12- Опять?!

— Я не могу, — голос Наби глухо ударился о лобовое стекло. Эмоционально. Космически. Хёнджин чуть повернул голову, посмотрел на неё сбоку. Как она сидела — с натянутым до самого подбородка воротом, с волосами, намеренно закрывающими шею, с плечами, чуть сутулыми от боли и... вчерашней близости. Он не сразу ответил. Просто потянулся и положил руку ей на бедро. Тихо. Будто так и должно быть. Она посмотрела на его руку. Потом — на него. Приподняла бровь. Он не убрал. Сжал чуть сильнее. И она — не отодвинулась. — Я серьёзно, Хван. Я еле сижу. Хожу — будто после военных сборов. Он молчал. Улыбался. Так, уголками губ. Потом сказал, не отводя взгляда: — Хочешь — на руках занесу. — Хочешь — получи по лицу. Он хмыкнул, вернул руку на руль. — Суровая ты женщина. — Ты тяжёлый. — Ты громкая. — А ты шеф. — Это не оскорбление. — Вчерашнее — тоже. Но больно. Они вышли из машины одновременно. Но Наби тут же ускорила шаг, будто дистанция — её броня. Она шла так, будто под ней не асфальт, а паркет президентского зала. Выпрямленная, сосредоточенная, будто и не было ночи, где они потерялись в дыхании и простынях. На ней — чёрная кофта. До самого горла. Так натянута, будто скрывает государственную тайну. Хёнджин шёл позади, не торопясь. На нём — тёмное пальто, строгий костюм. И взгляд… слишком спокойный для такого утра. — Доброе утро, — улыбнулся он охраннику у входа. — Доброе, — охранник моргнул, перевёл взгляд на Наби, которая кивнула сухо, не сбавляя шага. Высотка встречала их тишиной и холодом стекла. Тридцать два этажа. Они ехали в лифте вдвоём, между ними — воздух, полный воспоминаний. Пятый. Девятый. Четырнадцатый. Наби молчала. Уперлась взглядом в пол. Хёнджин — в отражение в дверях. Тридцать второй. Последний. Динь. Она вышла первой. Взгляд вперёд. Ход — уверенный. Он следом. Спокойно. С лёгкой полуулыбкой. Два соседних кабинета. Разделены — только стеклом. Чистым. Прозрачным. Без шансов спрятаться. Наби открыла дверь и сразу бросила сумку на стул. Села. Резко. — Блять, — вырвалось у неё, едва коснулась стула. Из соседнего кабинета донёсся тихий смешок. Она обернулась. Хёнджин уже сидел. С бумагами в руках. Но глаза — на ней. Он поднял стаканчик с кофе, будто бокал. Тост без слов. Она показала ему средний палец. Он кивнул. Принял. В офисе начиналось обычное утро. Кто-то проходил мимо. Сотрудники. HR. Финансовый отдел. Маркетинг. И каждый, пусть на секунду, но смотрел в их сторону. Сначала на неё. Потом на него. Они пришли вместе. Это уже обсуждалось — в головах, в переписках, на кухне у кулера. Они сидели — будто ничего. Работали. Вводили данные. Смотрели на экраны. Но стекло между ними — будто сцена. Наби сидела, делая вид, что печатает. На экране — пустота. Хёнджин листал бумаги. Хотя всё внимание — на ней. И в какой-то момент, когда она мельком взглянула в сторону… Он уже смотрел. Глаза в глаза. Ни слова. Но было ощущение, будто они оба кричат. Вся компания — многоэтажный муравейник. А на тридцать втором этаже — театр. Два человека, две роли. И одна прозрачная преграда, за которой… не спрятаться. Никак. Даже под горлом. Шторы задвинулись с шорохом, будто закрыли кулисы перед главным актом. Плавно. Не резким жестом — а сдержанным, осознанным. Хёнджин даже не поднял брови. Конечно. Не в первый раз. Не в последний. Он уже хотел вернуться к документам, но… Стон. Глухой, сдавленный. Как будто она пыталась удержать, но не смогла. Тот, что сорвался с губ, не спросив разрешения. Он не сдержал ухмылку. Ту самую — едва заметную, по краям губ. И поднялся из кресла. Открыл дверь в её кабинет. Без стука. Словно это уже было частью их распорядка. Зашёл. Щёлк — замок. Всё. Теперь — только они. Она была у стола. Не сидела. Полусидела, прижавшись к краю, опираясь на руки. Дышала тяжело. Кофта натянута — почти до ушей. Щёки — алые. Он подошёл, не торопясь. Словно каждое движение — продолжение ночи, а не новое утро. — Не сидится? — хрипло. — Не ходится, — так же тихо. Он склонился к ней, мягко, но с уверенностью, и, не дожидаясь, пока она сама устроится — положил ладони на её талию и селил её в кресло сам. Она не сопротивлялась. Только выдохнула. — Ты как будто кайфуешь от того, что мне больно, — пробормотала. Он наклонился, прошептал у самого уха: — Я кайфую от того, как ты звучишь, когда тебе хорошо. Её дыхание сбилось. Он сел на край её стола, прямо напротив. Между ними — всего ничего. Взгляд. Вдох. И тишина. Она подняла руки, медленно — как во сне — и обвила его шею. Подтянула ближе. Он не сопротивлялся. Только взял её кресло и подтянул к себе — чуть грубее, чем надо. Так, чтобы вырвался ещё один стон. — Хёнджин… — шёпот, как рана. — Мы ведь на работе… — Мы в театре, — усмехнулся. — А зрители — за закрытым занавесом. Он прижался лбом к её лбу. Она закрыла глаза. Дыхание смешалось. И всё остальное — растворилось. Он коснулся губами её щеки. Нежно. Почти благоговейно. Потом — шеи. Кофта мешала. Он неторопливо отогнул ворот. Она вздрогнула. Руки её дрожали, но она не отстранилась. Наоборот — прижалась крепче. Он снова шепчет: — Мне нравится, как ты выглядишь, когда пытаешься делать вид, что всё под контролем. — А он не под контролем? — едва слышно. — Абсолютно. Ни у меня. Ни у тебя. Он поцеловал её. Глубоко. Не торопясь. Как будто у них вся жизнь — это это утро. И стекло между кабинетами — теперь только фон. Стук шагов по коридору — они не услышали. Ровно как и звон телефона. Всё было здесь. В касаниях. В том, как она снова прикусила губу. В том, как он провёл пальцами по её бедру, медленно, слишком медленно. Кофта задралась. Кресло отодвинулось. Он встал, не отрываясь, поднял её — легко, привычно. Посадил на стол. Сам встал между её ног. И всё продолжилось. Без слов. Без мыслей. На тридцать втором этаже — спектакль. Зал пуст. Занавес закрыт. И только двое на сцене, где боль — ещё жива, но желание сильнее. Тишина была звуком. Наверное, самым громким за всё утро. Он стоял между её ног, дыхание — тёплое, сбивчивое, она — сидела на столе, прижимаясь ближе, будто могла спрятаться от собственных чувств в его груди. Руки — на его шее. Мягко. Плотно. Словно это единственное, за что можно держаться, пока всё внутри рушится. Он смотрел в её глаза. Без намёков. Без улыбки. Просто — смотрел. Долго. Так, как никто не осмеливался раньше. Его правая рука — на её талии. Плотно, твёрдо. Держит, но не давит. Левая — упирается в стол, чуть согнувшись в локте. Пальцы — рядом с её бедром. Слишком рядом. — Знаешь, — тихо, низко, — в тебе слишком много огня… для офисного пространства. — А ты — слишком спокойно себя ведёшь, как будто мы просто обсуждаем отчёт, — выдохнула она. — А мы не обсуждаем? — А мы можем? В таком положении? Он чуть наклонился. Губы — едва не касаются её лба. Её носа. Щёки. Дыхание стало одним. — Можем, — прошептал. — Но я забуду все цифры. Она усмехнулась, но это была неуверенная усмешка. Та, которая рождается между “ещё не хочу” и “уже не могу остановиться”. Её пальцы сжались на его шее чуть сильнее. Будто боялась — он уйдёт. Или что упадет, если не будет держаться. — Мы сходим с ума, — сказала она. Он не ответил. Просто подался ближе. Лоб — к её лбу. Нос — к носу. — Мы просто устаём от того, что слишком долго всё сдерживаем. — А если кто-то войдёт? — Дверь закрыта. — А если услышат? — А мы шепчем. Он закрыл глаза на секунду. Потом открыл. Взгляд — в её глаза. И там было всё: желание. гнев. боль. память. близость. контроль. и его полное отсутствие. — Я не могу тебя не хотеть, — вырвалось. — Я не могу это остановить, — прошептала в ответ. И тогда — она снова потянулась. Губами — к его щеке. Поцелуй. Медленный. Не из страсти — из голода. А он сжал её талию сильнее. Пальцы дрогнули. Рука на столе — напряглась. Она шептала у его уха: — У тебя завтра встреча в 9:00… — А у меня ты — прямо сейчас. Пауза. Два удара сердца. Они сидели вот так. Рядом. Близко. Горели. Но не двигались дальше. Пока. — Все отчёты. Голос Наби — тихий, но с отчётливым акцентом на "все". Хёнджин отстранился. Чуть. Словно кто-то на мгновение выключил свет внутри него. Выдохнул. Губы сжались в тонкую линию. — Ага… Голос — сухой. Как будто она только что отказалась пойти с ним спасать мир. Он выпрямился, отвёл взгляд. Руки — уже не на ней. А как будто всё ещё чувствует её тело под пальцами. Она скользнула взглядом по его лицу. Он недоволен. Слишком молча, слишком спокойно. — Мы на работе, — напомнила. — Да неужели, — отозвался он, опуская её с края стола. Аккуратно. Медленно. Словно обиделся, но при этом слишком её знает, чтобы сорваться. Она поправила кофту, шагнула в сторону. Он — не шевелился. — У тебя кофе остывает, шеф, — хмыкнула она. Он усмехнулся. Уже в пол-оборота к двери. — У тебя тоже… кое-что остывает. И перед тем как дотянуться до ручки — резко, без предупреждения, он отступил на шаг, поднял руку — и шлёпнул её по заднице. Громко. Смачно. Без стыда. Она вскинулась, обернулась: — ХВАН! Он уже стоял у двери. Открыл её. — До встречи на планёрке, — бросил через плечо, даже не оглянувшись. Закрыл дверь. Медленно. Точно знал — она смотрит ему вслед. В кабинете стало тише. Только сердце стучало в висках. И ощущение его руки… ещё долго не исчезало. Она тихо выдохнула: — Мне и так вчера хватило… Но села. Точно на то место, где он только что держал её. И закрыла глаза. Этот человек — как вирус. Попал под кожу. И выхода нет. День прошёл. Без шлепков. Без взглядов через стекло. Без случайных касаний в коридоре. Без… Ничего. Хёнджин сидел, не поднимая головы. Работа. Цифры. Бюджеты. Он мастерски делал вид, что всё нормально. Что утро было просто… недоразумение. В конце концов — офис, чёрт возьми. Она — тоже молчала. Работала. Ушла в таблицы. В отчёты. В кофе, который давно остыл. И всё бы осталось в рамках… Если бы не её "семь с половиной". Хлопнула дверь. Она стояла в проёме, упрямая, как обычно. Сумка через плечо. В пальто. Готовая уйти. — Я всё сделала. — … Он медленно поднял глаза от экрана. Хмуро. Слишком спокойно. — Уже ухожу. Он взглянул на часы. — До восьми двадцать минут. — И? — Смена до восьми. Голос — низкий, выверенный. Без эмоций. Почти. Она закатила глаза: — Хван, я закрыла все задачи. Раньше срока. — Неважно. — Серьёзно? — Абсолютно. Она шагнула ближе. На пару шагов в кабинет. Словно бросая вызов. — Ты издеваешься? Он откинулся на спинку кресла, сцепил руки перед собой. — Сотрудник не имеет права покидать рабочее место до завершения смены. — О, мы теперь по уставу играем? Он пожал плечами: — Сегодня — да. Молчание. Она смотрела на него. Он — на неё. Напряжение — гуще, чем кофе в автомате на третьем этаже. — И что мне делать, по-твоему? — Вернуться в кабинет. — И смотреть в пустой экран? — Либо сюда, — он указал на стул напротив себя, — посидим вместе. До восьми. Она сжала губы. Он ждал. Пауза. Длинная. Она шагнула к креслу. Села. Медленно. Без слов. Сняла пальто. Скинула сумку под ноги. Хёнджин смотрел на неё всё это время. Спокойно. Но… слишком внимательно. — Так лучше? — бросила она. Он кивнул. — Намного. Наби сидела с видом оскорблённого гения. Руки скрещены. Глаза — в потолок. Щека — подёргивается. Словно вот-вот взорвётся. Хёнджин спокойно печатал. Только звук клавиш — методичный, выверенный. Будто он и не держал её за талию утром. Будто не целовал. Будто ничего не было. — Ты же понимаешь, что это нарушение трудового кодекса? — пробормотала она, не глядя. — Ты дышишь слишком громко, — спокойно бросил он, не отрывая взгляда от экрана. — Это тоже потенциально мешает работе. — Садист ты по жизни, вот кто. Он хмыкнул. Не спорил. В этот момент дверь открылась. На пороге — охранник. Обычный, с бейджем и тяжёлым взглядом "сорок минут до конца смены, но я сдохну щас". — Эм… Извините. Шеф… — Что? — Хёнджин даже не посмотрел. — Можно уйти пораньше? Плохо себя чувствую. Голова гудит… Хёнджин поднял взгляд. — Второй охранник есть на месте? — Да, седьмой этаж. Уже заступил. — Тогда иди. — Спасибо… Охранник вышел. Закрыл дверь. Тишина. Плотная. Слишком плотная. Наби медленно повернулась к Хёнджину. Глаза сузились. Бровь поднялась. — Значит, ему можно уйти пораньше? — Он не скандалит, не спорит и не бросает фразы про "садистов по жизни". — А я, по-твоему, что, не человек? Он откинулся на спинку кресла. — Ты — сотрудник. Я — начальник. У каждого своя роль. — О, теперь мы ещё и театр продолжаем, ага. Он кивнул. Спокойно. Как будто это не сарказм, а отчёт по кварталу. — Ты остаёшься до восьми. — Потому что я — сотрудник? — Потому что ты — эта сотрудница. Она тихо, медленно, смерила его взглядом. Словно готовилась выстрелить лазером из глаз. Потом… Тихо выдохнула. И села ровнее. 7:59 Тишина. Секундная стрелка — как гильотина. 8:00 Ровно, чётко, точно по секунде — Наби встала. Неторопливо. Выпрямилась. Поправила кофту. Сделала шаг к его столу. Хёнджин поднял на неё взгляд. Уголки губ — чуть дёрнулись. Но он молчал. Она подошла. Близко. Наклонилась. Слишком близко. И — поцеловала его в щёку. Быстро. Без слов. С усмешкой. Губы почти шепчут: "Наконец-то закончилось. Но ты всё равно идиот." Повернулась. Собиралась уйти. Но. Щёлк. Рука — в его руке. Он поймал её запястье. Молча. Чётко. Уверенно. Она замерла. — Ты опоздала, — сказал он спокойно. — До восьми? — хмыкнула. — До поцелуя. Он должен быть вот здесь, — и указал на губы. — Серьёзно? — Абсолютно. Пауза. Её губы дрогнули. Улыбка — медленная. Глаза — опасно яркие. — Ты неисправим. — А ты — всё ещё здесь. Он потянул чуть ближе. Она — не сопротивлялась. — Если сейчас начнёшь, опять не отпущу, — прошептала она. — Я и не собирался. — Я домой. — Я с тобой. — Это приказ? — Это факт. Она усмехнулась. — Тогда вперёд, Шеф. — Только не забудь: ты всё ещё сотрудник. Она прищурилась. — А ты — всё ещё идиот. Коридоры были пусты. Восемь вечера — офисная магия затихала. Кофейные стаканчики в урнах, мониторы гаснут, усталость бродит между этажами. Наби шла медленно. Чуть медленнее, чем обычно. То ли усталость. То ли… кое-что ещё. Тело помнило прикосновения. А плечи — правила. Хёнджин шёл рядом. Спокойно. Без слов. Но чуть ближе, чем "просто начальник". И чуть медленнее, чем "просто коллега". Лифт. Металлический. Зеркальный. Она стояла у одной стены, он — у другой. Не смотрели друг на друга. Но воздух между ними — тянулся, звенел. Динь. Первый этаж. Они вышли. Их увидели. Секретари. Охрана. Бухгалтерия, что уже собиралась уходить. Всё — одним взглядом. Наби и Хёнджин. Вечером. Вдвоём. Он вышел вперёд. Плавно. С ключами в руке. Она — следом. Напряжение вокруг — как ртуть в термометре: взлетало. С каждым шагом. С каждым взглядом. — Это не шутка? — Он тоже попался? — Она ведь… с маркетингом что-то было… — Вот уж не думала. Он же… серьёзный. — А он повёлся? Правда? Слова не звучали вслух. Но головы поворачивались. Глаза прятались. Наби видела. Каждый взгляд. Каждый полушёпот за спиной. И всё равно — села рядом с ним в машину. Без колебаний. Без оправданий. Хлопнула дверь. Хёнджин завёл мотор. Спокойно. Будто это — обыденность. — Все уставились, — выдохнула она, не глядя на него. — Пусть смотрят, — сухо. — Думают, я тебя охмурила. — Думают? Она фыркнула. Повернулась к нему. — В офисе у тебя был другой настрой. — В машине — я не начальник. Он посмотрел вбок. На неё. В глаза. — Я просто мужчина, которому плевать, кто что подумает. Она опустила взгляд. Губы дрогнули. Словно на грани между "сейчас поцелую" и "ещё чуть-чуть, и всё сорвётся". Он тронулся с места. Тишина внутри салона — громче любого радио. Фары резали темноту. А внутри машины — двое. Ничего не говорили. Но всё было сказано. Они подъехали молча. Дом тонул в сумерках — полусвет от уличных фонарей, отражения фар на стекле, редкие силуэты прохожих. В машине было тихо. Почти глухо — как после громкого спектакля, когда занавес уже опущен, а сердца ещё бьются в ритме последней сцены. Хёнджин выключил двигатель. Наби сразу потянулась к двери. — Спасибо, — произнесла почти автоматически, взгляд — вперёд, рука уже на ручке. Он не ответил сразу. Секунда. Другая. Только её дыхание, отражающееся в запотевшем стекле. — Ты… уходишь? Тихо. Невесомо. Будто не хотел услышать «да». Наби замерла. Щёлк — ручка вернулась в исходное положение. Она не вышла. Ещё мгновение — и она повернулась к нему. В глаза не смотрела. Сначала. Просто сидела. Смотрела в пространство. Будто внутри неё что-то боролось — привычка уходить и странное желание… остаться. Хёнджин сидел с прямой спиной. Ладони на руле. Он не смотрел на неё — боялся, наверное. Или не знал, что там, в её взгляде. Но почувствовал. Почувствовал, как она вдруг медленно приблизилась. Плавное движение. Без слов. И вот — её ладони ложатся на его лицо. Обе. Тепло её пальцев касаются его щёк. Легко, мягко, будто она боялась его спугнуть. Он поднял глаза. И — удивился. По-настоящему. Это был первый раз, когда она сама. Сама коснулась. Сама потянулась. Сама… захотела. Её взгляд был тихим, но сильным. Без вызова. Без бравады. Просто: я здесь. я чувствую. я не притворяюсь. — Эй, — сказала она едва слышно. И наклонилась. Короткий поцелуй. Как запятая в длинном предложении, которое ещё не закончилось. Он едва заметно выдохнул. И… чуть улыбнулся. Едва-едва. Но достаточно, чтобы внутри стало теплее. — Ты… Но не успел договорить. Она снова поцеловала его. Дольше. Теплее. Осознаннее. Он медленно поднял руки — неуверенно, будто спрашивая разрешения. И положил их поверх её запястий. Осторожно. Без давления. Просто: я чувствую тебя. Она не отстранилась. Только дышала чуть быстрее. — Можно… уже пойти? — спросила она, голос дрогнул. Он задержал дыхание. И сказал, почти шёпотом: — Остаться. Хоть чуть-чуть. Она не ответила сразу. Только кивнула. Один раз. И осталась. Руки всё ещё были на его лице. Его ладони — на её запястьях. Казалось, время затаилось. — Я, кстати, — сказала она спустя минуту, — всё ещё не забыла, как ты не отпустил меня домой. Хёнджин чуть усмехнулся. Грустно. Почти виновато. — А я не забыл, как ты назвала меня идиотом. — Потому что ты им был. — И остаюсь? Она чуть склонила голову набок. Глаза полны иронии и чего-то… большего. — Возможно. Пауза. В их дыхании слышался ритм, в котором можно было утонуть. — Но ты всё равно осталась, — произнёс он. — Я всегда остаюсь немного дольше, чем нужно, — прошептала она, — даже когда уже пора уходить. — А я надеюсь, что сегодня — не в последний раз. Она снова кивнула. Но уже медленно. Осмысленно. Словно соглашалась не только остаться, но и — остаться в нём. И тогда… она тихо положила ладонь на его губы. — Не говори, — выдохнула. — Сейчас просто… тишина. И он кивнул. Без слов. Они сидели в машине — два человека, между которыми было слишком много, чтобы уйти, и слишком рано, чтобы признать. Но сейчас — было достаточно только этого: её руки на его лице, его пальцы на её коже, и ночь — за окнами, которая знала, что самое важное уже случилось. Молчание между ними стало другим. Не неловким. Не вынужденным. А… впитанным в кожу. Тем, что появляется только после поцелуев, где больше, чем просто касание. Где дыхание — уже общая валюта. Хёнджин медленно убрал руки с её запястий. Осторожно. Будто боялся, что сдвинет слишком много. Но она осталась близко. Не отстранилась. Присмотрелась. И впервые — по-настоящему. Не сквозь напряжение. Не сквозь злость или желание доказать, что она сильнее. А просто — с интересом. С тихим… восхищением. Её взгляд скользил по его лицу, как луч света по водной глади. Медленно. Нерешительно, но с вниманием, которое обычно прячется за сарказмом. Кошачий разрез глаз. Тёмные, внимательные. Чуть вытянутые к вискам, будто художник забыл, что рисует человека, и начал творить бога. Брови — резкие, тёмные, чёткие. Ресницы — длинные, почти женственные, но на нём — только подчёркивающие хищность. Скулы. Резкие. Прямые. Он бы мог порезать ими воздух, если бы захотел. Нос — словно выточенный. А губы… Она чуть прищурилась. Губы, будто нарисованные. Чёткий контур. Полнота, которая почти… нечестна. Как будто мир решил — пусть будет на нём всё, что сводит с ума. Их форма, их цвет, их лёгкий изгиб… Кажется, даже пухлее, чем у неё. Наби чуть склонила голову набок. Молча. И медленно, почти не касаясь — провела пальцем по его нижней губе. Хёнджин дёрнулся. Совсем чуть. Но она почувствовала. Он напрягся мгновенно. Плечи — будто сжались. Челюсть — вздрогнула. Он куснул внутреннюю сторону щеки. Рефлекс. Наби улыбнулась. И прошептала: — Расслабься. Он выдохнул. Глухо. Как будто это слово выключило что-то в его броне. — Ведьма, — хрипло. Она подняла глаза. Медленно. Осторожно. Их взгляды встретились. — Мм? Он задержал дыхание. А потом, как будто сдался: — Ты что-то сделала со мной. Теперь меня заводит даже прикосновение руки. Пауза. Тишина — как объятие. Она не ответила сразу. Просто смотрела. А потом… снова провела пальцем по его губе. Чуть дольше. С нажимом. Он закрыл глаза. И на его лице — не было ни страсти, ни боли. Было… восхищение. И лёгкий ужас. Потому что он терял контроль. А в ней — он не мог не тонуть. Кожа у него под пальцами была тёплая. Не просто от жара тела. А от его… напряжения. Он, как всегда, держался спокойно. Словно контроль — встроен в его ДНК. Словно ни один нерв не дёрнется, пока он сам этого не захочет. Но она чувствовала — всё иначе. Под этим спокойствием — пульсация. Сжатая пружина. Что-то, что рвётся наружу, но он держит. Пока держит. Наби чуть наклонилась. Не резко. Не драматично. Просто… потянулась вперёд. И поцеловала его в щёку. Тихо. Почти невесомо. Губы едва коснулись кожи — и остались на долю секунды дольше, чем можно было бы назвать “нейтральным жестом”. Потом — она просто прижалась. Тихо. Сложив голову ему на плечо. Словно искала в нём тишину, которую не находила в себе. Хёнджин не двинулся. Только выдохнул. Медленно. Тяжело. Словно воздух стал гореть в лёгких. Один вдох. Один выдох. Одна секунда. И он чуть отстранился. Не резко. Но — намеренно. Пальцы лёгкие, но определённые, обняли её плечи — и отодвинули. Она подняла голову. Смотрела в его глаза. Ничего не сказала. Но… он почувствовал. — Не делай так, — тихо. Хрипло. Без угрозы. Но слишком серьёзно. Она не поняла. — Что именно? — так же тихо, почти шёпотом. Он отвёл взгляд. Ненадолго. А потом снова вернулся к ней. — Не касайся… так, — он дотронулся пальцем до того места на своей щеке, где остался след её поцелуя. — Не тогда, когда я не знаю, как… остановиться. Молчание. Слишком тёплое. Слишком правдивое. Она хотела что-то сказать. Но не смогла. Впервые — не нашла нужного слова. Он продолжил. Уже спокойнее. Глубже. — Я могу справиться с твоими пощёчинами. С твоими “идиот”, “садист”, с тем, как ты хлопаешь дверью. — Но не с этим. Он замолчал. А потом шёпотом: — Я привык быть огнём. Но рядом с тобой… я становлюсь порохом. Она смотрела. Долго. Не улыбалась. Не отстранялась. Просто — впитывала. Потом вздохнула. Медленно. И сказала: — А я привыкла быть бронёй. Но с тобой… чувствую, как она трещит по швам. И всё снова замерло. Но уже по-другому. — Ты слишком, — шепчет она. Медленно. Улыбаясь уголками губ. Без осуждения. Просто констатация. — Это всё ты, — спокойно, с тем самым тоном, от которого у неё под кожей бегут мурашки. Он смотрит в её глаза. И в этот момент они оба будто узнают друг друга заново. Наби чуть откидывает голову назад. Хочет что-то сказать. Но вместо слов — просто улыбается. Он тоже. Медленно, но так искренне, что эта улыбка будто ломает внутри всё, что ещё пыталось сопротивляться. Слишком настоящий. Слишком её. — Мы как идиоты, — выдыхает она, всё ещё с улыбкой. — Два идиота в одной машине, — хмыкает он. — С начальственно-рабочим этикетом. — И шлепками по расписанию. Они почти смеются. Глаза — в глаза. Смех — как передышка перед чем-то большим. И тут — вибрация. Резкая. Телефон в её кармане оживает, как будто специально, чтобы выдрать этот момент из ладоней. Она закатывает глаза: — Серьёзно?.. Кто опять… Достаёт телефон. Взгляд — в экран. Имя. Которое выбивает из равновесия: Сыну. — Ну конечно, — она матерится тихо, почти с чувством. — Язык у него волшебный, чует, когда меня тянет в запретные зоны. Хёнджин хмурится. Нахмуренные брови, взгляд с прищуром. — Кто это? — Сыну. — Опять? Она отвечает. Сухо. Устало. — Алло. На том конце — знакомый, всегда немного обескураживающий тон: — Наби? Где ты? — Рядом с домом, — отвечает она, бросая короткий взгляд на Хёнджина. Тот уже не улыбается. Лицо — резкое. Словно слух внутри него включился на максимум. — Я тоже рядом. Где именно ты? — голос Сыну слишком бодрый для 8 вечера. — Я… — она замирает. Смотрит на Хёнджина. Он слегка наклоняется вперёд. Молчит, но каждый его миллиметр кричит: "скажи, что ты не одна. Скажи, что я рядом. Скажи правду." Она смотрит в его глаза. И колеблется. Полсекунды. Потом подносит телефон обратно к уху. — Я… в машине, — говорит. — С кем? — почти сразу, без пауз. — С коллегой, — отвечает она тихо. Хёнджин дёргает бровью. Хмыкает. — Коллегой? — повторяет почти беззвучно. Она закрывает динамик пальцем: — Технически ты — мой начальник. Это выше коллеги. — Выше будет, если он узнает, что я делаю с тобой в рабочее время. Она чуть не прыскает. Но — держится. Возвращается к звонку. — Что-то срочное? Сыну на том конце говорит что-то про "случайно оказался рядом", про "давай просто кофе", про "скучаю по твоему голосу". И всё это — на фоне того, как Хёнджин сидит рядом. Смотрит. Слушает. И явно уже на пределе. Его рука медленно ложится на подлокотник — ближе к её колену. Он не прикасается. Но присутствует настолько сильно, что будто уже касается. И напряжение нарастает.