5- Тот Хёнджин?!

Он завёл двигатель с третьей попытки. Пальцы дрожали. Сцепление вцепилось, как в глотку. Боль. Злость. Жар. — Я её… — выдохнул он, слова слипаются, мысли — путаются. — Я её… прибью. Нет. Сломаю. Медленно. Он трясёт головой. — Хер ты что получишь, понял? — уже себе. — Она тебе не даст. Никогда. Тишина. Машина едет. Слишком быстро. Он не замечает светофоров. — А ты думал, она просто так, да? Целовала. Садилась. Шептала… Он сжимает зубы. Слишком сильно. — Нет. Нет. Нет. Это не по-хёнджиновски. Он всегда был собранный. Холодный. Над ситуацией. Сейчас он — под ней. Даже если физически нет. Она управляет. Она ведёт. Она выиграла. Он смеётся. Низко. Безрадостно. — Хорошо… Поиграем, Ли Наби. Посмотрим, кто кого. Дом. Парковка. Тишина. Он глушит мотор. Просто сидит. Минуту. Две. Пять. Внутри всё ещё горит. Сердце не отпускает. Она не отпускает. — Завтра, — говорит он. Сам себе. Чётко. Решительно. — Завтра ты мне не уйдёшь. Он открыл дверь офиса резко. Пиджак на ходу. Сумка на плече. Лицо — камень. Внутри — пусто. Ни шагов. Ни Ли. Ни затаившихся сотрудников, боящихся взгляда Господина Хвана. Пусто. Он прищурился. — Что за… Прошёл по коридору. Заглянул в кухню. Проверил конференц-зал. Пусто. — Где… все? Пальцы уже на телефоне. Вызов. Гудок. Ещё один. И потом… — Ало… — сонный голос. Хриплый. Тёплый. Как будто из подушки. Он почти зарычал: — Где ты шляешься?! Уже девять утра. Рабочий день. Ты. Опаздываешь. На. Чёртову. Работу. Пауза. Тишина. Вздох. И потом… — Сегодня суббота, уёбок хренов… Тут даже дыхание у него остановилось. — …ты серьёзно поехал в офис? Он не ответил. Он не мог. — Хван… ты гений. Ты реально один в пустом здании сидишь сейчас, да? Она хихикнула. Он отключился. Повернулся на каблуках. Прошёл обратно к двери. Подошёл к зеркалу. Посмотрел на себя. Пиджак. Галстук. Усталое лицо. И пустой офис за спиной. — Уёбок хренов… — повторил он вслух. — Это теперь моё официальное звание? Он сидел в машине. На руках — рубашка, выглаженная до паранойи. На лице — лицо человека, который слишком рано встал. Зря. Он смотрел в пустоту перед собой. Потом на руль. Потом в окно. Потом — снова на руль. — Нахера… — выдохнул он. Пальцы постучали по коже. Губы — поджаты. — Нахера я, чёрт возьми, не напился вчера?.. Потому что если бы он напился… Сейчас бы лежал. С головной болью. С телом, как в киселе. С полным отрешением от реальности. Но нет. Он чист, трезв, зол. И всё из-за неё. Этой… Ли. — Либо убить, — сквозь зубы, — либо… Он осёкся. Пальцы вцепились в руль. Дальше мысли лучше не продолжать. Хотя мозг уже прокручивает. Сцены. Фантазии. Каждую её реакцию. Губы. Глаза. То, как она… смотрит. Он сжал веки. — Ненавижу. Просто… ненавижу её. А сердце стучит так, будто он на старте марафона. И это бесит. Это пугает. Это… заводит. И пока он спорил сам с собой, не заметил, как подъехал к дому. Тормоз. Щелчок. Тишина. — Что теперь, чёрт возьми, мне с тобой делать, Ли Наби?.. Хёнджин лежал на спине. Подушка сбита. Одеяло — на полу. Шторы — не закрыты. А глаза — широко открыты. — Спать. Надо спать, — выдохнул он в потолок. Переворот на бок. Потом на другой. Рука под подушку. Потом из-под неё. Ничего не помогает. Он даже телевизор не включил — боялся, что увидит кого-то, кто напоминает её. Даже собаку свою, если бы она у него была, назвал бы Ли Наби и выгнал. Он не пишет, не звонит. Принципиально. Играет в равнодушие. Но… Где она? Почему не пишет первая? Он закрыл глаза. Слишком громко дышит. Слишком тихо в квартире. А в это время… Наби стояла перед зеркалом. Растёгивала пуговицу на рубашке. Не ту, которая "для свиданий", а ту, в которой не выглядит, будто собирается сжигать мир. Волосы — собраны. Ключи — в руке. В глазах — покой. Ну, почти. Она посмотрела на телефон. Нет ни одного сообщения. Ни от него. Ни вообще. И ничего. Ей не нужно. Не нужно… Пока… Вибрация. Сообщение. От Сына. "Ты где? Уже остыли крылья. Я один не съем." Она выдохнула. Губы дрогнули. — Уже выезжаю. Она вышла. Сыну встретил её с широкой улыбкой. В одной руке — коробка с куриными крылышками, во второй — пульт от кондиционера. — Ну наконец-то! Я уже подумал, ты снова меня игноришь, — подколол он, глядя, как она заходит. — Привет, братец, — кивнула она. Без обнимашек. У них это всё равно случается раз в столетие. — Садись. Тут холодно, как в аду на каникулах. Он кинул ей плед. Она уселась на диван. Протянула руку за крылышком, но он ударил по ней палочками. — Рассказывай сначала, как у тебя работа. А потом кормёжка. Она закатила глаза. Сделала вид, что не хочет есть. — Всё нормально. Ничего особенного. Работа как работа. — Ага. Так и вижу тебя, пьющую кофе с хищным лицом и разруливающую хаос. Кто у тебя шеф? Мужчина? Женщина? Старый? Мёртвый? Она фыркнула. — Мужчина. Жив. Очень даже. — Ну-ка. Имя? Она будто бы на секунду задумалась. А потом легко сказала: — Хван Хёнджин. ... ... Сыну застыл. Крылышко повисло в воздухе. Глаза — широко открыты. — …ЧТО? — Ну… Хёнджин. Босс. — Хван. — Хёнджин. — Мой. Она спокойно продолжала жевать. Он же забыл, как дышать. — Ты хочешь сказать… ты работаешь… у Хвана? Она кивнула. — Ага. Он откинулся на спинку дивана. Задумался. Потом вскочил. — Ты издеваешься, — выдохнул он. — Ты же знаешь, кто он для меня?! Она посмотрела на него. — Знала. Знаю. Но ты не говорил, что вы не общаетесь. — Мы не просто “не общаемся”. Мы не разговаривали пять лет. Он был моим другом. Братом. А потом просто… Он резко оборвал себя. Тишина. Она молчала. Смотрела. — А ты не думал, — тихо сказала она, — что может, судьба? Он усмехнулся. — Знал бы ты, сколько раз я хотел его прибить. — И теперь… моя младшая сестра работает на него? Он взъерошил волосы. — Нет, ну это цирк. Она всё ещё молчала. Но уголок губ дрогнул. Незаметно. Почти. Он посмотрел на неё. — Скажи мне одну вещь, Наби. Только честно. — Что? — Ты… спишь с ним? Она посмотрела прямо в его глаза. Долго. Слишком долго. А потом… — А ты скажи — как ты отреагируешь, если я скажу да? — Я тебе серьёзно говорю, — Сыну встал, — если этот ублюдок хотя бы пальцем к тебе… Он сжал кулак. Его обычно расслабленное лицо — мрачное. — О боже… — Наби усмехнулась. — Ты сейчас в режиме "старший брат"? Правда? — Я в режиме: “этот мудак был моим другом, а теперь мой босс заигрывает с моей младшей сестрой”. — Он не заигрывает. — Да? — А ты тогда чего такая… мрачная и влюблённая одновременно? Она закатила глаза, но промолчала. И это была ошибка. Потому что тишина — тоже ответ. — Я его прибью. — Неважно, кто он. — Урою. — Ммм… — она задумалась, потом достала телефон. — Хочешь фотку? — Ага. Покажи этого, с позволения сказать, господина Хвана. Она открыла его аккаунт. Показала экран. Фото. Публичный профиль. Всё строго, красиво и слишком… Хёнджиновски. Сыну уставился. Лицо вытянулось. — Ты издеваешься? — Что? — Это Хёнджин? Тот Хёнджин?! — Ну… да. — Я думал, он потолстел. — Или облысел. — Или уехал в Канаду и стал ботаником. — Нет. Он стал Хваном. Боссом. И немного психом. Но он всё ещё красивый. — Очень. — Боже, Наби… — Сыну отобрал у неё телефон. — Это не он. Это не может быть он. Хёнджин не был вот таким… — Богом? — она усмехнулась. — Не льсти ему. — Я не ему, — тихо ответила она. — Себе. Он смотрел на экран. Потом вдруг… Нажал “позвонить”. — Сыну, ты что творишь?! — Разберусь с этим прямо сейчас. — Нет-нет-нет! Положи! — Поздно. Гудки. — БЛИН! — Алло? Голос в трубке был чуть хриплый, низкий, всё такой же раздражающе-спокойный. Сыну выпрямился. — …Хёнджин? Пауза. Короткая. — Сыну? Ты издеваешься? — Ты чёртов… — Сыну засмеялся. — Ты всё ещё жив? — Ага. А ты всё ещё трепло, судя по тому, как орёшь в трубку. — Что тебе надо? Сыну хмыкнул, глядя на Наби, которая уже поняла, ЧТО происходит. Её глаза расширяются, она тянется к телефону. — ЭТО МОЙ ТЕЛЕФОН!! — кричит она сзади, — СЫНУ!! — НЕ СМЕЙ!! — Ааа, — в трубке усмешка. — Наби там? — Ага. Сама вручила мне трубку, считай. Не удержалась, хотела показать, какой у неё теперь “шикарный босс”. — Шикарный, говоришь? — Ну, фотка — да. Но по жизни ты всё тот же придурок, небось? — Не обольщайся. Я стал ещё хуже. — А Наби… она всё ещё орёт? — Кричит как резаная. — Подожди. Сыну отодвинул телефон, повернулся к ней: — ДА ПОЖАЛУЙСТА ЗАТКНИСЬ, НАБИ! — ОТДАЙ МОЙ ТЕЛЕФОН, ПРЕДАТЕЛЬ! — Подожди, — снова в трубке. — Она что, ещё громче стала? — Брат, ты не представляешь. — Тебе стоит приехать. — Вспомним, как выгоняли её из комнаты, когда нам с тобой просто надо было посмотреть фильм, а она лезла со своими историями. — Она до сих пор злится на тот случай? — Да! До сих пор! — Помнишь, когда ты назвал её “пятой ногой”? — Я имел в виду, что она мешала. — Но вообще теперь у неё ноги — ого. — Не думал, что скажу это, но… она выросла. — СТОП. — Сыну замирает. — Не начинай. — Я её брат. — А я — твой бывший лучший друг. У меня есть скидка на все моральные принципы. Они оба засмеялись. Наби упёрлась в бок Сыну, тянет телефон — он встал. — Всё, — сказал он в трубку. — Ты обязан приехать. — К тебе? — Да. — Старый добрый вечер с новой жертвой. — Жертвой? — Ну да. Мы будем подшучивать над Наби, пока она не съест весь торт и не уйдёт в свою комнату обиженной. — А она всё ещё съедает весь торт? — Ты охренеешь, но теперь — ещё быстрее. В трубке тишина, потом: — Через полчаса буду. — Телефон давай. — Нет. — Я щас на такси уеду. — Нет. — Сыну… — Нет. Он просто протянул руку — она, закатив глаза, достала телефон из кармана. Сыну ловко его забрал, подкинул в руке. — До конца вечера ты — мой заложник. Наби молча плюхнулась на диван. Скрестила руки. Поджала губы. Выглядела, как десятилетняя версия себя — точь-в-точь, как тогда, когда Сыну и Хёнджин “решали взрослые вопросы”, а она обижалась и молчала. Иногда — долго. Он глянул на неё — и усмехнулся: — Даже поза та же. — Ты уверена, что тебе не двенадцать? Наби не ответила. Просто сверлила взглядом невидимую точку на стене. Сыну пошёл на кухню, поставил чайник. Он был почти рад, что она снова стала такой — знакомой, предсказуемой, родной. Пусть и со своей вечной бурей внутри. Через полчаса: Дззз-з-з-н-н-н! Звонок. Сыну оживился. — Он. — Не вставай, не смотри, просто… будь собой. Наби даже не пошевелилась. Сидела всё так же — руки крестом, губы сжаты, спина ровная. Всё тело будто в режиме “самоконтроль”. Сыну подошёл к двери, нажал на замок. Щелчок. Дверь медленно открылась. — …Боже, ты не изменился ни капли, — сказал Хёнджин с порога. На нём — чёрная футболка, серые брюки, лицо без намёка на эмоции. Только усталость и немного — ожидания. Сыну распахнул руки: — ЗАХОДИ! Хёнджин сделал шаг внутрь, и почти сразу — его взгляд упал на диван. На неё. Та самая. Та же поза. Та же тишина. Он выдохнул. — И правда. Вообще не изменилась. Сидят. Словно трое на шахматной доске. Только фигуры смешаны. Не ясно, кто здесь король, кто — пешка, а кто — играет всеми. Сыну тянется за чаем, смеётся, что-то рассказывает. Хёнджин кивает, отвечает коротко, но тепло. А Наби… Молчит. Глядит в одну точку. — Помнишь, как она тогда сбежала из спортзала? — спрашивает Сыну, весело кивая на сестру. — Всё лицо было в муке. А это, между прочим, был твой торт. Хёнджин ухмыляется: — Мой торт. Моё лицо. И моя мука. А потом ещё и мой свитер испортила. Он бросает взгляд на Наби. Та не двигается. — Хотя ладно. Сейчас бы даже рад был… если бы она его надела. Сыну фыркает: — Ой, опять ты за своё. — Её достать — это как твоё хобби, что ли? Хёнджин будто не слышит. Смотрит на Наби. Тихо. — А она же и сейчас такая. — Сидит, молчит. Считает, что это победа. — Хотя по сути — та же девчонка, которая тогда не смогла открыть банку и ревела минут десять. Сыну прыскает со смехом: — Ты что, ведёшь дневник "Стыд Наби — каждый день"? Наби молчит. Её лицо — гладкий лёд. Ни тени эмоций. Но руки — плотно сжаты. Колени вместе. Плечи чуть напряжены. Хёнджин улыбается краем губ: — Я бы, может, и отстал, но ты же знаешь, Сыну… — Она раздражающе упрямая. — Ага, знаю, — смеётся брат. — А ты раздражающе упёртый. Пауза. Секунды тянутся. В комнате будто стало тесно от слов, от напряжения. Сыну потягивается: — Ну, вы тут поиграйте в ледяную войну. А я чайник поменяю. Он уходит. Дверь кухни тихо хлопает. Хёнджин остаётся один с Наби. Она не двигается. Он поворачивается к ней, чуть подаётся вперёд: — До сих пор обижаешься? Молчание. Он наклоняется ближе. Тихо: — Так и будешь молчать? Или на этот раз… укусишь? Сыну возвращается, неся с кухни чайник. Улыбается. — Ну, вы как, растаяли? Или тут уже война миров? Хёнджин лениво листает ленту на телефоне. Наби смотрит вперёд. Всё так же. Тишина. Сыну фыркает: — Ну вы даёте. Словно в музее восковых фигур. — Только у одного злость на лице, а у второй — мировая скорбь. Подходит к столику. Заглядывает в коробку: — Чёрт, закуски закончились. — Схожу в магазин, вы тут не поубивайтесь. Он наклоняется. Наби даже не смотрит, но Сыну всё равно целует её в макушку. Легко. По-братски. Так, как раньше. Когда она приходила к ним играть, падала, плакала. А он так же — в лоб или в темечко. "Всё нормально. Сама справишься." Она не шевелится. — Предатель, — шепчет тихо, но он слышит. Он усмехается: — Я тебя люблю. Просто ты вредина. Она шепчет: — Я расскажу всё маме и папе. И вот тут... Хёнджин, не отрываясь от экрана: — Сначала папе, потом маме. Чтоб шок не сразу. Сыну хохочет: — Ага, а потом дедушке. Он-то точно вспомнит, как Наби тебе в детстве кетчупом лицо исписала. Они оба смеются. Так же. Как тогда. Лет десять назад. Беззаботно. Громко. Наби молчит. Но что-то внутри дрогнуло. Не от смеха. От воспоминаний. Сыну идёт к двери: — Ща вернусь. — Только, если вдруг вы начнёте царапаться — запишите, пожалуйста. Хочу послушать на ночь. Хлопает дверь. Он уходит. А в комнате снова тишина. Но уже другая. Тишина. Хёнджин гасит экран телефона, кладёт его на подлокотник. И медленно наклоняется вперёд. — Не вздумай, — говорит она, не поворачивая головы. Он приближается ближе. — Всё ещё злишься? — шепчет. — А я вот не забыл, что ты вытворяла в машине. Она хмыкает, скрещивает руки: — Надо было дверь открыть на ходу. Была бы трагедия века. Он усмехается: — Хватит. Признай. — Ты была неплоха. Даже… неожиданно неплоха. Она резко поворачивается. Взгляд — острый, как лезвие. Губы напряжены. — Ты чёртов ублюдок. — Самодовольный, тупой, бесчувственный… — …мелкая сука, — перебивает он с усмешкой. — С таким языком. Как всегда. С таким что хочется использовать его в своих целях. Щелчок. Она подаётся вперёд и бьёт. Быстро. Ладонью. Он ловит её руку. — Серьёзно? Она пытается выдернуть. Он не отпускает. Наоборот. Тянет ближе. В одно движение — она почти у него на коленях. Почти как тогда. Только теперь ничего не случайно. — Отпусти, — сквозь зубы. — Поздно, — говорит он спокойно. Она смотрит на него. Вблизи его лицо кажется другим. Тише. Жёстче. Настоящим. А у неё дыхание сбивается. Потому что близость — это не про сантиметры. Это про то, что он видит её насквозь. Он смотрит в глаза. Глубоко. Прямо. Слишком близко. Наби делает шаг назад. Его рука — уже на её затылке. Мягко, но крепко. — Не надо, — шепчет она. Но не отводит глаз. Он слышит это. Но не верит. Касается её губ. Сначала — осторожно. Почти нерешительно. Делая паузу. Даёт выбор. Но она отвечает. Он не ждёт второго шанса. Наваливается. Жадно. Глубоко. С нажимом, как будто хотел этого слишком долго и слишком сильно. Губы, дыхание, руки — всё сплетается. Она сжимает его плечи, он удерживает её, будто боится, что она исчезнет. Когда он отрывается — глаза ещё закрыты. Он выдыхает. Тихо. — Неплохо. Для мелкой истерички. Она дергается. Руки — вверх. Хотела ударить? Он успевает. Ловит. Удерживает обе. Подтягивает к себе. Снова. — Отпусти, — шипит она. — Неа. — Придурок! — Мелкая! — Псих! — Наглая. — Манипулятор! — Умеешь целоваться, — он ухмыляется. — А могла бы использовать это во благо. — Ты — невообразимо… невыносимый… ужасный человек! — А ты — горячая, когда злишься. Она замирает. На секунду. Потом бросает в лицо: — Ненавижу тебя. Он тянется ближе. — Знаю. И снова тишина. На фоне бешеного пульса, дыхания, жара между ними.