Глава 4: Цугцванг. (12)

Техника Рисования: «Категория техник ниндзюцу, в которых используются специальные чернила, насыщенные чакрой, для нападения, защиты или связи» Место: Штаб-квартира Корня. Время: 3 года после инцидента с Девятихвостым. Нас было много. Не знаю сколько. Я не считал. Я знал только, что я был с ним. Он был чуть выше меня, его взгляд — острее, шаги — тише. Я держался рядом. Так всегда было безопаснее. Нас вели через длинный коридор. Стены были серыми, как и все остальное. Воздух казался тяжелым, слишком неподвижным, будто он чего-то ждал. Я держал руки перед собой. Один палец дернулся. Слишком много шума. Я заставил его замереть. Комната распахнулась вширь. Она была огромной. Настолько огромной, что это казалось неправильным. Будто она собиралась проглотить нас всех. Круглый зал. Чистый. Холодный. Серебряная линия пересекала пол, словно шрам. Мы встали в строй без приказов. Старшие уже знали, как строиться. Я повторял за ними. Он был рядом со мной. Я смотрел на его ноги. Они никогда не дрожали. Раздалось шипение. Я вздрогнул. Стена впереди разошлась в стороны с резким шепотом. За ней открылось круглое пространство — слишком яркое — похожее на разинутую пасть. Металлические стены. Легкий дым. Наверху горели лампы. Нам приказали бежать. Мы побежали. Не быстро. Не медленно. Просто... ровно. Я подстраивался под их темп. Через какое-то время в груди потяжелело, руки налились свинцом. Остальные не замедлялись, и я тоже. Он всё еще был рядом. Его шаг не сбивался. Один раз я чуть не споткнулся. Успел удержаться. Палец снова дернулся. Я остановил его. Затем нам скомандовали остановиться. Мы снова замерли в линию — потные, тяжело дышащие. Кто-то смотрел вверх, большинство же сверлили взглядом пустоту перед собой. Заговорил мужчина с седыми волосами, голос его был подобен камню. — Разбейтесь на пары и сражайтесь. Я не шелохнулся. Мне никто не приказывал. Он сделал шаг вперед. Он всегда двигался первым. Кто-то другой тоже вышел вперед. Мальчик, которого я никогда раньше не видел. Темно-каштановые волосы. Золотистые глаза. Он не выглядел усталым, как мы. Его тело даже не покачивалось. Он стоял, опустив руки, расслабленный, будто находился совсем в другом месте. Он смотрел на нас, как на насекомых под стеклом. Мне не понравились его глаза. Он встал напротив него. Напротив моего. Старшего. Сильного. Того, за кем я шел. Мой начал так, как делал всегда — прямолинейно. Удар в грудь, быстрый и четкий. Я видел это раньше. Он всегда достигал цели. Другие никогда не блокировали его. Даже те, кто был старше. Но мальчик просто... сместился. Одна стопа, мягко, словно лист, подхваченный ветром. Он больше не стоял на пути удара. Просто исчез. Мой не остановился. Он перевел движение в удар ногой, разворачивая корпус, целясь в ребра. Он ухмыльнулся. Уверенно. Я знал эту ухмылку. Она значила: Этот упадет. Но тот не упал. Рука мальчика с золотыми глазами была... уже там. На его шее. Я моргнул. Как? Даже инструктор ничего не сказал. Просто тишина. Мой попытался вырваться, но было поздно. Резкое движение — глухой удар — пинок под колено. Нога подогнулась под неестественным углом. Он рухнул. Затем — хруст — локоть взметнулся и обрушился на его челюсть, подобно грому. Мой упал. Пыль поглотила его. Кулаки впились в землю. Он не моргал. Он смотрел снизу вверх на мальчика, словно пытался что-то понять. Наверное, то же самое, что пытался понять и я. Мальчик подошел ближе. А потом он заговорил. Слова, которые не подходили этому месту. Слова, которые не звучали как приказы. — Как тебя зовут? Я не понимал, что это значит. Зовут? Инструкторы никогда не использовали это слово. Иногда мы были номерами. Позициями. Объектами. Имя... я никогда не слышал такого раньше. Мой сглотнул кровь и сел. Его голос был тише обычного. — У меня... нет имени. Золотые глаза просто кивнули, как будто это было приемлемо. Затем он отвернулся и ушел обратно в тень зала, словно всё это не имело значения. Вскоре нас распустили. Кто-то хромал. Кто-то беззвучно плакал. Я — нет. Он тоже. Позже в тот день, в нашей общей казарме, мы сидели друг напротив друга. В комнате было темнее. Никого больше не было. Только мы. Пол холодил мне ноги. Он прижимал повязку к челюсти. Она распухла и покраснела. Его пальцы дрожали. Не от боли. Я наблюдал за ним. — Ты был сильным, — тихо сказал я. Он ответил не сразу. — ...Недостаточно сильным, — наконец произнес он. Тишина. Я немного поерзал. Слова, сказанные ранее, эхом отдавались в голове. — Что такое... имя? Он поднял на меня глаза. Моргнул. — Имя — это то, как люди тебя зовут, — сказал он. — Не номер. Не ранг. Что-то... твое. — Как... оружие? — спросил я. Он улыбнулся. Не той ухмылкой, что раньше. Другой улыбкой. Усталой. — Нет. Не как оружие. Скорее как... часть тебя. То, что не нужно заслуживать. Это меня запутало. Здесь всё нужно было заслуживать. — У тебя оно есть? Он покачал головой. — Нет. Но... может, мы придумаем их. Друг для друга. Я внимательно посмотрел на него. Он был моим единственным знакомым. Тем, кто всегда был впереди. Тем, кто двигался первым. Я подумал о том, как он выглядит, когда спокоен. Когда кладет руку мне на плечо после тренировок. Когда его голос становится тише только для меня. Мне нравилась эта его версия. — ...Шин, — сказал я. Он наклонил голову. — Что это? — Так я буду тебя называть, — сказал я. — Когда мы будем только вдвоем. Он выглядел удивленным. Затем медленно кивнул. — ...Шин, — повторил он, пробуя слово на вкус, словно секрет. Он посмотрел на меня с чем-то... новым. В этом взгляде не было привычного веса приказов или ожиданий. — Как мне тогда называть тебя? — спросил он. Я не знал. Он наклонился вперед, раздумывая. — ...Сай, — сказал он. — Ты мало говоришь. Но когда говоришь... это остается. Сай. Это звучало... правильно. Это было чем-то маленьким, как шепот, но оно осталось в моей груди теплом. — Хорошо, — сказал я. Больше мы не говорили. Нам это было не нужно. Теперь у нас были имена. И впервые я почувствовал, что я — кто-то. Не номер. Не вещь. Просто... Сай. Мы бегали каждый день. Мы всегда бежали. По кругу. По коридорам. Через поле, которому не было конца. Я не знал, насколько оно большое. Я даже не знал, что значит далеко. Я просто знал, что это больно. Ступни горели огнем. В груди всё сжималось. В горле скребло, как сухим песком. Один раз меня вырвало. Нас не остановили. Я видел, как многие падали. Я видел, как однажды упал он — Шин. Я никогда не видел, чтобы он падал. Но тот мальчик с золотыми глазами... Он не падал. Он никогда не выглядел усталым. Никогда не замедлялся. Его лицо не двигалось. Его ноги просто продолжали идти — шаг, шаг, шаг — будто он не принадлежал к нашему миру. Волосы даже не прилипали к его лбу, как у меня. Кожа оставалась сухой, глаза — чистыми. Почему? Почему он не останавливался? Остальные шептались. Я — нет. Я просто наблюдал. В конце каждой недели приходил главный — он — высокий мужчина в робе с бинтами на лице. От его чакры воздух всегда становился холодным. Он почти ничего не говорил. Но каждый раз, когда он приходил, дистанция становилась длиннее. И длиннее. И длиннее. Потому что мальчик с золотыми глазами продолжал бежать. Я начал ненавидеть звук его шагов. Но я не мог перестать смотреть. Потом были веса. Тяжелые вещи. Бревна. Камни. Ведра с водой, привязанные к рукам. К концу дня я не чувствовал пальцев. Иногда я не чувствовал и ног. Мальчика — его иногда называли Киётака. Я услышал это от одного из инструкторов. Тихо, коротко, словно это была ошибка. Но они это произнесли. Киётака. Имя. Почему оно было у него? Почему именно у него? Что это значило? Нам не разрешали задавать вопросы. Но они жили внутри меня, зарытые, как камни. Тяжелые. Однажды я увидел, как он держит два бревна — по одному на каждом плече — стоя на одном листке в пруду. Я посмотрел на свои руки. Синие. Тонкие. Дрожащие. Почему он был таким другим? Почему? Потом было стекло. Нас заставили выстроиться перед ним. Оно было чистым. Холодным. Мы видели комнату по ту сторону, но нам пока не разрешали туда входить. Одного за другим остальных уводили через дверь в ту комнату. И их били. Не наказывали. Били. Как тренировочных манекенов. Как вещи, а не людей. Они не плакали. Они знали, что так лучше. Я тоже не плакал, когда пришла моя очередь. Дверь открылась, воздух застыл. Я вошел. Ноги подкашивались. Я встал на отметку Х. Как мне и велели. Затем последовал удар ногой — быстрый и жесткий. Мое лицо встретилось с полом. Всё горело. Кровь из носа потекла на землю. Я поднял взгляд, ошеломленный. И там был он. Киётака. По ту сторону стекла. Смотрел. Инструкторы смотрели не на меня. Они смотрели на него. Это было из-за него? Нам делали больно из-за него? Почему? Что они хотели заставить его почувствовать? Он не вздрогнул. Не моргнул. Я хотел возненавидеть его, но не мог. Потому что я не был уверен, что он настоящий. Позже нас всех вывели в круг. Одно гигантское кольцо. Грязь. Жара. Тела, задыхающиеся от усталости. И тогда они сказали: — Все вы — атакуйте его. Киётака шагнул в центр. Все остальные отступили. Он был младше некоторых из них. Он был меньше Шина. Но никто не двигался. Никто не хотел идти первым. Я тоже не хотел. Мы все просто стояли там. Он не стал ждать. Он начал двигаться. Боль. Это всё, что я помню после этого. Локти. Колени. Ступни. Болевые точки. Звук воздуха, покидающего легкие. Мы падали, как мухи. Я ударился о землю и почувствовал, как дыхание вырвалось из груди. Снова. Тьма поползла с краев глаз. Он не дышал тяжело. Он не истекал кровью. Он даже не моргнул, когда наносил удары. Когда я упал, я посмотрел на небо и подумал... Так ли выглядит бог? Той ночью я сидел с Шином. Наши тела ныли. Он держался за бок, куда Киётака ударил его локтем. Он долго молчал. Потом сказал: — Теперь его называют по-новому. Я повернулся к нему. — Как? — Демон Корня. Демон. Я позволил этому слову уложиться в голове. Оно было острым и холодным. — Что такое демон? — спросил я. Шин молчал. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Но думаю, это кто-то, кто не чувствует. Кто-то, кто не чувствует... Я вспомнил стеклянную стену. Свое лицо на полу. Его неподвижные глаза. — ...Это плохо? — спросил я. Шин покачал головой. — Нет. Я думаю, это хуже, чем плохо. Больше мы не говорили. Нам это было не нужно. Тишина Киётаки была громче всего остального в комнате. И в этой тишине я начал задаваться вопросом, который пока не мог произнести вслух. Он всегда был таким? Или они сделали его таким? И если они сделали его... кем они пытались сделать нас? Камни под моими ногами были теплыми. Мы сидели прямо перед входом в казарму. Солнце стояло невысоко — Корень нечасто позволял его видеть — но немного света пробивалось через вентиляцию. Оно рисовало на полу коридора мягкие желтые линии. Шин сидел рядом со мной. Его дыхание всё еще было прерывистым после утренних тренировок. Одна из его лодыжек была обмотана бинтами. — Этот парень... — пробормотал он. Я поднял взгляд. — Кто? Ему не нужно было отвечать. — Это еще мягко сказано, — хмыкнул я. — Ты видел, как он дрался сегодня? — спросил Шин. — Откуда он вообще знает эти приемы? Я в Корне на два года дольше него. Я и половины из них никогда не видел. Я ответил не сразу. Голос Шина стал тише. — Дело не только в этом... кажется, он даже не использовал всё, что умеет. Будто он что-то скрывает. Я мельком взглянул на него. Кулаки Шина были сжаты. — Я устал от всего этого, — пробормотал он. — С тех пор как он начал превосходить тренировочный план, я не сплю. Я даже отдохнуть не могу, чтобы тело не ломило. Я по-прежнему молчал. Я понимал, о чем он. Шин откинул голову назад, прислонившись к стене. Его грудь медленно вздымалась. Тишина накрыла нас, как одеяло. А затем... Скри-и-ип. Дверь открылась. Звук был тихим, но в Корне тихие звуки всегда означали что-то плохое. Он вошел. Главный. Тот, что в бинтах. Данзо-сама. Его взгляд прошелся по коридору. Я хотел отвернуться, но не мог. Его чакра ощущалась как лезвие, скользящее по воздуху. Он остановился перед нами. — Ты. Его голос был низким. Холодным. Словно камень. Он смотрел прямо на Шина. — Иди за мной. Шин напрягся. Его спина выпрямилась. Словно он готовился к удару. Я моргнул. — Почему? Данзо-сама не ответил. Он просто развернулся и пошел обратно по коридору. Шин медленно встал. Он посмотрел на меня. И я это увидел. Нечто тихое в его глазах. Похожее на... прощание. Он пошел следом. Я тоже встал. Не знаю почему, но ноги двигались сами собой. Я шел за ними, пока не достиг смотрового окна тренировочной площадки А-2. Там я остановился. Внутри, в центре комнаты, стоял Шин. А затем... вошел он. Киётака. Золотые глаза не дрогнули. Я вцепился в перила. Данзо сделал шаг вперед. Его голос нарушил тишину. — Вы оба будете сражаться до смерти. Если один откажется, он будет списан в утиль. Слова ударили под дых, словно кунай. Шин не шелохнулся. Киётака тоже. Мне хотелось закричать. Нет. Сказать что-нибудь. Но слова не шли. Шин глубоко вдохнул. А потом он бросился в атаку. Его кунай мелькнул в мгновение ока. Его шаги были быстрыми, отточенными. Он метил в лицо. Но Киётака... он начал движение еще до того, как кунай рассек воздух. Наклон. Разворот. Его рука метнулась вперед и перехватила запястье Шина. Кунай отлетел в сторону. Я охнул. Шин пошатнулся, подстроился и перешел в замах с тыльной стороны. Киётака пригнулся. Его тело изгибалось, как вода. Затем — хруст — его колено врезалось в ребра Шина. Стон Шина эхом отразился от стен. Еще один удар — пальцы впились в его горло. Я поморщился. Шин не останавливался. Даже когда его тело дрожало. Даже когда кровь стекала по губе. Он закричал, снова бросаясь вперед. Киётака пошел навстречу. И схватил его за шею. Глаза Шина расширились. Его ноги бесполезно заболтались в воздухе. Я стоял, застыв, затаив дыхание, не в силах отвести взгляд. Пальцы Шина впились в запястье Киётаки, но хватка не ослабевала. А затем... ХРУСТЬ. Звук разнесся эхом. Тело Шина обмякло. Замерло. Упало. Он лежал на земле, как сломанная кукла. Я не мог пошевелиться. Что-то внутри меня раскололось. В груди сдавило. Это была не боль. Это было... что-то другое. Неужели в моих легких кровь? Почему всё дрожало? Я упал на колени. Я не мог нормально дышать. Мои руки... они не переставали трястись. Я посмотрел на Киётаку. Его лицо было спокойным. Никаких перемен. Ни одного дрогнувшего мускула. Маска пустоты. «Так вот что значит — демон», — подумал я. В животе было такое чувство, будто его распороли. А потом... потекли слезы. Я даже не знал, что умею плакать. Но они лились. По лицу. На колени. Плечи вздрагивали. Я всхлипнул. По Шину. Из-за того, чего не понимал. В коридоре было холодно. Но я всё равно там сидел. Спина прижата к стене. Ноги подтянуты к груди. Пол был жестким. Это не имело значения. Всё казалось тяжелым. Не в руках. В голове. Я продолжал видеть это. Лицо Шина. Тот миг, когда его тело упало. Неподвижность. Звук его шеи... Я прижался лбом к коленям. «Не зацикливайся на памяти», — гласил протокол Корня. «Память без цели — препятствие». Я повторил это предложение четыре раза про себя. Это не помогло. Шаги. Не быстрые. Не громкие. Но четкие. Уверенные. Я поднял взгляд. Это был он. Киётака. Он ничего не сказал. Просто подошел и остановился рядом со мной. Затем сел. Мои глаза не отрывались от пола. Пальцы впились в ладони. Не знаю почему. Тишина тянулась. Долго. Слишком долго. Но я её не нарушал. Наконец это сделал он. — Ты был близок с ним, — сказал он. — С тем старшим мальчиком. Я вздрогнул. Его голос всегда был таким спокойным. Словно вода, которая никогда не шелохнется. От этого всё казалось еще холоднее. — Данзо заставил нас сражаться, — продолжил он. — Ему нужен был победитель. Он его получил. Мои руки сжались сильнее. — Ты меня не любишь. Я заставил свой голос оставаться ровным. Нейтральным. Как меня и учили. — Оперативники Корня не чувствуют, — ответил я. — Неприязнь — это эмоция. Он слегка наклонил голову. — Тогда почему твои руки сейчас сжались? Я посмотрел на него. Всего на секунду. Потом отвел взгляд. — Я... — Я замолчал. Рот не хотел шевелиться. — У тебя был кто-то, кому ты доверял. Теперь он мертв. Из-за меня. Вес этой фразы лег на меня, как камень. Я снова вздрогнул. Челюсть плотно сжалась. — У тебя есть имя? — внезапно спросил он. Я заколебался. Имена не разрешались. У инструментов есть номера, а не имена. Но тишина длилась слишком долго. — ...Сай, — прошептал я. Его лицо не изменилось. — Сай, — повторил он. — Не обозначение. Имя. Это звучало странно в его устах. Будто у слова появился смысл. Будто оно начало существовать вне моей головы теперь, когда другой живой человек узнал его. — Шин дал его мне, — сказал я. — А я дал ему его имя. Пауза. А затем он спросил: — Значит, вы были достаточно людьми, чтобы дать друг другу имена, но недостаточно людьми, чтобы скорбеть? Мои пальцы дернулись. В горле стало тесно. Будто что-то давило изнутри. — Ты колеблешься. Почему? — спросил он. Он слегка наклонился вперед. — Ты всё еще веришь, что ты просто инструмент? Или ты сомневаешься в этом? Я не мог ответить. В груди что-то зашевелилось. — Если бы ты был просто инструментом, — мягко сказал Киётака, — ты бы сейчас не мучился. Он встал. «Я мучаюсь?» И ушел. Три дня спустя. В коридоре было тускло, мигали лампочки под потолком. Я возвращался после получения пайка. Повернул за угол и увидел его. Киётака. Он шел впереди. Темп его шага был таким же, как всегда. Я остановился. — Киётака. Он замер. Всего на секунду. Затем слегка обернулся. Он ничего не говорил. Я тяжело сглотнул. Не знал, что хочу сказать. Но мое тело остановилось не просто так. Руки дернулись. — Ты назвал мое имя, — сказал он. — Говори. Если будешь молчать, я сочту, что ты сломан, и пойду дальше. Я вздрогнул. — Я... — Я опустил глаза. Губы казались тяжелыми. — Я хочу... Слова не шли. Он выдохнул. — Инструменты не заикаются. Инструменты не колеблются. Ты неисправен? Я сжал кулаки. — Я... Он подошел ближе. Голос стал резче. — Ты не справляешься с ролью нормального инструмента, но при этом тебе не хватает способностей быть чем-то другим. Делай выбор. Либо говори, либо молчи вечно. Я не мог дышать. А затем — — Я хочу чувствовать. Он изучающе посмотрел на меня. — Чувствовать что? Мой рот открылся, но звука не последовало. — Если ты не можешь это назвать, — сказал он, — значит, этого не существует. Я вдохнул. Он снова шагнул вперед. — Инструмент не должен лгать. Не заявляй, что хочешь эмоций, если не можешь дать им определение. Что-то оборвалось. — Я НЕ ИНСТРУМЕНТ! Крик разнесся эхом. Громко. Киётака полностью развернулся ко мне. Грудь моя вздымалась. Часто. Кулаки были сжаты до белых костяшек. — Ты повышаешь голос, — спокойно сказал он, — но знаешь ли ты вообще почему? Меня трясло. Я не знал. Он шагнул вперед. — Есть только один способ узнать наверняка. Ты должен сражаться. Дыхание перехватило. — Ударь меня. Я моргнул. — Что? — Ударь меня. Покажи мне, что ты чувствуешь. Я заколебался. — Или ты всё еще просто инструмент? Пальцы дернулись. — Возможно, — сказал он, — ты всё-таки не более чем безмозглое оружие. Неудачник, неспособный вырваться на свободу. Тело само пришло в движение. Я бросился на него. Кулак полетел быстро. Он отступил в сторону. Я замахнулся снова. И снова. — Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! — закричал я. Мой кулак замер в паре сантиметров от его лица. Дрожа. Содрогаясь. Я больше не мог нанести удар. Он посмотрел на меня. — Хорошо. Меня колотило. Колени почти подкосились. А затем — слеза. Одна. Она скатилась по щеке. Я замер. Поднял руку и коснулся её. Мокрая. Настоящая. — ...Что это? — прошептал я. Он отвернулся. — Это прогресс. Я остался стоять там. Снова один. Но уже не такой, как прежде. Его последние слова повисли в воздухе: — Возможно, в конце концов, ты больше, чем инструмент. После того дня мы не разговаривали. Киётака возобновил свои тренировки. Я — свои. Мы бегали. Мы сражались. Мы терпели. Но что-то изменилось. Не вокруг нас. Внутри меня. Он видел это. Тот миг, когда я дал трещину. И он не наказал меня за это. Иногда я оказывался рядом с ним во время упражнений. Мы не говорили. Но я понимал что-то в его движениях. Какой-то ритм. Язык. Мы тренировались в тишине. Но я помнил каждое его слово. «Ударь меня». «Покажи мне, что ты чувствуешь». Чувство не уходило. Оно не притуплялось. Я не знал, что это, но оно двигалось под кожей, как второй пульс. Я начал наблюдать за ним иначе. Даже когда он не двигался, он действовал. Всегда настороже. Всегда слушает. Я пытался копировать это. Однажды, после тренировок, он подошел ко мне. Остальные уже разошлись. Я собирал снаряжение. Киётака вошел в мое пространство, будто оно принадлежало ему. — Ты всё еще рисуешь? — спросил он. Я моргнул. Корень не одобрял хобби. Творчество считалось излишеством. И всё же я кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Завтра принеси свой альбом. Я заколебался. — Ты сказал, что я не инструмент, — медленно произнес я. — Но инструменты не рисуют. Он посмотрел на меня. — Тогда перестань им быть. Он ушел. На следующий день я принес альбом. Старый, с загнутыми углами. Страницы в пятнах от дождя, грязи и пота. Он был спрятан в стене за моей койкой. Шин помог мне найти щель, куда он помещался. Я не открывал его с тех пор, как он умер. Мы с Киётакой сидели под ржавой вентиляцией у края территории. Сюда никто не заходил. Он не давал инструкций. Просто сидел, скрестив ноги, спина прямая, глаза полуприкрыты, как обычно. Ждал. Я уставился на чистый лист. Я ждал приказа. Образа. Темы. Ничего не последовало. — Что мне рисовать? — спросил я наконец. Он не смотрел на меня. — В этом и заключается упражнение. Я нахмурился. — Мне... нужна команда. — Нет, — сказал он. — Не нужна. Тишина затянулась. Карандаш казался слишком тяжелым. Пальцы забыли, как его держать. Я смотрел на страницу, пока глаза не начало жечь. Нарисуй что-нибудь. Но что? Рука замерла. Задрожала. Образы мелькали перед глазами. Я отгонял их. Я не хотел нарисовать что-то не то. Киётака оставался неподвижным. Терпеливым. Наблюдал, не глядя. А потом... что-то потянуло. Совсем чуть-чуть. Тонко. Будто ниточка натянулась глубоко внутри. Рука шевельнулась. Грифель коснулся бумаги. Стали появляться линии. Я не думал. Не планировал. Просто шел за тем, что тянуло. Постепенно проступила форма. Челюсть. Глаза. Шрам у губы. Та самая ухмылка, которая появлялась у него, когда он думал, что я не смотрю. Это был Шин. Когда я понял, что нарисовал, в груди перехватило. Я отвел взгляд. Пальцы снова сжались. Киётака слегка наклонился вперед. — Хорошо. Я посмотрел на него, сбитый с толку. Встал в оборонительную позицию. — Почему? — Потому что это первое, что ты сделал по собственной воле. Я уставился на набросок. Линии были неровными. Некоторые размазались от пота на ладонях. — Я не хотел его рисовать, — прошептал я. — Хотел, — отрезал он. — Потому что он что-то значил для тебя. Это не неудача. Это доказательство. — Доказательство чего? — Того, что ты чувствуешь. Я снова посмотрел на рисунок. Он не был идеальным. Но он казался... настоящим. — Так работает ниндзюцу, — сказал он почти мимоходом. — Настоящие вещи. Настоящее намерение. Настоящий ты. Я моргнул. — Ты и раньше рисовал, — продолжил он. — Но только копии. Подражания. Приказы. Никогда не было ничего рожденного твоим собственным разумом. Я медленно кивнул. — Рисуй еще, — сказал он. — Но только когда сам захочешь. В этом разница. — Разница? — Между рукой, — произнес он, — и душой. Он встал. — Ты не овладеешь этим через повторение. Ты овладеешь этим, когда бумага поймет, кто ты такой. Затем он ушел. Оставив меня с альбомом на коленях. И лицо единственного человека, по которому я скучал, смотрело на меня в ответ. Позже той ночью. Я не спал. Снова сидел с альбомом. Руки были тверже. Я добавлял штрихи. Тень под подбородком Шина. Складку на воротнике. Его руки — мозоли от тренировок. Я помнил всё. И я помнил, как он дал мне имя. — Сай, — прошептал я. — Это я. Я не понимал, что происходит в груди. Но там было тепло. И не было больно. Не так, как раньше. Я перевернул страницу. Рука снова замерла. И я начал рисовать. На этот раз это был Киётака. Не лицо. Только глаза. Острые. Золотые. Всегда наблюдающие. Но в этот раз они не были холодными. Они были чистыми. Пришло мое первое официальное задание. Внедриться. Устранить. Уйти. Цель была маленькой — лет восемь, может, меньше. Сын предателя. Так было написано в карточке миссии. Я запомнил его лицо: круглые щеки, неровная стрижка, щербинка на зубе, которую он не умел прятать, когда улыбался. Он улыбнулся мне. В этот момент всё и случилось. Кунай был обнажен. Его горло открыто. Он поднял взгляд, моргнул, ничего не понимая. И я... я застыл. Что-то внутри подкосилось. Не страх. Страх я знал. Это было другое. Оно выкручивало желудок, лишало пальцы силы. Его глаза были той же формы, что у Шина. Я увидел, как изменилось выражение его лица. Он понял, что я собираюсь сделать. Он не побежал. Он доверял мне. Я моргнул. И в этот миг... он двинулся. Мальчик рванул прочь. Резкий свист разрезал воздух. Двери распахнулись. Раздались крики. Нас обнаружили. Я обернулся слишком медленно. Слишком поздно. Сталь запела в темноте. Вспышка. И тут... Киётака упал передо мной, как тень с крыши. Три куная сорвались с его пальцев. Цели повержены. Он схватил меня за плечо и с силой отшвырнул к стене. — Уходим, — прошипел он. Мы сбежали. Но чисто это не прошло. В тренировочном зале было холодно. Холоднее обычного. Я стоял на коленях в центре. Киётака замер напротив. Сначала он молчал. Просто смотрел. Я не поднимал глаз. Затем раздался его голос. — Ты понимаешь, что сделал не так? Пальцы дернулись. — ...Я заколебался. — Почему? Я сглотнул. Правда жгла горло. — Он был похож на Шина. Киётака шагнул вперед. — И что? Я не ответил. Его рука метнулась вперед. Резкий удар обжег лицо. Я повалился набок, кровь окрасила зубы. — Ты не имеешь права колебаться, — сказал он, его голос был всё таким же холодным. Таким же спокойным. — Если только ты не готов защитить то, что вызвало это колебание. Он схватил меня за воротник и рывком поставил на ноги. — Ты был готов защитить того мальчика? Я молчал. — Отвечай. — ...Нет. Еще один удар. Щека онемела. Он отшвырнул меня назад на мат. — Тогда в следующий раз доведи миссию до конца. Я ловил ртом воздух, пытаясь встать. Он уже был надо мной. Подсечка под лодыжку. Удар в ребра. Воздух с хрипом покинул легкие. Он не останавливался. Не кричал. Всё это время его лицо оставалось пустым. — В полевых условиях ты не человек, — говорил он между ударами. — Ты — функция. Ты — кромка лезвия. Ты не та рука, что дрожит. Ты — сталь. Тело вопило от боли. Я не плакал. Не плакал, пока всё не закончилось. Прошли часы. Он позволил мне лежать там, свернувшись на мате. Дыхание было неглубоким, ребра ныли. Конечности казались раздробленными. Мысли превратились в мешанину из боли и стыда. А потом — снова его голос. Не сердитый. Всё такой же спокойный. — Вставай. Я застонал, отталкиваясь от пола. — Ты чувствуешь вину. Это нормально. Почувствуй её. Он опустился рядом со мной на колени. — А потом сожги её дотла. Его ладонь сомкнулась на моей. Он вложил кунай мне в пальцы. Сжал свою руку поверх моей. — А теперь — бей. — Что? — Меня. Прямо сюда. — Он постучал себя по груди. — Я... я не могу... — Сможешь. Потому что колебание — это смерть. Ты чуть не погубил нас обоих. Я посмотрел на него. Рука дрожала. Он не вздрогнул. Я поднял лезвие. Дыхание перехватило. В глазах помутилось. А потом я... я рванул клинок вперед. Он перехватил мое запястье. Прямо перед тем, как лезвие коснулось его. — Хорошо, — прошептал он. — А теперь еще раз. Той ночью я не мог уснуть. Не из-за синяков. И не из-за боли. А из-за его слов. «Если только ты не готов защитить то, что вызвало это колебание». Я думал о Шине. Потом о мальчике с щербинкой. Потом о Киётаке. Казалось, меня держат под водой, пока я не забуду, как дышать. Через несколько дней я вернулся к альбому. Я не рисовал лица. Я нарисовал силуэт. Фигуру, стоящую между двумя телами — ребенка и солдата. Фигура держала клинок. Он был опущен вниз. А другая рука... была раскрыта. Что-то изменилось. Я не мог описать это точно. Коридоры Ко... то есть коридоры Епископов стали другими. Я не понимал ситуации до конца, но из полученной информации следовало, что мы больше не лояльны Скрытому Листу, а Киётака получил повышение. Глубоко внутри я почувствовал искру радости, когда услышал об этом. Теперь мы все носили новые маски. И я был Епископом №13. Улыбающимся. Я не говорил об этом вслух, даже ему. Но с тех пор как главный комплекс Корня был уничтожен, всё сместилось. Я слышал шепот в стенах. Похороненные имена. Засекреченные миссии. Мы больше не были просто Корнем. Мы стали чем-то иным. Даже наши движения изменились. Между миссиями стало больше тишины, в обучении — больше точности. Новая маска обжигала щеку, когда я впервые её надел. Я никогда не снимал её, если не оставался один. Киётака носил свою постоянно. Он тоже изменился. Стал холоднее. Резче. Еще более отстраненным — но почему-то... я чувствовал, что он наблюдает за мной чаще. Прошли десятки месяцев. Пришло новое задание. Цель ясна. Богатый перебежчик, связанный с Кумо. Кодовое имя: «Фонарь». Его утечка информации грозила раскрыть подпольную сеть Епископов в западных провинциях. Мы должны были проникнуть в его горное поместье. Устранить. Не оставить следов. Я двигался бесшумно, скользя между деревьями, как меня и учили. Дыхание не превращалось в пар на холоде. Я тренировался для этого. Онемение не было в новинку. Киётака в этот раз не пошел со мной. Он сказал, что мне пора устранить цель в одиночку. Клинок покоился у запястья, обернутый тканью, ожидая сигнала. Я подобрался ближе к стенам поместья. Охрана не знала о моем присутствии. Но кто-то другой знал. Вспышка чакры пронеслась сквозь кусты, когда я отпрыгнул назад. Кунай вонзился в то место, где секунду назад было мое сердце. Это были не гражданские охранники. Шиноби. Обученные. Они ждали. Я среагировал. Мои чернила были наготове. Из своего свитка я призвал двух змей — они зашипели, черные и гладкие, скользя вперед с зазубренными зубами. Одна укусила. Вторую срубили. Я двигался быстро, ныряя в тени, достал из рукава свиток поменьше и подбросил его в воздух, взрывая дымом и пеплом. Ошибка. Я открылся. Враг приближался. На нем тоже была маска. Другая, не как у нас. Без улыбки. Он был быстрым. Уровень джонина. Сталь встретилась со сталью. Его клинок задел мой, его скорость подавляла меня. Я пригнулся, перекатился, нанес удар. Промах. А он — нет. Жгучая боль полоснула по лицу. Крик — полусформированный — застрял в горле. Я рухнул, дыхание сбилось, одна рука вцепилась в глаз. Кровь пропитывала мою разбитую маску. Мир пошел кругом. Всё расплылось — видна была только половина. Я поплелся прочь, дыша поверхностно. В глазах двоилось. Сердце колотилось. Я не мог победить... Я не помнил, как вернулся. Когда я очнулся, я лежал на холодном камне, это была не санчасть. Я узнал это место. Палата списанных. Тень Данзо-самы нависла сверху. — Бесполезен, — пробормотал он. — Заколебался. Потерпел неудачу. Скомпрометирован. Никто не ответил. В этом не было нужды. — Избавьтесь от него до наступления темноты. Шаги затихли. Я больше не был солдатом. Я стал отходами. Я не мог пошевелиться. Всё внутри ныло. Мой глаз — то, что от него осталось — пульсировал огнем. Пришли два епископа и забрали меня. Я лежал неподвижно в камере списанных, холодный пол прижимался к моему позвоночнику, как вторая смерть. Никто не приходил. Ни голоса. Ни шагов. Только тишина. Они оставили меня гнить, как и было приказано. Я думал, что это конец — пока едва уловимое колебание воздуха не подсказало мне обратное. Тени у двери шевельнулись. Раздался тихий щелчок. Он вошел внутрь, бесшумный, как и всегда. Киётака. Он не произнес ни слова. На нем не было улыбающейся маски. Всё тот же холодный взгляд, нечитаемый, пронзающий меня насквозь, хотя я видел его теперь только одним глазом. Он опустился на корточки рядом со мной. Он смотрел на меня не мигая. — Ты провалился. Данзо приказал тебя списать. — Я знаю. — Но я не согласен. Я моргнул, окончательно запутавшись. — Почему? Он не ответил. Вместо этого он вытащил что-то из-под своего плаща. Сверток, обернутый белой тканью. Он протянул его мне. Когда он развернул материю, я увидел, что это было. Глаз. Белый глаз. У меня перехватило дыхание. — Не говори об этом, — произнес он. — Никому. Даже в собственных мыслях. Я уставился на него. — Зачем ты отдаешь это мне? — мой голос сорвался. Ответ Киётаки был тихим. — Потому что однажды тебе понадобится видеть ясно. Затем, не медля ни секунды, он приступил к процедуре. Никаких медиков. Никакой стерильной операционной. Только инструменты, которые он принес с собой. Усыпляющая печать, которую он начертил на моей щеке, обожгла кожу. Глаз, который он извлек из ткани, слабо пульсировал в тусклом свете. Было больно. Смертельно больно. Сильнее, чем на любой тренировке. Страшнее, чем в момент смерти Шина. Но я не закричал. Я хранил молчание, пока новый глаз пускал корни в моем черепе. Когда всё закончилось, он молча вытер руки и снова надел маску. Когда он направился к выходу, я прохрипел: — Это запрещено. — Да, — ответил он. — Запрещено. Он дошел до двери, помедлил, а затем заговорил, не оборачиваясь: — Ты мне ничего не должен. И всё же, я был должен. Асболютно всё. Дыхание было прерывистым, боль всё еще отдавалась в голове эхом, но мое зрение стало острее, чем когда-либо прежде. В темноте я видел, как мир светится синим от потоков чакры. — Мне понадобится... видеть ясно?..