4- Месть

Он не шелохнулся. Всё, что произошло за стеклом, он видел. И ничего не сделал. Ни звука. Ни взгляда. Ни слова. Она ушла на обед. Снова — с тем же парнем. И он сидел. Смотрел в стол. Балансировал. На грани между: “Она — подчинённая.” и “Я хочу её.” Баланс был хрупкий. Как сталь, что вот-вот начнёт плавиться. Когда она вернулась — всё было спокойно. Он даже не поднял головы. Слышал, как открылась дверь. Как она поставила кофе. Как села. Они провели день, будто ничего не было. Он подписывал. Она приносила. Работа шла. Как швейцарские часы. Как два человека, которые друг друга не трогают. Но всё внутри — горело. К вечеру она собрала вещи. Тихо. По-деловому. Застегнула пиджак. Закинула сумку на плечо. Проверила, всё ли взяла. Он сидел. Смотрел в монитор. — До завтра, — сказала она. Спокойно. Чуть устало. Нейтрально. Он моргнул. До завтра. Он резко повернулся. Её уже не было. — …Блять, — только выдохнул. Стул отлетел назад. Он бросился к двери. Рванул. Коридор. Пусто. Лифт. Цифры шли вниз. 30 29 28 Он ударил по кнопке. Не дождётся. Рывок. Лестница. Он вбежал, будто на войну. — …Мелкая сучка, — выдохнул он. Почти как молитву. На бегу. Сквозь сжатые зубы. 30 этаж. Прыжком. 29. Скачком. 28… Пиджак слетает с плеч. Дыхание сбивается. Рубашка липнет к спине. Шея — горит. Сердце — не стучит, а орёт. Он не думает. Только слышит в голове: "Она ушла." "Ты не успел." "Ты опять теряешь." И он не хочет терять. Он бежит, как будто это что-то изменит. Как будто если поймает её у выхода, скажет хоть слово — что-то сдвинется. 27 этаж. 26. 25… Он добежал. Грудь — будто изнутри рвёт. Висок — пульсирует. Но он стоит. Перед выходом из лифта. На тридцать втором. Пара секунд. Цифры идут вверх. Звук приближается. Двери — Динь. Открылись. Она — внутри. Наушники в ушах. Сумка на плече. Челка падает на глаза. Она в ахере. Он стоит. Глаза — как пули. Ни слова. Она снимает один наушник: — Что?.. Он входит. Резко. Молча. Шаг. Два. Руки — Одна на талии. Вторая — поднимается выше, цепляется за подбородок. Чуть сжимает. Её вдох — сбивается. Пальцы на его запястье. — Хв… И всё. Никаких слов. Он врывается в её дыхание. В её рот. В её границы. Целует, как будто это единственный шанс. Как будто если не сейчас — потом будет никогда. Он наваливается. Не нежно. Не аккуратно. А так, как будто тормоза отказали. Сердце гремит. Пальцы впиваются в талию. Губы забирают всё, что можно. Она — ошарашена. Секунда. Другая. Он нажимает кнопку. Верхний этаж. А потом — СТОП. Лифт замирает. На 5. Мир останавливается. Всё, что есть — Он. Она. Закрытая кабина. Дыхание — быстрое. Рубашка — смята. Губы — мокрые. Взгляд — дикий. Она — в его руках. Он — в её тени. Он всё ещё держит её. Запах кожи. Волос. Он вжимается губами в её скулу. Она — дышит в панике. Руки между ними. Толкает. — Хван… отпусти. Он не реагирует. Он добежал 32 этажа. Он всю ночь не спал. Он видел чужую руку у неё на плече. Она сильнее. Он — как бетон. Ни на миллиметр. — Отпусти, черт возьми! — толкает сильнее. — С ума сошёл?! Он отступает. Медленно. На шаг. На вдох. На миллиметр контроля. Она — расправляет плечи, дыхание сбито, глаза горят. — Что, чёрт побери, ты творишь?! Он молчит. Она приближается, пальцем в грудь. — Ты думаешь, можешь просто врываться?! Целовать?! Держать меня, будто… — Я проиграл, — глухо. Она замолкает. Морг. — Что?.. — Всё. Проиграл. Окончательно. — Он смотрит вниз. Не слабо. Не трогательно. Просто — как факт. На её лице — сначала злость. Потом — ухмылка. Та самая. Победная. — Ну вот и— Он поднимает голову. И всё меняется. Глаза — стальные. — Только объясни. Мне. Одно. — Он делает шаг ближе. Она отступает. — Ты… позволила ему дотянуться до себя? Туда, где даже я… не был? Плечо. Его пальцы. Ты позволила? — Ты... серьёзно? — Мы на работе! Это коллега! — Неважно. — Тишина. Ледяная. — Ты позволила. — Я не твоя собственность! — вскидывает руки. — Я могу быть с кем хочу. Ты — никто! Он усмехается. Горько. Жёстко. — Верно. — Я — никто. — И ты — не должна никому. Пауза. — Но, Ли… ты ведь это знаешь. Ты не можешь быть с кем хочешь. Она замирает. — Потому что каждый раз, когда он дотронется до тебя — ты будешь помнить, как я смотрел на тебя. Как держал. Как целовал. Тишина. Ли — не двигается. Он — не прикасается. Но сила между ними будто скручивает воздух. Она дышит тяжело. Неровно. Впивается в него взглядом. — Мы… враги. Всю жизнь. С самого детства. Ты же знаешь. Он смотрит на неё. Легко. Спокойно. Словно разговор о погоде. — Возможно. Она моргает. “Возможно”?! Ты всю школу мне пакостил. Университет был адом. На этой работе ты… — И ты мне мстила. — Каждый день. Она разводит руками. Жест резкий, нервный. — Вот и всё! — Всё кончено. Разворачивается. Рука тянется к панели. Но он быстрее. Тепло. Рука — под пальто. На талии. Крепко. Владеюще. — Не надо, — тихо. Она вздрагивает. Он ближе. Выше. Наклоняется. Губы — не на её губах. На виске. Дыхание — в волосы. Слова — горячее клея. — Ты ошибаешься, милая. Пауза. Она зажмуривается. — Быть врагами не меняет одного простого факта. Он чуть отстраняется. Чтобы она увидела его глаза. — Ты моя. Она — не отвечает. Не может. Горит изнутри. Злость. Боль. Желание. Всё разом. И лифт — всё ещё стоит. Кнопка “стоп” всё ещё горит. И в этом замкнутом пространстве они больше не враги. Он держал её. Не крепко. Не болезненно. Просто — твёрдо. Как будто не собирался отпускать. Как будто это была не рука, а бетон. Она пыталась оттолкнуть. Сначала — резко. Потом — злее. А потом — почти в панике. — Отпусти, — выдохнула. Голос сорвался. Он не двигался. — Хван… — она дёрнулась. — Отпусти. Сейчас же. Молчание. Давящее. Тяжёлое. Она подняла глаза. Смотрела ему в лицо. Близко. Слишком близко. И — выпалила: — Я всё расскажу Сыну. Тишина. Полсекунды. Он посмотрел на неё. Медленно. Сверху вниз. И усмехнулся. — "Я всё расскажу Сыну", — передразнил он. Голос стал выше, карикатурный. — Боже, ты до сих пор мелкая. Она распахнула глаза. В груди всё закололо от обиды. — Что? Он склонил голову чуть ближе. Его взгляд стал хищным. Медленным. Прожигающим. — Ты всегда за ним пряталась. За своим братом. Как за щитом. — «Сыну придёт», «Сыну узнает», «Сыну надерёт тебе зад»… Ты выросла, Ли. Но ведёшь себя так же. — Отвали, — прошептала она, сжав зубы. — Я сама. Всегда была сама. — Правда? — он качнул головой. — Тогда чего дрожишь? Он посмотрел ей в глаза. Долго. Слишком прямо. Без намёков. Без масок. Просто — он. И она. Она смотрела на него. Глаза широко распахнуты. Лицо — будто кто-то очень больно обидел. Брови — сдвинуты, губы — плотно сжаты. Но дрожат. Чуть-чуть. Совсем чуть. Он знал этот взгляд. Не впервые. И всё же — каждый раз будто в первый. — Чего? Обиделась..?— сказал он. Тоном, будто ничего не случилось. Как будто не ткнул в самое уязвимое. Как будто не сорвал с неё защиту. Она не ответила. Только смотрела. В упор. Он выдержал взгляд. Спокойно. Почти холодно. Но внутри — грохот. Тишина, как в эпицентре взрыва. Она подошла. Медленно. Без слов. Как будто тянула за собой целый мир. И… Опустила голову ему на грудь. Просто — уткнулась. Молча. Он замер. На полсекунды. Потом — чуть выдохнул. Тихо. И ничего не сказал. Потому что не нужно было. Он не жалел. Да и зачем? Она — с ним. В его пространстве. В его тишине. В его груди, где всё гремело, но… было место для неё. Она может злиться. Может не говорить с ним часами. Может называть его по фамилии. Но пока она вот так — у него… Всё в порядке. Они стоят. В тишине. Всё ещё. Её лоб — у него на груди. Его руки — в карманах. Её — по швам. Неловкость? Нет. Это — что-то другое. Глубже. Он опускает голову. Тихо. Слегка. Почти не касаясь — касается её макушки. Молчит. Потом — выдыхает. И говорит: — Сейчас ты… ударишь меня. Точно в грудь. Неловко, но со злостью. Она вздрагивает. Чуть отстраняется. Он продолжает, как будто читает с бумаги: — Потом скажешь «Ты — идиот», или «Тупица», или… «Господин Хван» — с таким тоном, будто плюнула. — … — Потом… посмотришь на свою сумку, поднимешь. Громко вздохнёшь. Пойдёшь к дверям. — … — Но лифт не откроется. Потому что я не нажму. Он опустил подбородок чуть ниже. Медленно. Наклонился так, чтобы говорить прямо ей в ухо: — А потом… мы спустимся. Промолчим. Минуту, максимум две. А потом ты скажешь: «Мне нужен кофе». И я отвечу: «Чёрный, без сахара?» Пауза. — Ты… — прошептала она. — Придурок. Он улыбнулся. Чуть. Почти неразличимо. — Ты… Он поднял голову. — Прогнозируема. Она разжала кулаки. Резко. Но удар так и не последовал. Он знал, что не последует. Просто стоял. Уверенный. Спокойный. И — ждал. — А если… я всё испорчу? — тихо спросила она. Он пожал плечами. — Тогда… я просто пересчитаю ходы. Молчание. Лифт по-прежнему закрыт. Движения — нет. Но напряжение между ними — будто всё здание вибрирует. И вдруг — дзинь. Лифт дёрнулся. Начал движение. Она подняла взгляд. Он уже смотрел. Сверху вниз. Никакой улыбки. Никакой маски. — Чёрный, без сахара? — повторил он. Она выдохнула. — Нет. Пауза. Он прищурился. — С молоком. И карамелью. И булочку к нему. Он кивнул. — Прогноз сломан, — сказала она, приподнимая бровь. — Не волнуйся, — отозвался он. — Я адаптируюсь. Тишина. Он всё ещё стоит. Она — в его тени. Её лоб больше не касается его груди. Она делает шаг назад. Холодный воздух тут же проникает между ними. Она наклоняется. Поднимает сумку. Плечи напряжены. Молча идёт к кнопке лифта. Протягивает руку. — Нет, — спокойно, но твёрдо, как команда. Она замирает. Не оборачивается сразу. Глубоко вдыхает. — Пропусти, — говорит через плечо. — Есть условие, — отвечает он. Она поворачивается. Взгляд — колючий. Почти испепеляющий. — С ума сошёл? — Возможно. Но всё ещё стою здесь. Она делает шаг ближе. Почти нос к носу. — Что за условие? Он смотрит спокойно. Глаза как лёд, но в них… тепло? Нет, скорее… азарт. — Я не отпущу тебя, пока ты не скажешь. Не «Хван». Не «Господин». И даже не «Хёнджин». А "оппа". Пауза. Она понимает. И глаза её расширяются. — Ты издеваешься, — шепчет она. — Нет, ты правда… Он слегка наклоняет голову. — Скажи. — Никогда. Он делает шаг ближе. Она — не двигается. — Скажи. Её кулаки сжимаются. Зубы стиснуты. Щёки горят. — Ублюдок, — шепчет она. Он кивает. — Теплее. Она зажмуривается. Медленно, как будто каждое слово вырывается с боем: — …Хёнджин оппа. Он улыбается. Мягко. Почти нежно. — Почти. Только… — Скажи ласковее. Она смотрит на него. Как будто он — последняя причина всех её бед. И всё равно — говорит. Тихо. Против воли. Но с чем-то странным в голосе: — Хёнджин-оппа… Клик. Он отходит. Даже не дотрагиваясь — убирает преграду. — Теперь можно. Она проходит мимо. Сердце бьётся в горле. Он стоит за спиной. Не дотрагивается. Но чувствуется ближе, чем когда-либо. Двери лифта открываются. Она заходит. Он — за ней. — Не думай, что победил, — бросает она, не глядя. — Не думаю, — говорит он, опуская руки в карманы. — Я знаю. Она молчит. Сидит напротив. Кофе — остывает. В ложке — следы ярости. Ещё чуть-чуть — и ложка бы треснула. Он пьёт медленно. Словно ничего не произошло. Словно не ломал её психику в лифте пять минут назад. — Что? — резко. — Почему так тихо? — Наслаждаюсь, — отвечает он спокойно. — Чем? Он поднимает взгляд. — Тобой. Она фыркает. Открывает сумку. Хочет достать наушники, утонуть в звуке, забыть всё. — Кстати, — внезапно говорит он, доставая телефон. Разблокирует. Что-то нажимает. — Что опять? Он поднимается. Обходит стол. Останавливается рядом. Телефон в руке. Экран — светится. Палец — навис над кнопкой. — Не хочешь ещё раз… ну… сказать? Она поднимает взгляд. — Сказать что? — Ну… вот это твое: «Хёнджин-оппа». Её глаза — расширяются. Он нажимает. И в следующее мгновение… –– хёнджин-оппа… Её голос. Тихий. Сломанный. Покорный. На записи. Она вскакивает. — Ты… Ты… — губы трясутся. Он отступает на шаг. Крутанул телефон в руке. Убрал в карман. — Я тебя предупреждал: всё, что скажешь, может быть использовано против тебя. — Ты больной! — Возможно, — пожимает плечами. — Но теперь у меня есть артефакт. — Удали, — шипит она. — Не-а. — УДАЛИ. — Нет. Это мой любимый рингтон теперь. Она открывает рот — и закрывает. Слишком зла, чтобы говорить. Слишком красная, чтобы дышать. — Ты… ты… ублюдок! Он улыбается. — А ты говоришь, что не умеешь быть милой. Вот — умеешь же. Просто нужен правильный подход. Она хватается за голову. — Я тебя ненавижу. — Странно, — говорит он, делая глоток кофе. — А звучало совсем иначе. — Удали. — Нет. — Удали! — Я что, по-твоему, дибил? Она зарычала. Настоящий, искренний рык. Звериный. Маленький тигр, загнанный в угол, но с клыками. Он снова сел напротив. Скрестил руки. Наслаждается. А она… Она резко опустила глаза в телефон. Свайпнула экран. Типа читает. Типа пишет. На самом деле — просто смотрит в яркий свет, чтобы не броситься на него. Ты думаешь, ты выиграл? Ты правда так глуп? Она кидает взгляд на его руку. Он даже не прячет телефон. Считает себя неуязвимым. Ошибаешься, Хёнджин. Ошибаешься… И тут — щёлк. В голове выстраивается план. Простой. Чёткий. Красивый. Она поднимается. Улыбается. Тихо. Ласково. Настолько не по-ней, что он тут же напрягается. — Ты не мог бы меня подбросить? Он прищуривается. — Подбросить? — Ну, до дома. Голова чуть склонилась, голос — мягкий. Он встал. Куртку накинул. — Конечно. Она выходит первая. Он смотрит ей в спину. Что-то здесь не так. Слишком спокойно. Слишком просто. — Куда? — спрашивает, уже в машине. Она диктует адрес. Он запоминает. Но всё равно включает навигатор — чтобы хоть чем-то занять себя, пока в голове крутится мысль: Она точно что-то задумала. Она молчит. Смотрит в окно. Щёку опёрла на руку. Пальцы касаются губ. Он краем глаза скользит по её лицу. — Устала? — Ага, — безэмоционально. Но внутри — горит. Пульсит. Планирует. Ты у меня попляшешь, Хёнджин-оппа. Ты у меня... ещё и извиняться будешь. Машина замедляется. Останавливается. Мотор глохнет. Он повернул голову. — Приехали. Она не шевелится. Смотрит на него. Прямо. Молча. Долго. Он ждёт. Одну секунду. Вторую. А потом… она подаётся вперёд. Он даже не моргнул. Смотрит, как её лицо приближается. Сначала — её колено забирается на сиденье между ними. Потом — второе. И вот она уже осторожно — чересчур осторожно — оказывается у него на коленях. Хёнджин резко выпрямляется. Плечи напряжены. Руки — вцепились в руль. Кровь будто хлынула к вискам. Что она творит. Что она, чёрт возьми, творит. Она наклоняется ближе. Волосы щекочут его подбородок. Голос — ровный, но тише обычного: — Хёнджин оппа… Мы ещё не закончили. Он моргнул. — Что… Он хотел что-то сказать. Может, пошутить. Может, возмутиться. Но не успел. Одно лёгкое движение — и она уже устроилась у него на бёдрах. Ровно. Спокойно. Словно так и надо. Он сжал зубы. Выдохнул. Тихо. Сквозь нос. — …Блядь. Она слышит. Конечно слышит. Но не реагирует. Внутри неё — грохот. Бешеный барабан в голове: "Не переборщи. Всё под контролем. Это — игра." Она наклоняется ближе. Медленно. Дышит ровно. "Это только для эффекта. Для реакции. Для мести." И… один поцелуй. Лёгкий. На шею. Чуть выше ключицы. Он замирает. Ни одного движения. Ни вдоха. Он будто замер во времени. Она отстраняется на миллиметр. Губы чуть дрожат. Но глаза спокойны. "Ты начал. Ты решил играть. Добро пожаловать в мой театр, Господин Хван." Он сжал зубы. Слишком сильно. Так, что напряглась шея. Так, что болит челюсть. Выдох. Один. Глубокий. Почти сдавленный. А она — продолжает. Не быстро. Не навязчиво. Так, будто… знала. Что это действует. Что он сходит с ума. Её губы снова касаются его кожи. Тепло. Знакомо. Опасно. Слишком опасно. Он не может не чувствовать. Он не может не понимать, что она знает. Каждое своё движение — она знает. Каждую его реакцию — она видит. И ей… ей это нравится. Губы касаются его снова. Шея. Выше. Ниже. И вот — лёгкий укус. Короткий. Точный. На миллиметр от края самоконтроля. Он не шевелится. Но руки — больше не в неподвижности. Опускаются. Осторожно. На её ноги. На бёдра. Крепко. Так, будто держится за реальность. Голова запрокинута. Глаза закрыты. Вдох — как рывок воздуха на поверхности воды. Она — слишком хороша. Слишком знакома. Слишком — "его". Он почти забывает. Кто он. Где он. Зачем всё это. А она… Пальцы — на его груди. Пуговица. Раз. Щелчок. Вторая. Губы всё ещё на его коже. Но движения — медленно, намеренно. И тут… язык. Проходит по его кадыку. Ровно. Осторожно. Он едва не стонет. Вот-вот. Сейчас. Спросит. — Что ты делаешь?.. — Зачем… Но не успевает. Она — замирает. Ровно на секунду. Останавливается. И… отстраняется. Ровно. Чётко. Как будто — всё. Он открывает глаза. Он открыл глаза. Медленно. Как будто — из дурного сна. Хотя никакого сна не было. Была она. И — её прикосновения. А теперь… Она стояла у дверцы. Рука на сумке. На лице — улыбка. Лёгкая. Безвинная. Разрушительная. Он хотел сказать что-то. Хотел, но не смог. Язык будто прилип к нёбу. Сердце било в виски. Она наклонилась. Ни на сантиметр ближе, чем нужно — но на целую вечность глубже. Шепчет: — Случайно, — и задевает. Бёдром. Рукой. Движением. Что бы это ни было — этого достаточно. Он замирает. Тело пылает. Шея горит. В груди — пожар. Внизу — тесно. Больно тесно. Она выпрямляется. Открывает дверь. Выходит. Тонкий аромат остаётся в воздухе. Он остаётся один. С пульсом в горле. С разодранной самообладанием. С телом, которое требует движения — и с руками, которые опущены по швам. Надо было её остановить? Да? Нет? Поздно. Теперь — слишком поздно. Он откидывается на сиденье. Сжимает руль. Зубы стиснуты до боли. — Сука, — выдыхает он. И потом — обещание. Тихое. Глухое. Липкое. — Хорошо… Ты хочешь играть? Хорошо. Я доведу тебя. Десять раз. Пятнадцать. Буду держать на грани. Не дам дышать. Ты будешь умолять. Он закрывает глаза. И снова открывает. — Будешь умолять, — повторяет почти шёпотом. — И я всё равно не дам. Он дышит. Тяжело. Пальцы на руле белеют от напряжения. В голове — её голос. Её запах. Её "Хёнджин оппа". Но сейчас — он ничего не может. Никак. Только сидеть. И гореть. Проклятая. Она ушла. Он остался. И теперь — он будет ждать.