд на причмокивающего во сне Ростислава. – Это тут причём? – с усталым раздражением выдавливает из себя Венера. – При том… – Оля опускается обратно на стул. – Почему это тебе можно делать глупости, а мне нет? – Ростик не глупость, а… – Я не про него. Я про то, что его отец о нём даже не знает. – Его отцу самому ещё надо вырасти, – категорично отвечает Венера, сверкнув глазами. – И это всё равно неправильно. И нечестно. Нет, Вень. Ты поступила, как считаешь нужным, ничьих советов не слушала. И я сделаю так же. Сашка приедет сюда в субботу. После той истории, когда милиция устроила тут перестрелку, бабуля не очень-то хорошо к нему расположена. Будет здорово, если ты замолвишь за него словечко. Это ведь, считай, ты нас и познакомила. Скажи, что тогда это всё было ошибкой и Сашка был вовсе не виноват… К тебе она прислушается. Да и Сашка, я уверена, произведёт на неё хорошее впечатление. Он ведь такой… Оля блаженно замолкает с кроткой улыбкой на губах, а Венера вновь вздыхает. То, что это она познакомила Олю с Сашкой, совсем её уже не радует: только проблем себе нажила, когда привезла Белова прятаться от розыска на дачу Царёвых. Но невозможно не заметить, какой счастливой выглядит Оля. И Венера, замолкнув на несколько минут и слушая стрекотание ночных насекомых, даже задумывается: а разве не в том и заключается высшее благо, чтобы просто растворяться в своём счастьи и совсем не думать о будущем? – …такой хороший! Умный, начитанный, – продолжает тем временем Оля. – Иногда рядом с ним такой дурочкой себя ощущаю, представляешь? А он всё-всё в жизни понимает. Я таких раньше не встречала, Вень. Ты ведь тоже знаешь, каково это, когда так… Зардевшись, Оля прижимает к груди обе руки и замолкает, точно не в силах подобрать точных слов. – А может, мы вообще сразу обе свадьбы и сыграем, а? В один день! Вместе! – вдруг запальчиво вскакивает Оля с места и закусывает в мандраже губу. Венера, промокнув салфеткой расплескавшийся на скатерть чай, скептически хмыкает. – Боря точно не захочет. Чтоб генерал и депутат вместе с почти что уголовником свадьбу гуляли… – она раздосадованно мотает головой. Оля чуть тускнеет. – А вы… – деликатно спрашивает она, – …сами ещё не выбрали дату свадьбы? Венера устало проводит ладонью по волосам. – Не знаю, – прикрывает она глаза: снова липкой волной накатывает усталость. – Как-то последние месяцы совсем не до того было. Оля взволнованно молчит пару минут; Венера слышит её напряжённое сопение и упирается в неё прямым взглядом. – Ну, говори! – Ты вообще хочешь за него выходить? – складывает Оля руки и кладёт подбородок на ладони, внимательно наблюдая за Венериной реакцией. – Он хороший, – пожимает Венера плечами и беззлобно передразнивает Олю: – Умный, начитанный. Всё-всё в жизни понимает. Та обиженно закатывает глаза и принимается с напускным интересом рассматривать подаренное Сашкой колечко. Золотое, с камушком поменьше Венериного, но сияющим как будто во сто крат ярче. Или это Оля так сияет, что блики её внутреннего света играют на прозрачных гранях? Венерин камень тусклый, померкший. Холодный. – Боря любит Ростика. И меня. С ним у нас всё будет хорошо. – Понятно, – резюмирует Оля. – А меня ещё чему-то учишь. Веньк… – подаётся она вдруг вперёд. – Раз Сашка вернулся в Москву, то и… Она многозначительно вздёргивает брови и не решается договорить, а Венера хмуро косится на подругу исподлобья. – Это только всё усложнит. 🌟СПОЙЛЕР🌟 К СЛЕДУЮЩЕЙ ГЛАВЕ: …– Прости, – начинает сбивчиво шептать та. – Прости, я просто… Просто я не могу смотреть, как ты мучаешься! Ты ведь не любишь этого своего Борю совершенно, глупо это отрицать, а Ростик, разве он не должен расти с настоящим отцом?.. – Замолчи! – шикает Венера сквозь зубы и ожесточённо сверлит Олю глазами…