11- А если Сыну узнает...?

В первый раз, когда он открыл глаза — солнце только садилось. Комната была залита мягким, тёплым светом. Она спала. Тихо. Спокойно. Он зарылся в её шею, выдохнул — и снова провалился в сон. Во второй раз — уже темно. Тишина. Изредка гудит холодильник на кухне. Спать больше не хотелось. Он просто смотрел на неё. Долго. Молча. Словно не верил, что это правда. Словно боялся, что моргнёт — и её не станет. — С ума сойти... — выдохнул он почти неслышно, не отрывая взгляда. Десять лет назад он порвал на ней юбку, крича, что она — худшая девушка в его жизни. Самая заносчивая. Самая упрямая. Самая бесячая. А сейчас? Сейчас он держит её после вот такого, сжимает, будто от этого зависит его дыхание. И никуда не уходит. Просто смотрит. И думает, что если это сон — пусть он никогда больше не просыпается. Он смотрел. Долго. Тихо. Не двигаясь, почти не дыша. Она лежала, как будто изваяна. Изящная. Спокойная. Беззащитная. И, блядь, прекрасная. Даже с этим нелепым маленьким прыщиком на лбу — даже он выглядел… — Симметрично, — прошептал он себе под нос. — Ещё и идеальный, сука, как назло. Он хмыкнул. Уголки губ сами дернулись вверх. Он действительно смеётся? От чего — от лёгкости? От внутреннего маразма? Потому что только сейчас в голову пришло. Это же Наби. Его помощница. Сестра его друга. Полный список нарушений, от которых можно получить по шее — по жизни, по дружбе, по репутации. И всё равно он остался. Не ушёл. Не сделал «как положено». Остался. И теперь вот: смотрит, как она спит. Голая. Под его рукой. Под его дыханием. И в следующую секунду она хмурит брови. Не просыпается — просто морщится, лицо перекосилось от внутренней боли. И из её губ вырывается стон. Тот самый… не пошлый, не томный — а такой, как будто она целый день камни ворочала на поле. — Ааау, — хрипло тянет она, всё ещё не открывая глаза. Он чуть не рассмеялся. — Ты как? — тихо спрашивает, гладя её по пояснице. Она морщится сильнее. — Хочешь честно? Я даже глаз не могу открыть, кажется, тело отказывается функционировать. — Значит, всё сделал правильно, — хмыкнул он. Она открывает один глаз — смотрит на него из-под ресниц. — Хван. — М? — Уволюсь к чёрту, — шепчет она. Он усмехается. — Попробуй. Только сначала доползи до двери. Она закатывает глаза. Он целует её лоб — прямо на этот чёртов идеальный прищик. И закрывает глаза сам. Потому что кажется… всё стало на свои места. Она шевельнулась. Медленно, будто каждая мышца от неё требовала уважения. Больная, приятная тяжесть в теле. Как после тренировки, но… куда глубже. С тихим стоном она зарылась в его шею. — Ай… чёрт, Хван… Он лежал рядом, спокоен, тёплый, немного ленивый. Рука скользнула по её спине, лениво, кругами. — Я же предупреждал. — Предупреждал, что сломаешь? — пробормотала она. — Ты мне позвоночник вынес. Он усмехнулся. — Не ной. Ты сама просила. Она прижалась крепче, обняла его за шею. Слишком уютно. Слишком тепло. И, блядь, слишком правильно. Несколько минут — просто дыхание в унисон. Он гладит по спине. Она молчит. И только через пару минут, тихо, с абсолютно серьёзным выражением лица: — Ну и где моя зарплата? Он моргнул. — Чего? — Зарплата, Хван. Вчера всем выдал. А мне? Ни смс, ни перевода. Она отстранилась, прищурилась. — Это дискриминация, между прочим. Он медленно повернул голову к ней. — Ты шутишь? — Нет. У меня права. Я трудоустроена официально, между прочим. Он прикрыл глаза. — Мы вчера это обговорили, Наби. — Когда? — она выгнула бровь. — Я что-то пропустила? Он повернулся к ней всем телом, облокотился на локоть, посмотрел прямо в глаза. — Переспишь — заплачу. Пауза. — Ты переспала. — И? — она надулась. Он потянулся к тумбочке, взял телефон, щёлкнул по экрану и спокойно, с прямым лицом: — Перевожу. За переработку с премией. Она усмехнулась, вцепилась в подушку. — Дурак. — Зато богатый, — пожал он плечами. — И теперь, кажется, с персональной любовницей на фулл-тайм. — Уволь меня, — буркнула она. Он прижался губами к её щеке. — Поздно, теперь ты в моём штате. Пауза. — И в сердце. Она закатила глаза. — Ты сейчас серьёзно? — Нет, — усмехнулся он. — Но звучит красиво, признай. — Вставать надо, — пробормотал он, носом уткнувшись в её шею. — Нет, — тут же ответила она, как приказ. — Мы умерли. Всё. Вызывай скорую. — Если кто сюда приедет, нас двоих посадят. — Пусть. Я напишу заявление. Причина: сломал позвоночник. Фамилия: Хван. Имя: Скотина. Он усмехнулся. — Ну всё, раз имя узнали — пора вставать. — Убей. Они лежали, будто склеены. Ни один не хотел двигаться. Тело болело. Мыслей — ноль. Даже говорить лень. — Мыться надо, — через несколько минут сказал он. — Срочно. — У тебя спина вспотела. — У меня вся спина в царапинах. — Это не мои проблемы. — Это были твои ногти. Она стонет. Громко. — Бляяять… — Я помогу, — прошептал он. — Быстренько. Операция: душ. Миссия: выжить. — Без приколов. — Обещаю. Он не сдержал. Матершина, плеск воды, визги и борьба за шампунь — звучит как война. Она материла его раз шестьдесят. Он — максимум дважды. Зато искренне. Но миссия прошла успешно. Они выжили. Он стоял у кровати, вытирая волосы. На нём — только брюки. Кожа сияла после душа, капли воды стекали по ключицам. Она, уже в одежде, стояла у шкафа, будто ничего не произошло. — Ты бы оделся. Люди подумают, что ты секси. — А если это правда? Она закатила глаза. — Самовлюблённый. — А ты посмотри на меня ещё раз и подумай, права ли ты. Она повернулась… посмотрела… И отвела взгляд. — Блять, — пробормотала. — Ненавижу, когда ты прав. Он усмехнулся. — Доброе утро, Наби. — Ночь уже, идиот. — Ну, значит, доброй ночи, моя вредная помощница. Она посмотрела на него через плечо, хитро прищурилась: — Ну, раз помощница… значит, плачу ты мне всё-таки должен вдвойне. Он сделал шаг ближе. — А ты хочешь зарплату… или продолжение? Наби застёгивала рубашку, но всё никак не могла оторваться от зеркала. Рубашка — белая, лицо — уставшее, но сияющее, и… шея. О, боже. Шаг. Второй. Он сзади. Обнимает. Носом утыкается в её шею, прямо в самый яркий след. — Серьёзно?.. — бурчит она. — Ты хоть видел, что ты натворил? Он лениво поднимает взгляд, косится в зеркало. — Идеально, — шепчет. — Ты даже представить не можешь, насколько я сейчас восхищён собой. — Восхищён?.. Я так на улицу не выйду! Я похожа на карту месторождений нефти! Он усмехается. — А я?.. Разворачивается. Спина. Обнажённая. И на ней — следы. Длинные, неровные, кое-где с покраснениями. От её ногтей. Наби замолкает. В голове: Ой… Переборщила.. На лице — ничего. Ноль эмоций. Только кивок. — Тебе идёт, — говорит она. Он поворачивает голову через плечо. — Спасибо. Мне нравится. Это было идеально. Я не жалуюсь. Молчание. Только лёгкое дыхание, и за окном — ночь. Он смотрит на неё. — И как я завтра на работу пойду?.. — наконец спрашивает она. Он пожимает плечами. — Ты даже сидеть нормально не сможешь. Разворачивается. Уходит. Спокойно. Как будто ничего. А она стоит. Глазами сверлит ему в спину. Он уходит. А она — за ним. Хвостиком. Гордая. Молча. Но всё равно — за ним. Он нашёл кухню не с первого раза. Дом всё ещё пах ею, а теперь — и чем-то неуловимо своим. Сел на стул. Деревянный. Слегка качается. Уперся локтями в стол. Задумался. Прошла она. В его рубашке — длинной, не застёгнутой, под ней домашние шорты. Прошла молча, будто он тут воздух. Открыла холодильник. Свет ударил в полумрак. Он всё равно смотрел не на свет. — Ну? — голос хрипловатый, но тёплый. — Ты теперь готовить умеешь? Она фыркнула. — Ещё слово — и останешься голодным. — Не умела ведь раньше. — Хван, — она не оборачивается. — Не доводи. — А я помню, Ли, — лениво продолжает он. — Я же тогда сказал, что ты даже яичницу сожжёшь. Она резко поворачивает голову, сжимает губы. Передразнивает с его интонацией: — «Ты даже яичницу сожжёшь, позорище семейное». — О, узнала! — усмехается. — Можешь гордиться собой. Он смотрит, как она стоит у стола. Чёткие движения. Нарезает что-то — огурцы, кажется. Слишком аккуратно. Специально ровно. Он встаёт. Проходит к ней. Медленно, как будто не спеша, но точно. Сзади. Обе руки на её талии. Поднимает глаза — в зеркало шкафа напротив. Она замерла, нож над доской. — Опять ты, — ворчит. Он молчит. Только прячет нос в её шею. В тот самый след, который оставил сам. Дышит глубоко. Спокойно. Она слегка откидывает голову. Он тише шепчет: — Всё-таки ты самая красивая, когда ворчишь. — Ага. Иди на диван. — Даже не думаю. Они стоят. Кухня, как сцена. Огонёк под вытяжкой — их единственный свет. Он обнимает. Она делает вид, что ей всё равно. Но нож уже лежит. Овощи — забыты. И дыхание у неё чуть чаще. А он всё ближе. Что-то шкварчит. Что-то булькает. Плита работает за двоих, пока они стоят просто так — в тишине, в полумраке, между прошлым и завтра. Она откидывается назад. Спиной — к его груди, головой — к его плечу. Он не двигается. Только нос всё так же касается её кожи, как будто он дышит ей, а не воздухом. — Вот мы и докатились, — бормочет она. — Ага. — Он обнимает крепче. — Ещё неделю назад могли сцепиться на ровном месте. — А теперь ты хочешь суп. — Я — нет. Ты — да. — Я хочу тебя. — Я говорю про еду, Хёнджин. Он усмехается. Она хмыкает. — Что мы, прости господи, нежанки какие-то? — А разве нет? — он чуть поворачивает лицо и шепчет в самую точку между шеей и ключицей. — Мне страшно, — она улыбается. — Ты слишком добрый. Где крики? Где угрозы? Где любимое: «Уволю нахрен»? Он поднимает голову, смотрит на неё сбоку. — Оно всегда при мне. — Я рада. — Но сейчас ты слишком... — он делает паузу. — Мягкая. Теплая. — У меня температура может. От тебя. — Лечиться надо. — Надо. Но я в отпуске. Писк таймера перебивает их. Оба не двигаются. — Ты пойдёшь? — Ты готовила. — Ты ел. — Твой дом. — Ты мужчина. Он вздыхает. — Опять проиграл. — Как и всегда, — говорит она и улыбается в пол. Садится она аккуратно. Присаживается — скорее — с осторожностью сапёра. Потому что, если выбрать неправильный угол — в теле отзовётся эхом сегодняшнего утра. И не просто эхо. А землетрясение. — Ауч, — вырывается шепотом. Он слышит. Усмехается. Не оборачивается. Но точно слышит. — Ты как? — бросает через плечо. — Роскошно. Могу хоть маршировать. — По потолку? — Ну, если его опустить пониже — то вполне. Он не отвечает, сосредоточен. Потому что его миссия сегодня — найти миски. С первого раза — неудача. Он открывает шкаф. Там — специи, приправы, какие-то свечи. Он закрывает. Второй шкаф — кружки. Третий — о, святые фарфоровые боги, вот они. — Ага, — довольно выдыхает он. — Попались. Она смотрит, как он возится. Серьёзный, сосредоточенный, будто собирает не завтрак, а оружие. Он накладывает еду, осторожно, почти бережно — и это неожиданно приятно. — Ты всегда так... красиво накладываешь? — Только тебе, — без паузы отвечает он. — Остальным — в лицо кидаю. Она смеётся. И морщится. — Не смеши меня. Серьёзно. Смешно — больно. — Ну, прости. Я просто такой. Мужчина мечта. Шеф. Повелитель ложек. Он ставит перед ней миску. Потом садится напротив. Некоторое время — просто молча смотрят на еду. — Что ты добавил? — подозрительно спрашивает она. — Соль. И любовь. — Соль почувствовала. Любовь не уверена. — Она всегда горчит, не знала? — Вот ты где свою романтику прячешь... Он улыбается. Она — улыбается в ответ. Немного боком, немного сквозь боль, но — искренне. И в этом свете, на этой кухне, под этим тусклым ночником над плитой, кажется, будто они не просто ели. А жили. — Помнишь, как ты в детстве вечно меня донимал? — Её голос — лёгкий, ленивый, с оттенком довольства. Сидят они на кухне, миски почти пустые, но настроение — полное. — Я? Тебя? — он приподнимает бровь. — Это ты вечно лезла ко мне со своими сказками про любовь и пирожки. — Ты мне юбку порвал! — Потому что ты решила прыгнуть с дерева как Бэтмен. — А ты поймал... и засмеялся. — Я был героем. — Ты был засранцем. Она улыбается. Он — нет. Он просто глядит, не моргая, чуть склонив голову. — Ты до сих пор мелкая, — говорит он спокойно. — Я взрослая женщина. — Мелкая. Теперь ещё и мелкая сука. — И, будто невзначай, кивает в её сторону. Она замирает на секунду. Потом встаёт. Подходит к раковине. Ставит туда свою пустую миску. Не глядя на него. Не говоря ни слова. Открывает шкаф. Закрывает. И уходит. Просто уходит. Грациозно, с достоинством. Оставляя за собой запах фруктового шампуня и звяканье посуды. Он остаётся сидеть. С грязной миской. С ложкой в руке. И с еле заметной усмешкой на губах. — Ну конечно, — шепчет он в тишину. — Великая принцесса снова обиделась. Но моет за ней. Не потому что надо. А потому что — хочется. Кухня молчала. Посуда стояла в сушилке, сверкая чистыми боками. Стол был вытерт до скрипа. Свет под вытяжкой погас. Плита остыла. Воздух стал глухим, спокойным — будто проглотил их смех, визги, перегонки с ложками и закрыл всё это на молнию. Он вышел из кухни последним. Без слов прошёл через тёмную гостиную, босыми ступнями почти бесшумно — как будто боялся спугнуть что-то настоящее, едва родившееся. Шаги гасли в ковре. Дом, пахнущий её кожей и шампунем, впитывал его в себя медленно, но надолго. Спальня встретила тишиной. Она уже лежала. Под одеялом, с головой, лицом к стене. Как будто ничего не было. Как будто не было ни их ближнего боя в душе, ни шепота в шею, ни миски супа на двоих. Только простыни, холодная подушка и «не лезь». Он стоял в дверях. Руки скрестил на груди. Молча смотрел. — Обиделась? — спросил тихо. Без нажима. Почти ласково. Из-под одеяла донёсся короткий, почти насмешливый хмык. Он медленно кивнул, словно услышал целую речь. — Так, — выдохнул. — Тогда у тебя есть три секунды. Молчание. — Раз… — … — Два… — … — Три. И он бросился на кровать, как камень с утёса. Без жалости. Без грации. Всем весом. Прямо на неё. — АААА! Хван, ты ПСИХ?! — она вынырнула из-под одеяла, крича и ржая одновременно. — Ты ЧТО творишь?! Это покушение! Это убийство! Это… — Обиделась? — перебил он, лёжа на ней всем телом, как плотная тёплая плита. Глухая, неумолимая, ржущая. — ДА! — она задыхалась от смеха и боли. — Ты как чёртов шкаф! Сильный и бесполезный! УЙДИ! — Значит, обиделась? — Да! Обиделась! Очень обиделась! До слёз! Она пихала его в плечо, била пяткой по матрасу. Он не двигался. — Хван, ты реально думаешь, что вот это — терапия? — Неа, — пробормотал, укладывая подбородок ей на плечо. — Это — мои извинения в стиле «сдохни, но прими». Она хотела что-то ответить. Но не успела. Смеялась. — Всё. Всё, отстань, идиот. — Обиделась? — Нет, — вздохнула. — Не обиделась. Просто... ты тяжёлый. Он наконец скатился с неё и улёгся рядом. Повернулся на бок, лицом к ней. Но она — спиной. Не смотрит. Не двигается. Притихла. Он коснулся пальцем её плеча. Она чуть дёрнулась. И… отодвинулась. Он прищурился. — Ты что, играешь в дистанцию? — Нет, — буркнула она. — Просто… жарко. И вообще, мне удобно. Так комфортнее. — Комфортнее, чем со мной? — голос ленивый, но настойчивый. — Осторожно. Ещё секунда — и я опять на тебя лягу. — Хван. — Я серьёзно. — Я вызову полицию. — А я скажу, что ты первая начала. У тебя ногти — улика. Она повернулась через плечо. Глянула на него — прищуренно, хитро, почти злая. Почти. — Знаешь что? — Что? — Уходи. Он замер. — Прямо сейчас? — Да. Домой. Ты у меня дома. Мало ли что у нас тут… случилось. Это всё равно мой дом. Он моргнул. — Ты меня выгоняешь? — Ага. Выгоняю. Давай, поднимайся, марш в тапки, ключи и вон из моей постели. Пауза. — И из моей ванны. И кухни. И сердца. — Она быстро добавила последнее, словно мимоходом, но не совсем уверенно. Он не двигался. — Ты серьёзно? Она повернулась к нему полностью. Поднялась на локоть. Смотрела сверху, волосы растрепаны, лицо усталое, но сияющее. — Да, серьёзно. Ты тяжёлый. Тебя не сдвинешь. А если я не выгоню тебя сейчас — ты тут навсегда поселишься. — Ну так и поселюсь, — пожал плечами. — У тебя тут плита норм. Постель удобная. И... ты есть. — Хван, — выдохнула она, качая головой. — Я тебя на руках не вынесу. — Не надо на руках. Я сам уйду. Пауза. Он не уходит. Она вздыхает. Смотрит на него. Потом — на дверь. Потом снова на него. — Ну? — Ну. — Иди. — Нет. — Почему? Он улыбается. Медленно, спокойно. Смотрит в её глаза. — Потому что ты не хочешь, чтобы я уходил. Она молчит. Он снова прижимается ближе. Рука — на талии. Губы — почти касаются её лба. — Спокойной ночи, — шепчет. — Я уйду. Завтра. Если сможешь выгнать. Она не отвечает. Только уткнулась лбом в его ключицу. Тихо. Медленно. Почти неслышно. И лежали они так долго. В одной постели. На одной подушке. Без слов. Без воздуха между ними. Только дыхание. И сердце, которое больше не отпускает. Покой. Тишина. Лёгкое потрескивание в батареях под окном. Одеяло лежало на них мягкой горой, словно бережно накрывая ту самую мысль: «мы всё-таки здесь… вместе…» Он лежал, уткнувшись лбом в её волосы, а она — будто мёртво-уставшая, но до предела спокойная, прижималась лбом к его ключице. Минуты тянулись, как мёд с ложки — лениво, сладко, вязко. И вдруг… она подняла голову. Медленно. Осторожно. Словно боялась вспугнуть собственное желание взглянуть. Посмотреть. Он, наоборот, чуть опустился, подбородок соскользнул ниже, плечи расслабились. И вот они — нос к носу. Дыхание на дыхание. Глаза в глаза. Она смотрела на него почти исподлобья. Взгляд, в котором всё: и «как мы сюда дошли», и «почему так хорошо», и «что же теперь будет?» А он просто смотрел. Тихо. Устало. Спокойно. Словно принимал каждую её эмоцию, не споря, не ломая. Просто был. Она протянула руки и обвила его за шею. Тихо. Без надрыва. Как будто: «ну вот и всё. Я твоя. Всё». — Если Сыну узнает... — выдохнула она, почти шепотом. — Нам конец. Он не сразу ответил. Сначала вдохнул в неё. Глубоко. Потом отстранился буквально на миллиметр. Глаза в глаза. — Знаю. — тихо. — Но, если конец… Пусть хотя бы вместе. Она прикусила губу. И, кажется, именно от этого ответа — у неё всё внутри стало как-то возможно. Непросто. Но возможно. — А если родители?.. — снова шепчет. Уже тише. Он чуть улыбается. Но не смеётся. Просто спокойно. — А вот это уже страшнее, — признаётся. — У тебя отец пугающий. А мать — слишком милая. Это подозрительно. Она хмыкает. И в следующее мгновение зарывается лицом в его шею. — Ну ты же знаешь моих родителей… — бормочет. — Мама тебя обожала. Уверена, у неё до сих пор твоя дурацкая школьная фотография в кошельке. Он удивлённо моргнул: — Чего? — Да. Ты ей нравился. Она говорила: «вот у Хёнджина всегда чистая обувь — значит, человек хороший». Она передразнила её голос — чуть хрипловато, с лаской. Он фыркнул. — А твой отец? — Папа тебя тоже любил. — она пожала плечами, не отрываясь от его кожи. — Он говорил, что ты «на редкость несносный, но не пустой». Это вообще комплимент, если подумать. Он рассмеялся. Тихо. С хрипотцой. — Значит, родители — ладно. — Угу. — А вот Сыну… И они оба на секунду замерли. Пауза. Она медленно подняла голову. Он — тоже. Они встретились взглядами. И одновременно: — Бляяяять… — Ты представляешь его лицо? — сквозь смех выдохнула она. — Я представляю, как он начинает читать тебе лекцию о корпоративной этике, стоя в дверях, в тапках, с кружкой кофе и лицом, как у отца невесты. — Да он меня убьёт! — Он меня убьёт! — Нам двоим конец. Они засмеялись. Долго. Сквозь подушки. Сквозь страх. Сквозь ночной свет из окна. Смеялись так, как смеются те, кто слишком хорошо знают, что они делают глупость. Но делают её вместе. Ночь. Глубокая, тёплая, тихая. Воздух будто обернул их в кокон — ни звука, ни движения, только ленивое дыхание в унисон. Они лежат под одеялом. Где-то капает кран на кухне. Он водит пальцами по её спине, рисуя какие-то бессмысленные линии, словно боится выпустить. Она почти дремлет. Он тоже. И всё идеально… Пока телефон на прикроватной тумбочке не дрожит с коротким: "ВРРРРРРРР" Они вдвоём подскакивают. — Что это было?.. — шепчет он. Она на автомате хватается за экран. Подсветка бьёт в глаза. И имя, высветившееся на экране, будто удар в грудь: СЫНУ — Блядь… — только и успевает выдохнуть. — Кто? — тихо. — Вспомнишь говно — вот и оно... — шипит она, прикладывая палец к губам. — Сыну. Хёнджин мгновенно садится. — ЧТО? Она, глубоко вдохнув, принимает вызов. — Алло? — Привет, — голос брата спокойный. Слишком спокойный. — Не спишь? — Эм… почти. А что? — Да нет, просто… — Просто…? — она скрипит зубами, уже чувствует, как Хёнджин напрягается рядом. — Я тут недалеко, — говорит Сыну. — Возле твоего дома. Подумал — может, заеду? Поговорим, кофе попьём… Наби, не моргая, смотрит в пустоту. — Бляяядь, — шепчет Хёнджин беззвучно. Она держала телефон, как будто тот мог укусить. Голос брата был слишком спокоен. Слишком размерен. И это было опаснее любых криков. — Наби? Ты что замолчала? Она резко моргнула. — А? А, нет… просто… уже поздно, Сыну. Реально поздно. Я устала, день тяжёлый. Не время для кофе. — Поздно? — он усмехнулся. — Наби, одиннадцать вечера. — Ну… — она глянула на Хёнджина. Он смотрел на неё как на приговор, сидя на краю кровати, полуодетый, волосы растрёпаны, лицо — будто он только что убежал с поля боя. ⠀ Она нервно отвернулась, натянула одеяло повыше. — Просто я не в форме, ладно? Я… не дома. Точнее, дома, но с подругой. Её парень бросил, вот мы и… ну… лечим душевные травмы. Хёнджин закатил глаза и шепнул: — “Серьёзно?.. Подруга?” Она шикнула на него и продолжила в трубку: — Ей реально плохо. Она плачет уже час. Слезы, сопли, вот это всё. Ну не идиотка же я — звать тебя на это. Пауза. Сыну молчал. И это было хуже всего. Хёнджин нервно встал, прошёлся по комнате, наступил на носок. — Блядь… — прошипел и схватился за ногу. — Всё нормально? — донёсся из трубки. — Да! Да, просто… она громкая! Слишком эмоциональная. — Хм… — Сыну протянул, и по голосу было понятно: он начинает подозревать. — Я просто подумал, что ты была одна… — спокойно. — А у тебя голос… какой-то… другой. — Какой? — резко. — Не знаю… усталый, но не твой. И ты шепчешь. Хёнджин показал жест: — СКАЖИ, ЧТО ОНА СПИТ! — Эээ… потому что она уже спит! Всё, я выключаю свет. Я тоже… почти сплю. — Но ты брала трубку… — …по ошибке! — По ошибке? — голос брата стал подозрительно спокойным. — То есть, ты случайно нажала «ответить», поговорила со мной пару минут и всё ещё на линии? Она выдохнула резко. "Сыну, отстань, пожалуйста. У меня не самое лучшее настроение. Не приезжай. Просто… не сегодня." Пауза. Длинная. — Ну, ладно. — почти холодно. — Спокойной ночи, Наби. — Спокойной, брат. Гудки. Она ещё пару секунд сидела, глядя в чёрный экран. Потом резко бросила телефон на кровать, откинулась на подушку, прикрыла глаза. Хёнджин тихо подошёл. — Он купился? — Не знаю, — выдохнула. — Он… слишком быстро сдался. Это не в его стиле. ⠀ — Думаешь, приедет? Она открыла глаза. — Если приедет… мы оба трупы. ⠀ Он хмыкнул, лег рядом. Тихо: — Ну, хотя бы в один гроб нас положат. Она повернулась к нему, упёрлась лбом в плечо. — Прекрати. Он нежно провёл пальцем по её щеке. — Слушай, если он сейчас стоит под окном — надо просто выключить свет и притвориться мёртвыми. — Я не могу. У меня на шее твоё портфолио. — Это арт. Современный. — Это позор. — Это любовь. Она закатила глаза. — Всё. Тихо. Не дышим. Засыпаем. Хёнджин кивнул. — А если он завтра снова позвонит? — Тогда я скажу, что ты — курьер. — Ага. С доставкой чувств на дом? — Блядь. Он рассмеялся — тихо, но искренне. И тут она не выдержала и тоже.