ГЛАВА 3. «ПРЕДАННОСТЬ»

«ПРЕДАННОСТЬ»

***

Не стоит прогибаться под изменчивый мир

Пусть лучше он прогнется под нас,

Однажды он прогнется под нас.

***

Дом к выходным Олиными стараниями сияет чистотой. Венера принимает в уборке посильное участие, потому что чувствует себя обязанной Суриковым за помощь, но толку от неё немного: за несколько дней в загородной жаре она разомлела, разленилась, расслабилась, оставила всякие попытки собраться и опомниться. Зато Ростислав Борисович, с которым она ежедневно подолгу гуляет на свежем воздухе, становится румяней, спокойней и радостней. Плачет меньше, больше улыбается — беззубо и беззаботно; Венера от этого и сама расцветает. Боря звонит Суриковым раз в день как по расписанию, обещает приехать в воскресенье: в воскресенье с делами он уж точно разгребётся, как пить дать разгребётся; и вообще, должен же быть у народного избранника хоть один законный выходной!.. Так он причитает в трубку, пока Венера мусолит пластмассовый витой провод, улыбается следящему с интересом за её пальцами сыну и почти не прислушивается к Бориным словам. Угукает, агакает — вроде бы даже в такт, а Боре и того хватает. Звонок быстро завершается, и Венера возвращается к своему дачному существованию, праздному и тягучему. — Ты можешь мне объяснить, кого мы ждём? — хмурится Олина бабушка. — Профессор Аввакумов заглянет? Будем обсуждать будущее распределение? Да скажи ж ты мне, в конце концов! Ольга! Мне надевать польский жаккардовый жакет?! — Бабуль!.. Оля пыхтит и замирает в гуттаперчевой позе: одна босая нога на табуретке, вторая, тоже босая, в широком шаге упирается в протёртый от берёзовой пыльцы подоконник, а обе руки задраны ввысь и тянутся к карнизу в молитвенном жесте, будто к солнцу. Она сосредоточенно выправляет складки на свежевыстиранном тюле: одну к одной. — Я же сказала… приедет… один мой… друг, — задыхается от напряжения Оля. — Дру-уг… — с укоризной тянет бабушка и выходит из комнаты, шаркая тапочками. — Не надо нам здесь таких друзей. — Польский жакет-то наденешь? — кричит ей внучка вслед. — Да уж обязательно! — презрительно фыркает та. — И ордена все начищу! Фарфоровый сервиз достану, благодарственное письмо от товарища Фурцевой… Уж обойдётся твой друг, Олюшка, обойдётся. Чести много. Оля оставляет в покое занавески и с унынием смотрит в зияющий теперь пустотой дверной проём. — Видишь, — спрыгивает она с табуретки на пол. — Может, ты с ней заранее поговоришь? Хотя… Сверившись с часиками на запястье, она раздосадованно цокает уголком перламутровых губ: — Времени уже совсем нет, сейчас будем на стол накрывать. Горячее вот-вот подоспеет. Надеюсь, они не опоздают… Так, — разважничавшись, Оля упирает кулаки в бока и критически озирает несобранную к встрече гостей Венеру. — Осталось только привести себя в порядок. Как я? Она, румяная и взволнованная, волчком вертится перед Венерой. Та одобрительно кивает: — Никто не устоит. Ростислав у матери на руках тоже согласно гулит и тянет руки к Оле. Та подхватывает его и тихо смеётся, плавно кружась на месте. — Вот он, мой самый главный кавалер! А ты, Вень, иди-ка тоже приберись. Мы тут с Ростиком без тебя управимся. Да? Будем накрывать на стол? Давай-давай, Вень, ну в самом деле! — опережает Оля Венерину попытку возмутиться. — Там у меня помада лежит, французская, настоящая. Фирмá! Сашка подарил! Возьми. Мне цвет не очень, а вот на тебе точно заиграет. — Французская? Сашка подарил? — удивлённо выгибает Венера бровь. — Он там на Урале часом не самоцветы добывал? Оля беззаботно пожимает плечом, сосредоточив всё своё внимание на ребёнке, и увлечённо делится с ним планами на предстоящий день. В зеркале на дверце платяного шкафа Олиной спальни отражается помятое лицо, тусклый взгляд, сизые тени под глазами и кожа — сероватая, болезненно прозрачная; она одёргивает платье и глядит, как тонкая ткань облегает округлости, которых раньше её девичья фигурка была напрочь лишена. Помада светло-кораллового цвета, кажется, и правда, фирменная, не подделка какая-нибудь: красиво переливается, вкусно пахнет и плавно выдвигается из увесистого тюбика. Венера подводит краской губы, растирает жирную субстанцию по щекам и собирает вьющиеся волосы в косу. Становится даже живей. Помаду она рассматривает ещё долго: вертит в пальцах, изучает. Чем Сашка сейчас занимается? Откуда деньги на такие подарки? С матерью, тёть Таней, они жили не бедно, но и уж точно не богато, на такие помады вряд ли тратились. Что ж там, на Урале, за доходы такие у населения? Раскладной деревянный стол решено выставить на заднем дворе под яблоней. Яблоня ветвистая, пышная, вся в цвету, усыпана нежно-розовыми лепестками и пахнет медово-сладко, а от колыханий ленивого ветерка по разогретому воздуху плывут хлопья летнего розоватого снега. Оля встряхивает парадно-выходную скатерть с блестящим узорчатым шитьём, расправляет её и принимается скрупулёзно разглаживать атласные складочки. Венера выставляет поверх намытую посуду: гранёные стаканы с рисованными аляпистыми цветами, тарелочки, тонкие и звонкие, фарфоровые, с золотой каёмочкой, приборы — их полагается выложить в строгом соответствии со схемой. Посуду Оля затем тоже подвергает тщательной инспекции: высматривает мельчайшие пятнышки на сияющем в солнце серебре, дышит и протирает носовым платочком. Серебро начинает слепить глаза. — Так! — удовлетворяется результатом Оля, пока Венера, сложив руки, смиренно ждёт её дальнейших указаний. — Ростик заснул, положи его на террасе, чтобы не мешать, и выходи к нам. Оля взбивает забранные у висков волосы и внезапно пружинисто подпрыгивает: — Едут! Бабуль! Выходи! Из распахнутого окна второго этажа доносится бабушкино невнятное бормотание. Оля, встрепенувшись, кидается к калитке забора: оттуда слышен рокот мотора подъезжающей машины. Ростислав на террасе всё-таки просыпается, и Венере приходится снова его баюкать. Но втайне она рада — можно не встречать сей же час гостей. Венере страшно своими глазами увидеть то, что сердцем она предчувствует уже давно: там, на Урале, Сашка не устоял, поддался дурному влиянию Вити Пчёлкина. Всё это время с ним связи она тоже не держала, но скомкано попрощаться перед самым отъездом всё-таки успела: за час до поезда на Свердловск Сашка неожиданно заскочил к Оле в Консерваторию. Там они с Венерой и столкнулись, неловко друг с другом обменявшись туманными напутствиями: она пожелала ему пережить всё с честью и вернуться к образу жизни порядочного советского гражданина, а он… Венера сейчас и не помнит толком, что Сашка там пробормотал тогда, ещё в восемьдесят девятом, но вот смятение и растерянность во взгляде видит как сейчас, если закрыть глаза и воспроизвести в памяти ту встречу. Сомневаться не приходилось: Витя Пчёлкин наверняка поведал лучшим друзьям о Венерином признании накануне, вот Сашка и не знал, как ему с ней быть, с предательницей и изменщицей. А Венере отчего-то именно перед ним, перед Сашкой, было ужасно стыдно и неловко — больше, чем перед Витей Пчёлкиным с его гнилым нутром, пусть он провалится и думает о ней, что хочет; больше, чем перед зарвавшимся братом, которого жизнь непременно научит уму-разуму… А Сашка её понимал. Сашка разделял Венерины ценности. Для Сашки не были пустым звуком ни порядочность, ни совесть, ни честь, ни, наконец, ответственность. Оттого-то так низко пасть в его глазах ей особенно гадко. — Тихо-тихо, — шепчет Венера над сыном, а сама смотрит в окно, задрав краешек ажурной занавески, белоснежной и хрустящей от порошка. В окне видно, как по уходящей за дом дорожке вприпрыжку шагает Оля, а следом плывёт огромный букет; из-под букета торчат только тёмные брюки и начищенные до блеска мужские ботинки. Венера даже ошеломлённо присвистывает: кольцо, французская помада, охапка цветов — деньги, видимо, теперь у Сашки водятся лихие. Задремавшего наконец сына она осторожно укладывает на мягкий матрас и аккуратно подталкивает люльку, раскачиваясь в такт на плетёном кресле-качалке. Глубокую задумчивость прерывает вспрыгнувшая на террасу Оля. — Вень… — Она с трудом запихивает пышный букет в узкое горлышко фарфоровой вазы. — Пойдём, Вень? Ростик спит, все уже за стол сели. Ты чего? — А что он тут делает? — вдруг спрашивает Венера, точно вынырнув из дрёмы. — Кто? — Сашка. Оля издаёт нервный смешок. — Ты чего? — присаживается на корточки перед Венерой она. — Я же сказала: пригласила его знакомиться с бабушкой… — Нет, не тут, — обводит Венера глазами дощатый потолок, — а вообще. В Москве. С тех пор, как вернулся, что он делает? Оля опускает взгляд. — Не знаю. Они не так давно приехали, поэтому… Я ведь не очень в этом разбираюсь. Дело у них с ребятами какое-то, общее. Они коммерсанты теперь… Вень, — Оля берёт её сложенные на коленях ладони в свои. — Ты чего? Саша ничего такого… Никакого криминала. Он пообещал. — Пообещал? Оля лишь молча кивает и смотрит, не мигая, а в глазах у неё, круглых и распахнутых, безоговорочное доверие миру. Венера благодушно улыбается Венера, ласково треплет Олю за щёку и встаёт. — Пойдём. И правда, чего попусту заставлять всех ждать? — Венер, подожди… — настигает её Олин робкий голос из-за спины на скрипучем крылечке. — Подожди, я сначала хотела кое-что тебе сказать. Замерев на месте, она смущённо теребит ткань платья и невразумительно лепечет: — Я… Я его попросила… Подумала, что… Такой день сегодня… И событие радостное. Я решила, что, может, вы помиритесь… — С Сашкой? — отвечает Венера с лёгким оттенком удивления. — Да мы с ним и не ругались. Попрощались даже, можно сказать, по-человечески… Не переживай, Оль, я с твоей бабушкой поговорю. Ты… Я честно тебе скажу: считаю, что вы торопитесь. Сашка хороший, но тебе всё равно нужно к нему присмотреться. Но раз уж ты решила… Знаешь, я ведь тоже, может, не во всём была права. С Борей, с Ростиком. И многие бы меня осудили. Но вы… вы ведь мне просто помогли. С мягкой улыбкой склонив голову к плечу, она чуть сжимает тёплые Олины пальцы в своих. — Так что раз уж ты решила, что любишь его и хочешь замуж — так тому и быть. Я тебя просто поддержу. У Оли в пронзительно светлых глазах отчего-то стоят слёзы. Она стискивает губы и с минуту молчит, а затем тихо спрашивает: — Если он хороший человек, что же может случиться? Венера осторожно втягивает носом воздух: пахнет Сашкиными розами. — Может, суть совсем не в том, кто хороший, а кто — плохой… — говорит она, не глядя Оле в лицо. — Может, всё дело только в обстоятельствах? — Значит, Витя твой тоже просто… в обстоятельствах? — Он здесь не причём. Пошли, — Венера решительно тащит Олю за собой. Под ногами шуршит свежая сочная трава и погода стоит самая благостная — сложно представить для смотрин день более подходящий, но Венера, шагая к раскидистой яблоне, кожей ощущает повисшую между ней и Олей недосказанность. Сашка за столом улыбается, ни капельки не смущённый долгим отсутствием невесты. Смех его, деликатный, интеллигентный, слышится издалека — кажется, знакомство проходит вполне неплохо; но чем ближе Венера подходит, тем отчётливее ей видна настороженность в его вороватых взглядах. А Оля как будто нарочито замедляет темп шага. Метрах в пяти от стола Венера и сама замирает на месте, как вкопанная, и крепко сжимает Олину руку в пальцах. — Прости, — начинает сбивчиво шептать та. — Прости, я просто… Просто я не могу смотреть, как ты мучаешься! Ты ведь не любишь этого своего Борю совершенно, глупо это отрицать, а Ростик, разве он не должен расти с настоящим отцом?.. — Замолчи! — шикает Венера сквозь зубы и ожесточённо сверлит Олю глазами. — Венька! Вот так да! — встаёт Сашка, исподволь следивший за ними. Раскинув в приветственном жесте руки в стороны, он улыбается так, точно Венеру рад видеть больше, чем невесту. — Сколько зим! Ты тоже здесь? Олька, чего ж не предупредила?! Мы бы Космоса, может, на побывку выписали по такому поводу… С сестрой бы повидался! Витя Пчёлкин, чей затылок Венера узнала, едва яблоневые ветви перестали загораживать обзор, после этих слов оборачивается и хмуро смотрит через плечо. Венере от этого взгляда, колючего и дурного, становится не по себе. Что-то неуловимо изменилось в нём: он стал острее, стал резче; Витя Пчёлкин будто потемнел от времени, словно золото, подпорченное сплавом дешёвого металла. Также потемнела Венерина цепочка, которую он подарил ей когда-то и которую она не носит, а хранит на дне шкатулки; так же, быть может, потемнело и кольцо, выброшенное в высокие бурьян травы возле беседки, где они, ещё счастливые, когда-то целовались. — Я попросила Сашу его привести. Сказала, что твой Пчёлкин на бабулю в прошлый раз произвёл хорошее впечатление, — на ходу шепчет Оля Венере в ухо. — В тот самый раз, когда она туфлями в него кидалась? — с натянутой улыбкой уточняет Венера, а Оля тушуется и, чуть порозовев, усаживается рядом с Сашкой. Глаза её испуганно мечутся от Венеры к Вите Пчёлкину так быстро, что остаётся лишь удивляться, как у неё от такого мельтешения ещё не кружится голова. — Ну, привет всем, — хрипло произносит Витя Пчёлкин, с нарочитой небрежностью подчеркнув это «всем». Даже голос у него звучит иначе — глубже, шершавей, даже неприятней. Венера однозначный намёк улавливает: она, мол, просто «все», и никем особенным сроду для Вити Пчёлкина не была. Горький ком в горле мешает дышать. Она сама такой-то безучастности соблюдать не умеет. Поэтому дёргает уголками губ, больше нервно и беспомощно, чем приветливо, хватается от растерянности за холодную вилку перед собой. Витю Пчёлкина хочется рассмотреть, чтобы отыскать каждую незнакомую ещё чёрточку, каждую новую повадку, но взгляда Венера всё равно поднять не смеет — боится. А вот его пристальное внимание на себе чувствует. — Венюша, как там… — начинает Олина бабушка с другого конца стола, но её тот же час перебивает Оля: — Бабуль! — звенит её радостный голосок. — Вы ведь успели уже немного с Сашей познакомиться? — Успели, — с неясной интонацией соглашается Олина бабушка и внимательно изучает гостя. — Витю ты знаешь… — Оля улыбается Вите Пчёлкину, а тот улыбку её ловит с особенной нежностью, просияв от счастья. Вилку в пальцах Венера стискивает сильнее. Металл, кажется, становится обжигающе горячим. — Да, Елизавет Андревна. Было между нами лёгкое… Недопонимание… — обаятельно щерит рот тем временем Витя Пчёлкин: это он делает вполне привычно. Выразительно потирая лоб в знак памяти об ударе каблучка Олиной туфельки, который пришёлся ему ровнёхонько промеж глаз, он зубы не прячет и, кажется, старается исправить дурное о себе впечатление. — Припоминаю, — поджимает Олина бабушка губы и нисколько ему не сочувствует. — Мы ведь их оставим в прошлом, да, Елизавет Андревна? — панибратски подмигивает ей Витя Пчёлкин. — Кто прошлое помянет… — Вы бы не спешили так быстро забывать прошлое, молодой человек, — сурово одёргивает его Олина бабушка, не готовая так быстро идти на компромиссы. Витя Пчёлкин многозначительно переглядывается с Сашкой. — Елизавета Андреевна! — выпрямляется Венера, готовая принимать удар на себя, потому что отчётливо ощущает: именно сейчас-то стараниями Вити Пчёлкина, резкого и уступающего Сашке в обходительности, знакомство может не заладиться. Оля кидает на Венеру полный надежды взгляд и крепче сжимает Сашкину руку, а тот всё так же настороженно следит за Венерой. Нет, ей поначалу совсем не чудилось. Сашка правда чего-то по-настоящему опасается. Не того ли самого же, чего так боялась Венера? Не страшится ли Сашка Белов низко пасть в Венериных глазах? Она, безбожно затянув паузу, смотрит на него сверху вниз, но превосходства не чувствует. На Сашке подобающий случаю костюм, бордовый атласный галстук, а вот пиджак уже висит на спинке стула — жарко. Под закатанным рукавом тёмно-синей рубашки посвёркивает на солнце золотой браслет. Венере это особенно бросается в глаза, потому что Сашка в ожидании её торжественной речи поднимает руку с гранёным стаканом, и выглядит это даже неловко, потому что речь Венера всё никак не начинает. Блеск золота в треугольничке расстёгнутого ворота тоже цепляет взгляд. Оля сказала, что они теперь коммерсанты. А Венера толком и не знает, как надлежит выглядеть коммерсантам — порядочным и тем, что не очень. Сашка Белов — порядочный коммерсант? Или не очень? А есть ли разница? Ещё лет пять назад теневых дельцов клеймили врагами социалистического будущего; и вот оно — будущее, никакое не социалистическое, и вот он — коммерсант, никакой не враг, а самый настоящий Венерин хороший друг, Сашка Белов. Обстоятельства сильно изменились. Она кидает косой и быстрый взгляд на Витю Пчёлкина. Витя Пчёлкин точно коммерсант не порядочный. Венера теряется в сомнениях, рассматривая счастливую пару влюблённых, а потом вспоминает сказанные несколько минут назад слова на крыльце террасы. Вряд ли Оля ввязывается во что-то хорошее: это Венера теперь ощущает ясно. Вряд ли Венере действительно стоит её в этом поддерживать. Но Венера растягивает уголки губ в радостной улыбке и декламирует: — Елизавет Андревна, честно вам скажу: для меня это всё такая же новость, как для вас, — говорит она и повыше задирает собственный стакан с вишнёвым компотом, закатанным ещё в прошлом году. — Но я Сашку… Александра знаю с детства. Он человек крайне положительный. Вы знаете, он ведь поступил в горный институт… — Да? — искренне удивляется Оля. — Когда?! Венера кивает, а Сашка отчего-то довольнее при упоминании своих прошлых надежд на академическую карьеру совсем не делается. — Прошлой осенью. И если бы не это недоразумение, о котором уже, кхм, было сказано… Но я не сомневаюсь, что всё ещё можно наверстать. Верно, Саш? Как там твой интерес к вулканологии? Не угас за год-то? Она смачивает горло глотком кисловатого ягодного отвара и цепко наблюдает за Сашкой. Сашка многозначительно молчит. — Да? — почтительно поднимает брови Олина бабушка, взглянув на того с бóльшим уважением, чем прежде. — Вы хотите заниматься такой серьёзной наукой, молодой человек? В Сашкиных глазах вдруг мелькает такой же холодный и стальной отблеск, как в серебрянном ноже, который он с тихим стуком кладёт на фарфоровую тарелочку с золотой каёмочкой. Но, отвечая, Сашка всё-таки прямо и доброжелательно смотрит в лицо Венере: — Конечно, Елизавета Андреевна. С армии ещё мечтаю. Всю библиотеку там изучил, пока служил. А вот Венька мне очень в своё время помогла. Я ей, что называется, по гроб жизни благодарен. Оля, оценив обстановку, встаёт и тянет Сашку за собой. Они переплетают вместе пальцы. — Да, бабуль, и мы вот как раз хотели тебе сказать… Но её прерывает зычный раскатистый оклик: — Хозяева! Есть кто? Куда все подевались? Ау! Венера вся внутри обмирает, холодеет и встречается, наконец, глазами с Витей Пчёлкиным. Тот уже держит на лице кривую и недвижимую ухмылку, об острые уголки которой Венера больно ранится. — Венечка, а ты… — снова звучит Борин голос, а он сам выныривает, наконец, из-за угла дома и звонко присвистывает. — Вот так да! Вы тут праздник устроили? А я обещал навестить вас в выходной — вот, приехал… Не скучаете вы без меня, как я погляжу. За ним по давно скошенной траве вышагивает шофёр буржуазного вида в кителе, фуражке и белых перчатках. Эти белые перчатки крепко сжимают, торжественно протягивая, охапку цветов и перевязанную бичёвкой картонную коробку с «Птичьим молоком», наверняка отоваренное в «Праге» не в порядке общей очереди, а по талону спецраспределения. Воздушное суфле в молочном шоколаде Венера терпеть не может, но Боря его любит, вот и принёс без всякой задней мысли. И к демонстративной франтоватости шофёрской униформы тоже питает странное пристрастие именно он, потому предъявляет к внешнему виду своего подручного строгие и совсем не аскетичные (что больше подобало бы идейному коммунисту) требования. Боря и сам одет с иголочки: при галстуке на серебряном зажиме, в накрахмаленной рубашке, брюки и пиджак у него из шерсти северокавказского мериноса, выкрашенной в цвет глубокого индиго. И костюм, и шофёрская униформа — всё индивидуальный пошив; а нынешний личный Борин портной одевает верхушку Политбюро. Боря теперь всегда ходит в дорогом и гражданском, но Венера знает: партийный билет он по-прежнему, как и в военном мундире, держит в нагрудном кармане — возле сердца. И домик Суриковых — опрятненький, но старый, — и Сашкин парадный шик на фоне этого вопиющего номенклатурного Бориного лоска теряются. Улетучивается куда-то укромная праздничность момента, а воздух, горячий от ещё не схлынувшего полуденного зноя, накаляется и того сильнее. Оля теряется, садится обратно на стул; Сашка стоять продолжает прямо, но с настороженностью изучает свежеприбывшего гостя. Витя Пчёлкин, молча выплёвывающий клубы почти чёрного дыма, выпрямляет плечи так, словно его пронизывают штыри железной арматуры. Венера ощущает острую необходимость спасать ситуацию. Вспрохнув со своего места, она шагает к Боре и ныряет в его объятья, которые тот распахивает с некоторым запозданием. — Ты же собирался завтра, — мягко произносит она и забирает из его рук пышные хризантемы. — Выдалась свободная минутка. Что у вас за сабантуй? Он аккуратно прижимается губами к Венериной щеке, чуть царапая кожу щетиной, и обнимает её за талию. Венере становится теплее и даже спокойней. — Молодёжь устроила посиделки, — на правах хозяйки дома вмешивается Олина бабушка. — Вот, заглянули Олины… друзья. — Бабуль! — одёргивает её Оля с заметным облегчением при виде Венеры, обнявшей Борю в ответ. Она снова встаёт и громко произносит на выдохе: — Это не посиделки. Мы хотели сказать, что собираемся пожениться. Вот. Она залпом осушает налитую рюмку настойки и гордо демонстрирует бабушке сцепленные с Сашкой ладони. — Боже мой, — всплёскивает та руками. — Вы? Жениться? Олюшка, как же институт… А вы, Александр, ваше поступление… — Мы. Жениться, — упрямо кивает Оля. — Ни один институт от этого ещё сквозь землю не проваливался. Боря, по-прежнему приобнимая Венеру, медленно шагает к столу, не вмешиваясь в семейный разговор. — А Виталик? — опять хмурится Олина бабушка. — Какой ещё Виталик? — тут уже заметно напрягается Сашка и вопрошающе глядит на Олю. Та раздражённо закатывает глаза: — Какой Виталик, ба? — переспрашивает и она, а затем лицо её разглаживается, просияв от озарения: — Ах, Вита-алик! Венера вот ни о каких Виталиках знать не знает и пребывает в том же недоумении, что остальные — особенно, конечно, Сашка, потянувшийся к услужливо предложенной Витей Пчёлкиным пачке сигарет и нервно закуривший. — Он же ухаживал за тобой, — вкрадчиво объясняет Олина бабушка. — Может, он и ухаживал, а замуж я иду за Сашу, — ловко отбивает подачу Оля. — С Виталиком мы друзья. — Как же, — снова морщит лоб бабушка. — Виталик ухаживал, вы вместе гуляли… Сашка нехорошо прищуривается и мрачнеет. — Ничего мы не гуляли, — смело смотрит на него Оля. — Он меня провожал иногда из Консерватории, вот и вся история. Сам напрашивался. Что я ему, запрещу, что ли, если он за мной по пятам тащится? — Туфлями закидала бы, — вставляет вдруг ехидную ремарку Витя Пчёлкин, с интересом наблюдающий разворачивающуюся сцену. Сашка кидает в его сторону острый красноречивый взгляд, и Витя Пчёлкин вновь принимается молча пускать клубы едкого дыма. Олина бабушка неодобрительно хмыкает: — Значит, Александр? — уточняет она снова. — Да. — Будущий вулканолог? — Жизнь покажет, — расплывчато отвечает Сашка. Венера про себя отмечает, что жизнь уже всё показывает — никакого вулканолога из Сашки не выйдет. Не при чутком и тлетворном вмешательстве в дело Вити Пчёлкина. — Не Виталик? — Бабуль! — осуждающе тянет Оля. Повисает пауза. Все, замерев, ждут вердикта — даже Боря не смеет сдвинуться с места, а Венера, вцепившись в лацкан его пиджака, считает секунды молчания: одна, две, три… Но тут первым подаёт голос Боря: — Елизавета Андреевна, право слово, не хотелось бы вмешиваться в ваши семейные дела, но, кхм… — он деликатно покашливает, прижимая кулак ко рту, и, наконец, задаёт вкрадчивый вопрос: — Знаете ли вы, кого привела к вам в дом ваша внучка? Венере не нравятся ни его тон, ни то, какие слова этим тоном сказаны. Она, хоть и признаёт Борин вопрос оправданным и уместным — при иных обстоятельствах сама бы его и задала, — но сейчас всё-таки дёргает его за локоть и выразительно пучит глаза: не стоит, мол, в это лезть. Но Борю этот её взгляд нисколечко не пронимает. Он расслабляет петлю галстука на покрасневшей от жары шее, неторопливо расстёгивает пуговицы у ворота рубашки и с хозяйским видом усаживается на освободившийся Венерин стул — прямо напротив Олиной бабушки, по другую сторону прямоугольного стола. — Вы знаете, кто эти вот, — кивком головы обводит он собравшихся, — молодые люди? Олина бабушка выпрямляет спину, сложив перед собой тонкие и пёстрые от старческих пятен руки. — Вы, Елизавета Анрдеевна, не обращайте внимания на их юные годы. Им ведь это совсем не мешает уже иметь ряд некоторых, кхм… серьёзных достижений. Боря на этих словах впивается глазами в ставшего ещё острее Витю Пчёлкина, а тот — скалится в ответ, опускает подбородок, принимает вызов. Готовится к прыжку, и Венера отчего-то не сомневается: он всерьёз собирается вгрызться сопернику в горло. — Мне, например, доподлинно известно, что близкий друг потенциального жениха вашей внучки — уголовник. Да. Всамделишный, Елизавет Андревна, уголовник. Осужденный и приговорённый к отбытию… — Так я откинулся уже. Перед законом чист, — нахально перебивает Витя Пчёлкин обличительную речь в свой адрес. Он совершенно ничего не стыдится. Лениво снимает с выставленной для гостей овощной нарезки длинное перо свежего зелёного лука, который растёт в небольшом огородике у Суриковых и отличается особенной злостью, жуёт его, не морщась и не кривясь, демонстрируя выдержку, и беззастенчиво смотрит на Борю. — Венька, вон, подтвердит. Она, Елизавет Андреевна, за меня тогда лично перед судом поручилась. Да, Вень? — угловатая челюсть у Вити Пчёлкина ходит ходуном. Лук хрустит на зубах. Венера не в силах смотреть в его глаза — бездушные, злые. — Слышите? Вы слышите, как они выражаются? — вскидывает брови Боря. Венера вынуждена сделать к нему шаг и предупреждающе сжать пальцы у него на плече. — Боря, не стоит… Он резко вскидывает ладонь, дёргает плечом, и Венерина рука слетает в сторону. Витя Пчёлкин радостно скалится. — Венечка, право слово, я тебя уважаю. Но позволь мне договорить. Чист перед законом, так говоришь? Это не твоя заслуга, щенок. Это наша недоработка. Елизавета Андреевна, на вашем месте я бы… — Вы не на моём месте, Борис Борисович, — равнодушно звучит голос Олиной бабушки, которая все Борины обвинения слушает с откровенно скучающим со скучающим видом. — Я вас в свой дом не приглашала. Зачем вы пришли? Ошеломлённо поморгав, Боря поднимает к Венере голову и вопросительно на неё глядит — так, будто это она, а не Олина бабушка, женщина старой советской закалки, отвесила ему словесную оплеуху. Венера силится снова предотвратить беду: — Боря, пойдём, там… — кивает она в сторону террасы, где спит сын. Борино лицо медленно становится пунцовым. — Я приехал сюда к жене, которую вы, смею напомнить, сами увезли из моего дома… — Собрались снова её забрать и упрятать в свою тюрьму? Так я вам не дам. Езжайте, откуда приехали. — Что ж вы мелете-то такое? Какую ещё тюрьму? — повышает Боря тон. — Венечка, что они говорят? Квартира в сталинке, в центре Москвы, шикарные условия… Какая же это тюрьма? Витя Пчёлкин, по-прежнему хранящий выжидательное молчание, переводит взгляд на Венеру и щурит один глаз. Что-то происходит в его мыслях в этот самый момент, что-то приходит ему на ум, что-то становится ему предельно ясным — только Венера не может уже понять, что. С места резко встаёт Олина бабушка. Качается стол, напряжённо звенит посуда, даже яблоня — и та, кажется, испуганно встряхивает длинными ветвями, и с них пуще прежнего облетают нежно-розовые лепестки. Олина бабушка, обычно по-старчески сгорбленная, вытягивается струной и делается выше на добрый десяток сантиметров. — Ишь ты, шикарные условия! — сквозь зубы цедит она дребезжащим от негодования голосом. — Хрыч ты старый, девочку молодую захотел и запер в четырёх стенах… Ты что о себе вздумал, а? Депутат, хозяин жизни? А ну-ка выметайся отсюда, пока я тебя ласково прошу. Вон! Пошёл вон! Для пущей убедительности — а, быть может, в сердцах и от переизбытка чувств — Олина швыряет на стол ни в чём не повинную вилку. — Указывать он мне вздумал, кого приглашать, кого за столом принимать, с кем внучке моей знаться… Ты, паршивец, сам её замуж взять не хочешь ли, а? Одной девочки тебе мало? Так ты рассчитываешь, гад? А ну!.. Безжалостно скомканная салфетка из ажурного плетения летит прямиком в Борю и шлёпается ему на пунцовое от злости лицо. Витя Пчёлкин в этот момент совершенно неуважительно прыскает. — Да вы в своём ли уме, Елизавета Андреевна?! — вслед за ней на ноги поднимается и Боря, только он, грузный и широкий, отчего-то кажется Венере меньше и тщедушнее Олиной бабушки. Слабый примирительный лепет, соскользнувший с Венериных губ, так и остаётся никем не услышанным. — Вон, я тебе сказала! И ноги твоей чтобы здесь больше!.. Ни-ког-да! Порядки свои приехал наводить… Я тебе покажу!.. Оля хватает за руку бабушку, уже было собравшуюся рвануть к нежеланному гостю с неизвестной, но врядли уж благой целью; Сашка тут же выходит из-за стола и, не долго соображая, загораживает их обеих своей спиной. Ему на помощь приходит Витя Пчёлкин: — Дядя, — вступает его хрипловато-расслабленный голос, — ты же видишь, что тебе не рады. Ну и вали восвояси. Чего воздух сотрясаешь, а? Настроение людям портишь. День у нас такой важный, событие большое. А тут ты со своими… Он отчего-то глядит на Венеру, так и продолжающую стоять за Бориным плечом, готовую смешаться и слиться с пышной листвой нависающей яблони. — Ты, щ-щенок, не смей на меня гавкать, — даёт Боря острастку Вите Пчёлкину и тоже старается не демонстрировать откровенной и горячной ярости. — Я народный депутат, член Верховного Совета… Витя Пчёлкин тихонько присвистывает, не скрывая пренебрежения. — Ты, дядя, придумал бы уже чё поновее, я этот твой дешёвый понт уже слышал, — спокойно смотрит он на Борю и не моргает: только чуть щурится от едкого дыма сигареты, зажатой в уголке рта. — Говорят, у вас в Москве депутатов валят сейчас, как собак. Неровён час и тебя в твоей сталинке с дырой во лбу найдут. У Венеры дыхание перехватывает начисто: Витя Пчёлкин, тот самый, что дарил ей когда-то леденцы монпансье, что спасал, что выручал Космоса из смертельно опасной передряги — он теперь будничным тоном угрожает человеку убийством, и ни один мускул на его угловатом лице не дёргается, только глаза становятся совсем звериными. Венера с ужасом думает о сыне, спящем сейчас на террасе, и подавляет инстинктивный порыв броситься к нему, схватить, прижать к груди — и бежать, что есть сил, далеко-далеко, прочь от этих звериных глаз. Она нервно хватается ледяными пальцами за горло. Сашка, почуявший, что конфликт выходит на слишком крутые обороты, кладёт руку Вите Пчёлкину на плечо: — Пчёла, не обостряй, — с лёгкой ленцой в голосе и сноровкой бывалого сапёра вмешивается он. — Он ничего такого не имеет в виду, товарищ депутат. Вы не подумайте. — Вот, — тычет Боря пальцем в Витю Пчёлкина и глядит на Олину бабушку. — Вот за кого вы выдаёте внучку. Одумайтесь, Елизавета Андреевна… — Елизавета Андреевна, ну что вы! — миролюбиво выставляет перед собой ладони Сашка и с несвойственной ситуации весёлостью улыбается. Он приобнимает Олю за плечи, оборачивается к её бабушке подобревшим лицом и говорит со всей той простодушной любезностью, какую в нём видела Венера раньше, до отбытия на злосчастный Урал: — За Пчёлу мы пока никого не выдаём, Елизавета Андреевна. Сами видите, у нас пока дикий. Но мы его воспитаем, обязательно займёмся, обязательно. А об Оленьке, обещаю, я заботиться буду, беречь, как зеницу ока. Слово старшего сержанта погранвойск, Елизавета Андреевна. Оля прячет лицо, прижавшись щекой к его плечу, с украдкой и тайным томлением глядя исподлобья на свою бабушку. — Уголовников слушать… — Борис… Борисович? — улыбка на Сашкином лице делается шире, но Венеру это только пугает. — Я ведь не путаю, господин депутат? Не путаю? А то вы со мной вон как хорошо знакомы. А я с вами — шапочно, через третьих лиц. Так вот: у меня с законом никаких проблем нет и не было, а вот раз вы сами завели речь о недоработках органов, так давайте о том и поговорим, как меня обвинили-то по ошибке. И в розыск объявили из-за этого, из-за вашей же, как вы выражаетесь, недоработки. А потом ваши соколики с автоматами людям окна вынесли и дом хороший изрешетили, хорошо это? Всех, опять же, переполошили — и Елизавету Андреевну в том числе. По чистой ведь недоработке. Так же всё было, а, господин депутат? Вы ведь моё дело хорошо помните? Ваши коллеги потом выяснили, хоть и с запозданием, что я вовсе не причём был. Это вы, господин депутат, тоже, наверное, помните? Так что обвинения ваши тут, как бы это сказать… — он тихо и задумчиво постучал уголком сигаретной пачки по столу, — они безосновательны совершенно. А какой из этого нам стоит сделать вывод, а, Борис Борисович? Господин депутат. Вы подумайте сейчас ещё разок. Может, не стоит снова людям пакостить, если в том нет никакой необходимости? Вдруг снова недоработка, а? Надрывный детский плач нарушает повисшую после Сашкиной речи звенящую тишину. Венера вновь ловит на себе цепкий взгляд — звериный и недобрый — и тут же срывается с места, поспешив в сторону террасы. За локоть её хватает Боря и не позволяет уйти: — Забирай Ростислава и поедем отсюда, — сквозь зубы произносит он. — Если тебе так хочется пожить на природе, можем прямо отсюда поехать на мою дачу. Там есть все условия. Оставаться в обществе этих… Он, стиснув рот, не договаривает и шумно втягивает носом воздух. — Мой сын не будет здесь находиться больше ни минуты. Она не говорит ему в ответ, что сын её, а никакой не его; с силой выдёргивает руку из Бориной крепкой хватки и почти вприпрыжку мчится на заливистый плач. Но на руках у матери Ростислав и не думает замолкать. — Мне кажется, у него температура, — выдыхает Венера с тревогой, когда на террасу спустя несколько минут приходит бледная от волнений Оля. Она прижимает к щекам пальцы и тихо говорит: — Прости, Вень. Это была ужасная идея… Я не думала, что всё так… Венера не уточняет, говорит ли она о решении выйти за Сашку замуж или о тайном приглашении сюда Вити Пчёлкина — или и вовсе уж о том, что Суриковы зря поселили Венеру у себя в доме. Она отворачивается, покачивая ревущего сына, но завыть хочется и самой — громко, чтобы выплеснуть всё бурлящее в груди напряжение. Плеча касаются осторожные Олины пальцы. — Там твой Боря, он… Он хочет с тобой поговорить. — Пусть приходит, — сдавленно отвечает Венера и утирает щёку, по которой заструилась влага, о рукав платья. — Он не может. Венера удивлённо оборачивается. — Его бабушка выгнала и не пускает обратно. И он хочет, чтобы ты вышла с ним поговорить. Сказал, что не уедет, пока ты не… Но, Вень, послушай, — темп Олиной речи становится быстрее и запальчивей, — если ты не хочешь с ним ехать, если хочешь остаться у нас, мы тебя ни за что не прогоним… Венера тихо шмыгает носом: — И что, будете кормить двух нахлебников? — с горькой иронией переспрашивает она. — Да что ты, в самом деле! — возмущается Оля и вздыхает. — Вот только не говори, что мне надо… — Венера сжимает губы и отводи взгляд. — Рассказать всё настоящему отцу. Оля делает шаг ближе. — Ты видела его? — предупреждает ответную её реплику Венера и жалобно вскидывает брови. — Ты видела, во что он превратился? — Это всё эмоции, Вень. Все наговорили лишнего… — Он грозился застрелить Борю, — тихо давит из себя Венера и чувствует тошнотворный ком в горле. — Понимаешь это? Понимаешь, что замуж ты собралась за человека, который дружит с… — А ты за кого собралась замуж? — холодно переспрашивает Оля. — Чем он-то лучше Саши, Веня? Тем, что в Верховном Совете теперь сидит? Так Саша тоже не пропащий. Погоди ещё, выбьется в люди. Повыше твоего Бори сидеть будет, слышишь, Венер? Венера прижимает слишком тёплый лоб сына к губам и сверлит Олю глазами, не в силах подобрать ответ. — Зря ты всё это затеяла, Оль, — сипло говорит она. — Ты тоже зря, — с той же безрадостной интонацией произносит Оля. — Я отнесу Боре ребёнка и соберу вещи, — подытоживает Венера и шагает на улицу. — Значит так, молодые люди, — по пути к чёрной «Волге» слышит она голос Олиной бабушки. — Вы, Александр, подаёте надежды. Но Оленьку я вам так просто не отдам: сначала присмотрюсь. И вы друг к другу тоже пока приглядывайтесь. И, будьте уж так добры, Александр… Отгоните от неё этого Виталика. Он мне страсть как не нравится. — Отгоним, Елизавет Андревна, отгоним так, что дорогу сюда забудет, — отвечает вместо Сашки Витя Пчёлкин. Венера, не в силах преодолеть внезапный порыв, оборачивается на звук его голоса. Сашка с Олиной бабушкой тоже медленно бредут к забору, а Витя Пчёлкин, следующий за ними на лёгком отдалении, ловит на себе Венерин взгляд и вздёргивает один уголок рта в кривой ухмылке. — Бабуль! — в проёме дверей террасы появляется недовольная Оля. — Тихо! — командует бабушка. — Годик погуляйте. Ты, Олюшка, Консерваторию закончишь — и пожалуйста, хоть завтра замуж. А вы, Александр, почаще к нам теперь заезжайте. И «Прагу» привозите. Мы с вами, глядишь, за чаем общий язык и найдём. Венера по-прежнему стоит, как вкопанная, уже возле самой калитки, держит на руках ребёнка и не отводит от Вити Пчёлкина взгляда. А он, привалившись к стене дома, не прекращает ухмыляться, дымить и нахально рассматривать её целиком — взгляд его, ленивый и насмешливый, мажет снизу вверх, от макушки до пят, и так от него делается неприятно, что больше всего Венере хочется провалиться сквозь землю. Отгородиться, отрешиться от происходящего; но она стоит, а под ногами всё никак не разверзнется бездонная пропасть, как она о том ни молит высшие силы. — Поехали, Сань, — Витя Пчёлкин отлепляется от дощатой стены и нагоняет Сашку с Елизаветой Андреевной. — Нам ещё в автосервис успеть, там по бабкам надо договориться. И на рынок заглянуть. Оленька, приятно было увидеться! Пока! Приглашайте ещё — настойка у вас чудо. Венера резко отворачивается и шагает к ждущему у машины Боре. Табачный дым над его головой напоминает пар закипающего на огне чайника. Она, замешкавшись на секунду, передаёт ему ребёнка. Тот, почуяв горький сигаретный душок, плачет горше, отчего и без того заведённый Боря становится зримо раздражённей. Зато Витя Пчёлкин, выходящий за ограду участка Суриковых, сияет от удовольствия и безмятежности. Они с Сашкой идут бок о бок, и Витя Пчёлкин что-то энергично ему втолковывает, размахивая от энтузиазма руками. — В два раза прибыль… — доносит ветер обрывок фраз до Венериных ушей. — …поговорить, как полагается… ребят прислать… Она сама удостаивается лишь скользящего мимолётом взгляда: меньше, чем до Венеры, Вите Пчёлкину есть дело только до трёхмесячного Ростислава; а вот Боре в лицо он скалится снова этой своей однобокой ухмылкой, выражающей открытую угрозу. — Ничего не боятся, ч-черти… — шипит он, сначала бледнея, а потом — багровея. — Просила ведь не курить при ребёнке, — упрекает его Венера и целует в макушку сына. Мимо них, обдав порывом ветра и запахом бензина, проносится девятка цвета утреннего ясного неба, и Венера вспоминает спокойное море в Гагре поутру под конец июля, а затем — смотрит в голубые глаза сына. — Выбирай, Венера, — говорит Боря по дороге в Москву. В салоне чёрной «Волги» душно. Она подставляет лицо струйке воздуха, льющейся из щели приоткрытого окна. — Что? — Сторону, Венечка. Выбирай сторону. Либо мы сейчас едем домой, отдаём Ростика в ясли, как я и предлагал, и ты выходишь на работу в качестве моей помощницы. Либо ты выбираешь… — он замолкает на секунду и отстранённо смотрит вдаль. — Да угомони ты его, в конце концов! Венера вздрагивает от резкого повышения голоса. — Ему плохо, он маленький, — произносит она надсадно и обращается к шофёру: — Езжайте сразу в детскую больницу, мне совсем это не нравится. — Прости, я не должен был… — Боря вздыхает и прижимает кончики пальцев к закрытым глазам. — Работа все нервы истрепала, а тут ещё… Ты думаешь, я ничего не понимаю? Тебе дома тяжело. Мне тоже тяжело. Такой это период. Я только хочу сделать его легче для нас обоих, Венечка. — Отдав ребёнка в руки чужим людям? — Не преувеличивай, — пытается сгладить он. — Нам просто помогут специалисты в воспитании. Понимаешь, Венечка? Они, может, справятся лучше нас. Он ведь у тебя… Он тревожно замолкает и отворачивается к окну. — Что — он у меня? — переспрашивает Венера, и слышит надлом в собственном голосе. Боря сначала молчит, переглядывается с шофёром в зеркале над лобовым стеклом и всё-таки решается сказать: — Он ведь всегда у тебя плачет, Венечка. Я не хочу сказать, что ты плохая мать… Что ты что-то делаешь неправильно… Я хочу сказать, что, может, профессионалы могут справиться с этим лучше. Ну не принимай ты так близко… Боря обхватывает за плечи Венеру, закусившую от обиды губы. Перед её закрытыми, чтобы удержать слёзы, глазами вновь встаёт лицо Вити Пчёлкина со взглядом — холодным, равнодушным и звериным. Венера всхлипывает. Зря Оля это всё затеяла… — Венечка, я хочу, чтобы ты сделала выбор. Простой выбор. Если ты выбираешь мою сторону — то и я навсегда останусь на твоей. Понимаешь? Я сделаю всё для тебя. Для сына. Для своего сына, Венечка. Я ведь выбрал тебя, когда ты рассказала мне о ребёнке. Я сказал, что мне всё равно, кто его… Что он не мой. Я знаю, что могу воспитать из него человека. Могу вытравить из него эту гниль, доставшуюся от этого уголовника… Мне было всё равно, потому что это ты, Венечка. Я боевой офицер: я знаю, что значит быть преданным людьми, и я умею быть преданным людям. Но я лишь хочу того же самого в ответ. Слышишь? Этого человека больше никогда не должно быть рядом с моим сыном. И с тобой. — Вот как, — выдавливает Венера хилую усмешку. — Ты всего лишь хочешь, чтобы я была у тебя на виду. — Ты в праве отказаться. Но, Венечка, имей в виду: если ты намереваешься… Если ты хочешь уйти, я… Я вовсе не собираюсь тебя удерживать, пойми это, — пропускает он мимо ушей её слова. — Но ты должна понимать, что сейчас я работаю на будущее, делаю политическую карьеру, строю нашу страну, в конце концов. И брошенная с маленьким ребёнком жена станет большим ударом по моей репутации. Я не могу этого допустить. И не стану держать в секрете, что вовсе не являюсь Ростиславу биологическим отцом. Этих бандерлогов ты только что видела сама, своими глазами, во всей их красе. Представь теперь, на что они способны. И подумай, хочешь ли ты, чтобы этот уголовник вообще когда-нибудь узнал, чей это сын. Венера проглатывает слёзы и улыбается плачущему Ростиславу; в пухлых младенческих чертах ясно проглядывают черты брата — и она теперь очень жалеет, что Космоса с ней рядом нет. 🌟СПОЙЛЕР🌟 К СЛЕДУЮЩЕЙ ГЛАВЕ: …— Это очень важно, Венечка, вступать в войну, зная, кто в ней будет победителем… Это самое важное правило. — Чтобы знать, за кого воевать? — Чтобы понимать, на что придётся пойти... 🌟НЕ ЗАБУДЬТЕ нажать "ЖДУ ПРОДОЛЖЕНИЕ", чтобы новая глава вышла в следующую пятницу!🌟