20- Считай.

Она вышла из ванной, в мягком халате, с волосами, завёрнутыми в полотенце. Шла медленно — с видом «я почти человек, можно и пожить». Голова уже не кружилась. В желудке — затишье. Даже вода казалась вкусной. Она чувствовала себя… ну, как минимум живой. Он сидел на краю дивана, в чёрной рубашке и с чашкой кофе. Нога закинута на ногу, один локоть на подлокотнике, в другой — кружка. Глаза — на ней. Смотрит внимательно. Тишина — вязкая. Она замерла. — Что? — осторожно. Он не ответил. Только пригубил кофе и поставил кружку на стол. А потом, не отрывая взгляда: — Села на унитаз — молодец. Села — отдохнула. А теперь — садись сюда. Ко мне. Он похлопал по своему колену. Она сглотнула. — Я... уже извинилась… — Ага, — он медленно поднялся. В глазах — ничего лёгкого. Только холодная решимость и слишком медленные шаги в её сторону. — И что? Думаешь, на этом всё? Он подошёл вплотную, навис над ней, запах кофе, кожи, его духи — всё в упор. — Вчера ты прошла все возможные границы. — Ну, я… Он перебил: — Я же сказал: твоей заднице достанется больше всех. Пауза. Она вздохнула, отвела взгляд. — Ну так накажи. Если сможешь. Он ухмыльнулся. Медленно, с удовольствием. Как хищник. — Ах вот так, да? Хлопок. Ремешок халата — развязан. Он просто одним движением дёрнул. Халат распахнулся. Под ним — его футболка, которую она надела ещё утром. Он посмотрел вниз. Медленно. От ног к шее. А потом — глаза в глаза: — Прекрасно. Ты даже оделась в форму провинившихся. Удобно. Не придётся тебя раздевать. Он сел обратно на диван. Поза — властная, расслабленная. — Садись. — Не хочу. — Хочешь. — Нет. Он смотрел, не моргая. И сказал тише, ниже, с оттенком грозы: — Последний шанс. Садись — сама. Или я тебя посажу. И поверь, во втором варианте будет хуже. Она вздохнула. Глубоко. Презрительно даже. Но пошла. Медленно. Шаг — второй — и вот она рядом. Он раздвинул колени — указал. — Сюда. Она уселась. Прямо на него. Бёдра по обе стороны, руки на его плечах. Её дыхание сбилось, но она держала лицо. — Ну? Ты собираешься… Он прервал поцелуем. Резким, властным, как удар. Язык, зубы, всё — сразу. Без подготовки. — Это… — он выдохнул ей в губы, — за то, что назвала меня незнакомцем. — Это… за то, что пыталась сдать меня самой себе. — И это — за то, что вообще полезла в бар. Он схватил её за талию, развернул, усадив её себе на колени животом вниз. Мягкая ткань футболки натянулась по её телу. Её зад — идеально приподнят. Он откинул её волосы на бок. — Ты знаешь, как это будет, Наби. Не впервые же. — Я… уже протрезвела… — Отлично. Значит, запомнишь всё. Первая пощечина — мягкая. Проверка. Вторая — чёткая, с хлопком. Третья — с его шепотом: — Считай. Громко. — Что?... — Я сказал: считай. Она вздохнула. Упрямо. — ...Один. — Молодец. Он провёл ладонью по её бёдрам — медленно, лениво, почти с наслаждением. А потом — снова: Хлоп. — Два… — она сквозь зубы. Он наклонился ближе, к её уху: — Ты знаешь, за что это, да? — За что? — За то, что я должен был держать твои волосы, когда ты блевала, вместо того чтобы держать тебя за талию в другом месте. — Заткнись… Хлоп. — Три! — чуть громче. Он смеётся. Мягко. Почти доброжелательно. — Смотри, как оживаешь. Громче, Наби. Покажи, что не зря ты вчера орала на весь бар, что я тебя люблю. — Я не… Хлоп. — Четыре!!! Он улыбается. Широко. Его рука скользит по её спине, массирует уже чуть розовую кожу на её попе. — Нравится, когда больно? — Нет. — Значит, ещё не достаточно. Хлоп. — Пять! Она сжимает кулаки. Дышит громче. Ноги чуть дрожат. Он поднимает её немного, прижимает к себе: — И всё-таки… ты не могла просто извиниться. Надо было нарываться, да? Она поворачивает голову, бросает на него взгляд через плечо: — Потому что ты теряешь голову, когда я дерзкая. — Ты безнадёжна. Хлоп. — Шесть… Он целует её между лопаток, потом в шею, потом — прикусывает мочку уха. — И всё же… моя. — Твоя. — А теперь — повтори, что ты сказала вчера. Про то, что я "твой муж", "самый красивый" и всё такое… — Нет. Хлоп. — СЕМЬ!!! Он зарычал прямо ей в ухо: — Говори. — Ты… мой. — Дальше. — Самый красивый. — Дальше. — Я тебя люблю. Он замер. Остановился. Поднял её аккуратно. Развернул к себе. — Повтори. Не шёпотом. Не играя. Она глянула прямо в его глаза. Гордо. Смело. Даже после семи горячих, чётких ударов. — Я люблю тебя. Он выдохнул. — Вот теперь — можем продолжить. Она всё ещё сидела на нём. Её тело — в его руках. Щёки горячие, губы чуть приоткрыты. Сбитое дыхание. Следы на бёдрах. Влажная кожа. А он — смотрел. Внимательно. Глубоко. До костей. — Повтори, — тихо. — Я люблю тебя, — уже не игра, а как выдох. Он коснулся её подбородка, заставил не отводить взгляда. — Да. Вот так. Он наклонился, прижался лбом к её лбу. И прошептал: — А теперь скажи мне, кто был тот парень? Она застыла. Пауза. — Какой парень? Он усмехнулся. Медленно. Холодно. Его пальцы скользнули по её бедру. Но голос — будто лезвие: — Скажешь — или мне напомнить, как ты на него смотрела? — Это… не имеет значения. — Тогда почему не отвечаешь? Он отстранился. Всё ещё держит её, но уже не прижимает. — Ты знаешь, что мне плевать, кто он. Мне важно — почему ты решила, что это нормально. Она вздохнула. Придвинулась ближе, как будто хотела сгладить остроту, но он чуть отодвинулся. — Это был просто… разговор. — Разговор? Он поднял брови. — С тем, кто не мог оторвать от тебя взгляд. А ты — от него. — Я была пьяна. — А он нет. И воспользовался. А ты? Он резко схватил её за затылок. — Ты что тогда сделала? — Ничего. Я… просто улыбнулась. — Улыбнулась. Он усмехнулся. Его руки спустились на её бёдра, но не ласково. — Улыбнулась. И, наверное, тоже сказала ему, что он красивый? Она отвернулась. — Я люблю только тебя. — Это ты сказала сейчас. Он целовал её медленно, не отрываясь, но холод в голосе не уходил. — А тогда? Тогда ты просто забыла? — Я не забыла. Просто… я такая. Ты сам говорил. Он замолчал. А потом — тихо: — Да. — Ты такая. Он смотрел ей в глаза. — И я тебя за это и люблю. Пауза. — Но ты должна помнить, Наби: я не делюсь. Он резко прижал её к себе, прошептал в губы: — И каждый раз, когда кто-то смотрит на тебя слишком долго — ты получаешь своё. Потому что ты моя. Потому что ты всегда нарываешься. Потому что тебе это нравится. — Ты просто ревнуешь. Он наклонился к её уху: — Я просто выбираю способ, как выжечь из тебя даже мысль об этом парне. Пауза. — Или о любом другом. Его рука легла на её горло. Легко. Контроль. — И, честно говоря… Он прикусил её губу. — …ты это заслужила. Она задышала чаще. Хотела что-то сказать — но его пальцы уже скользнули по внутренней стороне бедра. Он не спрашивает больше. Он просто делает то, что делает всегда, когда ревнует. Когда злится. Когда хочет доказать, что она — его. Целиком. Она сидела на полу — прямо между его ног. Спина прямая, руки на бёдрах, но в глазах — тревожное предчувствие. Он же смотрел на неё сверху — в расстёгнутой чёрной рубашке, одна пуговица болталась. Запах — знакомый, обволакивающий: его парфюм, табак, кожа. Он медленно снял ремень. Не торопясь. Пряжка звякнула — глухо, почти лениво. Она вздрогнула — не от страха. От… воспоминаний. — Встань. Он сказал это так, будто даёт шанс. Она подчинилась. Медленно. Он обошёл её, поднял руки — крепко, но не грубо. И, уже привычным движением, связал запястья за спиной. Кожа ремня коснулась её кожи — и это первое предчувствие. Она была в его чёрной футболке — всё ещё. Футболка до середины бедра. Босая. Волосы распущены. Щёки чуть розовые от предыдущего. Он сам — в расстёгнутой рубашке и тёмных, строгих брюках. Рукава закатаны. Весь — как из чёрно-белого фильма, только глаза — горят. Он подвёл её к зеркалу — высокому, в пол. — Смотри. Она подняла глаза. Видела себя. Её — с руками за спиной. Его — стоящего позади. Одну руку он положил ей на талию. — Вот ты, Наби. Он шепчет. Прямо над ухом. Голос глубокий, густой, ниже обычного. — И вот я. — И вот… последствия. Она чуть дрожит. — Я извинилась… Он смеётся. Низко. — И снова думаешь, что этого достаточно? Он отходит. Берёт со спинки дивана шёлковый галстук. Подходит. — Сегодня ты не будешь говорить. Ни одного слова. — Но я… Он подносит галстук к её губам. — Только глаза. Только дыхание. Только то, как ты будешь чувствовать. Он завязывает ей рот, нежно. Это не грубо. Это… красиво. — И если я хоть раз увижу, что ты отвела взгляд от зеркала — повторим всё сначала. Она сглатывает. Дышит чаще. И он видит: да, она боится. Но не его. Она боится того, что сама сейчас почувствует. Он гладит её по шее, по спине. Каждое касание — как ток. Он знает, где её чувствительность, и касается не резко — медленно, продуманно, чтобы она буквально растворялась от ожидания. Она вскрикивает, но не может говорить. Только глаза — горят. Она всё видит в зеркале: как её тело подрагивает, как он рядом, как держит её. Он не торопится. — Вот ты хотела честности. — Думала, я просто оставлю это? — Думала, я забуду, как ты смотрела на него, как будто… как будто ты не моя? Он резко сжимает её за талию. Она выгибается. — Я люблю тебя, Наби. — Но я не буду терпеть тебя. Он скользит на подол футболки, задирает её. Она все ещё смотрит, ей нравится..? Да ей нравится, жутко. Она стоит в одной футболке, которую он и так задирает, он сзади полностью. Губы на её плече, рука на животе, его глава в ее, через зеркало. Он завязывает ее футболку чуть ниже груди, и одним движением он потянул ее на себя. Ее почти что голая спина к его торсу. Вплотную. Он выдыхает не запах. "Она слишком хороша. Она слишком.. моя. Так бы и съел тебя, бабочка" Эти слова произносится в его голове, но он не говорит, сейчас не нужно слов. Он резко толкается в нее, через ткань, но дастачно что бы она поняла насколько он возбужден. Она все ещё смотрит на них. Смущение приходит к ней внезапно. Сколько ночей она провела с ним? Сколько раз он кончал с ней в унисон? Но сейчас ей стыднее всего, это даже близко не стоит что он делал до этого. Ещё один толчок. Из её губ вырывается стон, она жмкрит глаза, настолько что стало больно. Она насквозь промокла, что он делает, вообще? И почему это не так возбуждает? И в этот момент она срывается. Осторожно, шаг за шагом, она поворачивается к нему лицом. Опускается на колени. Голова — ниже его пояса. Руки — всё ещё связаны. Она вскидывает взгляд. Глаза — оголённые, без дерзости. Ни капли игры. Только: — Прости. — Пожалуйста. Тихо. Глухо. Почти стыдно. Он не двигается. Он смотрит на неё сверху вниз, и в груди… сжимается. Потому что она никогда не делала этого так. Не униженно. А по-настоящему. Он садится на край кровати. Она — всё ещё на коленях, у его ног. Он смотрит на её губы, на шею, на то, как футболка сползла с плеча. Её взгляд цепляется за его. И он видит: Она сдалась. Она не играет. Она осознала. Он касается её щёки. Большим пальцем убирает прядь волос. — Смотри на меня. Она поднимает глаза. Он всматривается — и всё. Он бы мог съесть её в этот момент. Впиться в неё, завладеть, забрать. Но он делает наоборот. Она лежала на груди, выдохшись. Пальцы всё ещё сжаты на его шее, как будто боялась отпустить. Дыхание — неровное, сбивчивое, но тёплое. Живое. Она здесь. С ним. Он медленно провёл ладонью по её спине — от затылка до поясницы. Кожа под пальцами теплая, уставшая. Как будто светилась изнутри. Она не спала. Ещё нет. Просто молчала. Глаза закрыты, губы приоткрыты, ресницы дрожат. Он чувствовал, как её тело отзывается на каждое его движение — даже самое мягкое. И в этом отзыве было всё: доверие, гордость, упрямство, боль, искупление, любовь. Боже. Иногда она делает с ним такое, чего не может объяснить. Иногда ему кажется, что её упрямство — это её способ спрашивать: "Ты всё ещё со мной? Ты выдержишь?" Он выдерживал. Он был с ней. Каждый раз. Сегодня она снова довела его до точки. Словами. Глазами. Тем флиртом. Тем вызовом. И всё равно — он держал её. Всю. На себе. В себе. Ради неё. — …расслабься, — шепнул он в темноту, вспоминая то, что было пару часов назад. Она тогда напряглась, вся, будто в первый раз. И он, впервые, сказал это: — Пожалуйста. Слово не было просьбой. Оно было признанием. Доверия. Он не приказывал. Он просил. И она услышала. Разжала руки. Прильнула ближе. Приняла. Полностью. И тогда он вошёл в неё — не просто телом. Целиком. Так, как входишь в дом, где ждут. В храм, где знают каждую твою тень. В любовь, где боль — не страх, а доказательство. Сейчас она почти спала. Он прижал её крепче. Сквозь волосы шепнул: — Даже если ты будешь сводить меня с ума каждую неделю… всё равно, я твой. Она не ответила. Только едва заметно прижалась щекой к его груди. Он улыбнулся. "Да, слышала." Телефон завибрировал где-то на полу. Один звонок. Второй. Он проигнорировал. На третьем — поднял, посмотрел на экран. Не важно. Сброс. Выключить. Обратно в реальность. Он медленно перевёл взгляд на неё. Она спала. Глубоко, не шевелясь. Тело — разбросано, как после шторма. Идеальная. Вся. В его постели, на его подушке, с его следами на коже. В чём мать родила. И — будто ничего не случилось. И — будто случилось всё. Он приподнялся на локтях, отодвинувшись ровно настолько, чтобы рассмотреть. Каждая линия — знакома. Каждая тень — любимая. Даже синячок под ключицей. Даже царапина на бедре. Она его. Целиком. В этот момент она хмурит брови, шевелится, шепчет сонно: — …сука… всё тело болит… Он не сдержал улыбку. Потом — резко, крепко — обнял её. Притянул. Прижал. Так, будто хотел спрятать от всего. Даже от времени. Она вскинула голову, всё ещё в полусне, недоумевая: — Хён… чё за… — Тсс. — его голос — у самого уха. — Просто лежи. — Больно же… — Я знаю. — Сам виноват… Он усмехнулся. Потом — поцеловал её висок. — Ты не понимаешь, — прошептал он. — Мне каждое утро без тебя болит сильнее. Она зарылась носом ему в грудь. Его дыхание стало ровным. Он гладил её спину — снова и снова. И в этот миг ей впервые пришло в голову: "А вдруг он правда сходит с ума от меня?.. И всё это не игра." — Ну всё… — простонала она, не открывая глаз. Голос — хриплый, почти шепот. — Началось. Он лежал рядом, на боку, локоть под головой, смотрел на неё. Взгляд — такой, будто он видел сокровище. Или лекарство. Или и то, и другое сразу. — Я же тебя просила… — пробурчала она, пытаясь пошевелиться. — Что именно? — он не отводил взгляда. Она стиснула зубы. — Ну… нежнее, например. — Ага. — кивнул. — И медленнее? — Да. — И меньше? — Ну логично же… Он слегка улыбнулся. Придвинулся. Обнял — одной рукой, за талию, другой — погладил по спине. — Не мог. — Почему? — пробормотала она, уже почти уткнувшись в его ключицу. — Потому что… — он прижался лбом к её виску. — Потому что это ты. — Плохой ответ… — Зато честный. Он замолчал на пару секунд. Потом добавил тихо: — Я даже "пожалуйста" тебе сказал. Ты помнишь? Она кивнула. Тихо. Её пальцы сжались на его футболке. — Помню… — Ну вот. Не жалуйся. Ты согласилась. — Я не жалуюсь. — её голос почти исчез. — Я просто… я теперь ходить не смогу. — Хорошо. Значит, не пойдёшь никуда. Он опять прижал её к себе. Тепло. Крепко. Будто бы защищал. Она снова тихо застонала, перекатываясь к нему ближе: — Убил бы ты меня, честно… — Не-е… Ты мне нужна. Пауза. Её глаза начали закрываться. Он погладил её по волосам. — Спи. — А работа?.. — Отменилась. — Как? — Я — бог. Всё отменил. — Хммм… удобно быть богом… Она почти заснула, улыбаясь. А он смотрел. Долго. Молча. Вдыхал её запах. Чувствовал, как её дыхание стало медленным, равномерным. И подумал: "Даже если бы мне пришлось каждый день начинать с боли в её голосе, я бы всё равно хотел просыпаться рядом." Она спала крепко. Как всегда. Её дыхание — ровное, грудь едва поднимается. Пальцы чуть сжаты на подушке, щёка уткнулась в край простыни. Он лежал рядом. Несколько минут — просто смотрел. На её лицо. На изгиб губ. На красную полоску, оставшуюся от его зубов на плече. И на шее — отпечаток ладони, бледный, почти исчезающий. Он провёл пальцем по ключице. — Убил, — выдохнул вполголоса. Но с лёгкой ухмылкой. Аккуратно поднялся. На цыпочках, чтоб не разбудить. Пошёл умыться, оделся — футболка, штаны. Потом вернулся и… Посмотрел на неё. Вот только так её и можно забрать в свой день: завернутую, разбитую, хрупкую, почти тёплый комок — свою. Он сел рядом. Наклонился, легко поцеловал её в висок. — В кому что ли впала… — пробормотал. — Признаю. Я переборщил. Потом пошёл к шкафу. Достал её бельё — чёрное, кружевное. Знал, какое нравится ей, и какое ему. Затем нашёл свои шорты — её любимые, «самые мягкие» — и свою белую рубашку. Он одевал её, как укладывают фарфоровую куклу. Сначала бельё. Потом шорты. Потом — рубашка, запахнутая, застёгнутая… почти вся. Он оставил верхние пуговицы открытыми. Она даже не шелохнулась. Он уселся обратно, рядом. И только потом заметил — шея. Засос. Ещё один. И ещё. Бледные пятна, сиреневые разводы, следы его зубов. И вот тут — его фирменный, чуть выше ямки: след, который появляется всегда. Всегда. Он провёл по нему пальцем. Горло пересохло. — С тех пор как ты со мной, шея у тебя — как карта сокровищ, — прошептал. — Слишком много «иксов»… и каждая — моя. Он посмотрел на неё. — И всё-таки… ты лучшая привычка, что у меня была.