Часть 10. Тот-кого-нельзя-называть.

      Пока Виктория билась о стену молчания гостиной Слизерина, её младший брат, Артемий, добывал информацию с поразительной лёгкостью. И причина была проста: он был Пуффендуйцем.        В его общей гостиной царила совершенно иная атмосфера. Здесь не было места снобизму и осторожной подозрительности Слизерина. Пуффендуйцы, дети в основном из семей маглов или не аристократических волшебнических семей, были куда более открыты и прямолинейны. Они не видели причин скрывать то, что считали «страшными сплетнями» или «последними новостями».       Его новый друг, болтливый и добродушный третьекурсник, во время перерыва между уроками с широкими глазами рассказывал о том, что услышал от старшего брата, работающего в Министерстве: — ...и он говорит, что все их боятся до смерти! Даже произносить имя нельзя, а то он сразу узнает! Он называет себя... Волан-де-Мортом! — мальчик со смесью ужаса и восторга выдохнул это имя, озираясь, не услышал ли кто.       И пошло-поехало. За вечер Артемий, просто слушая разговоры за столом и в гостиной, узнал больше, чем Виктория за все свои попытки: 1.   Что Волан-де-Морт — это могущественный Тёмный Лорд, который хочет очистить мир от магглорожденных и магглов. 2.   Что его последователей зовут Пожирателями Смерти, и они оставляют на небе Темную метку — Знак Черепа со Змеёй — над местами своих злодеяний. 3.   Что Министерство магии бессильно против них и старается всё скрыть, называя происходящее «несчастными случаями» и «случайными возгораниями». 4.   Что повсюду происходят странные вещи: исчезают люди (и маги, и магглы), портится погода, а животные ведут себя тревожно.       Для пуффендуйцев это были не тайные знания, а пугающие, но общедоступные слухи, которыми они делились друг с другом, чтобы справиться со страхом. Здесь не нужно было быть избранным или доказывать свою лояльность, чтобы услышать правду.       Артемий сидел, молча ковыряя ложкой пудинг, и впитывал каждое слово. Его обычно спокойное лицо было серьёзным. Теперь он понимал масштаб угрозы. Он понимал, почему дед просил Дамблдора обучить его окклюменции.       Он знал, что должен рассказать всё Виктории. Но как? Нужно было найти способ встретиться с ней наедине. Он вышел из гостиной и направился в Большой зал. Дорога через прохладные каменные коридоры была недолгой, но событийной. На одном из переходов их путь пересеклась с группой старшекурсников-слизеринцев. Волосы Артемия от страха потускнели и стали темно-серыми, как пепел. Те, увидев пуффендуйца, не удержались от привычных колкостей. Они не узнали его... — Смотри-ка, золотая канарейка на прогулке, — фыркнул один из них, высокий брюнет с насмешливым прищуром и с кривыми зубами. — Не распевай слишком громко, а то фонари погаснут.       Его товарищи скупо усмехнулись. Артемий промолчал, стараясь просто пройти мимо, но неприятный комок застрял в горле у младшего Юсупова.       К счастью, за ним по коридору шла Эвелина Смит, староста школы и гриффиндорка с безупречной репутацией. Она заметила происходящее и её лицо сразу стало строгим. — Маркус, — её голос прозвучал чётко и властно. — Хватит издеваться над учеником. Пять баллов со Слизерина за недостойное поведение.       Слизеринцы сменили насмешливые гримасы на недовольные. — Осторожней, Смит. Таким, как ты, сейчас несладко живется за стенами замка... Не стоит нас злить...       Она на это ничего не ответила, а старшекурсники прошли мимо, ударяя ее своими плечами. Артемий уловил тихий, ядовитый шёпот одного из проходящих мимо слизеринцев, обращённый к ней: — ...выше нос, Грязнокровка...       Слово повисло в воздухе, тихое, но оттого ещё более мерзкое. Эвелина, казалось, не услышала, продолжив свой путь с высоко поднятой головой. Но Артемий почувствовал, как у него похолодело внутри. Ему стало физически плохо от этой жестокости, от этой ненависти, которую они даже не скрывали, просто приглушив голос...       Он молча кивнул Эвелине в знак благодарности и, опустив голову, почти побежал в Большой зал, подальше от этого места.       Войдя в шумный, наполненный запахами еды зал, он первым делом окинул взглядом стол Слизерина. Виктории там ещё не было. С тяжестью на душе он опустился на скамью за своим, пуффендуйским столом, и принялся без особого аппетита ковырять вилкой пирог. Радость от добытой информации померкла, уступив место тревожному осознанию той пропасти, которая пролегала между факультетами, и того яда, что медленно отравлял школу изнутри.

***

      Внезапное появление Виктории за пуффендуйским столом стало для Артемия лучом света в этом мрачном дне. Он не мог сдержать улыбки — впервые за сегодня. — Вика! Я столько всего узнал, — выпалил он тут же на русском, но сразу же понизил голос до шёпота, озираясь на соседей по столу, — но здесь говорить нельзя.       Она кивнула, понимающе сжав его руку под столом, и села рядом, не обращая внимания на удивлённые взгляды некоторых пуффендуйцев. Да, русский вряд ли кто-то здесь понимает, но все же лучше поговорить об этом не здесь...       В этот момент к ним подошли Эдгар Боунс и его девушка. Эдгар, солидный и добродушный старшекурсник, с лёгким удивлением, но одобрительно посмотрел на Викторию. — Рад видеть, что ты не забываешь о брате, Юсупова, — сказал он, присаживаясь напротив. — В Слизерине такое нечасто увидишь.       Виктория нахмурилась. — А почему я должна его забывать? Он мой брат.       Эдгар обменялся с девушкой многозначительным взглядом. — У нас тут свои правила, — пояснил он, слегка пожав плечами. — Если у кого-то из змеиного гнезда родственник оказывается в Пуффендуе или, того хуже, в Гриффиндоре... общение с семьёй становится, скажем так... затруднительным. Считается, что это позорит чистоту крови и всё такое.       Он понизил голос, хотя вокруг и так царил довольно громкий гул. — Ярчайший пример — Сириус Блэк. Ты же видела, как с ним никто из Слизерина не общается? Его собственная семья объявила его позором и вычеркнула из родословной только за то, что он попал в Гриффиндор. И это — одна из самых древних и влиятельных семей.       Слова Эдгара повисли в воздухе, холодные и безжалостные. Виктория с Артемием переглянулись. Они впервые осознали, насколько глубоки и жестоки могут быть условности этой школы. Для них, выросших в другой стране, где семейные узы значили куда больше, чем факультетские предрассудки... это было дико.       Виктория сжала губы. Теперь её решение поужинать с братом казалось не просто личным выбором, а маленьким, но важным актом неповиновения. — Спасибо, что предупредил, Боунс, — сказала она твёрдо. — Но мой брат — мой брат, в каком бы общежитии он ни жил.       Эдгар уважительно кивнул. — Твоё дело. Просто будь готова, что не всем это понравится.       Пока они ужинали, Виктория почувствовала на себе тяжёлый, изучающий взгляд. Подняв глаза, она встретилась взглядом с Альбусом Дамблдором. Он сидел за преподавательским столом, его пальцы были сложены шпилем, а голубые глаза, обычно подёрнутые дымкой веселья, сейчас были серьёзны и внимательны.       В то же время со стола Слизерина на неё будто дул ледяной ветер. Она ловила на себе колкие, неодобрительные взгляды. Особенно яростно смотрел Эван Розье. Казалось, она уже поставила себя на грань их принятия, бросив вызов неписаным правилам. Ощущение было такое, будто её имя уже занесли в некий чёрный список.       Закончив ужин, они с Артемием вышли из Зала вместе. К ним присоединился знакомый Артемия, но когда они начали спускаться в подземелья к своим гостиным, Артемий остановился. — Извини, Дэвид, — сказал он товарищу, — я хочу немного поговорить с сестрой. Пройди без меня, хорошо?       Тот любезно кивнул и скрылся за поворотом коридора, оставив их одних. Артемий огляделся и отвёл Викторию в сторону, к запылённой дубовой двери, ведущей в явно неиспользуемый кабинет. Дверь поддалась со скрипом.       Комната была пуста и темна, пахла пылью и старой бумагой. Лунный свет из высокого узкого окна слабо освещал пустые полки и парты.       Как только дверь закрылась, Виктория сказала брату, чтобы тот говорил на арабском. Артемий рассказал всё, что накопилось за день, слова вырывались из него торопливым, взволнованным шёпотом: — Вика, я узнал. Его зовут Волан-де-Морт. Все его так боятся, что даже имя не произносят, называют «Тёмным Лордом» или «Тем-Кого-Нельзя-Называть». У него есть армия — Пожиратели Смерти. Они охотятся на магглов и тех, кто против них... Министерство магии ничего не может сделать, они всё скрывают, но все об этом знают! Люди пропадают, повсюду творятся странные вещи...       Он сделал паузу, глотнув воздух. — Дед... дед, наверное, против него. Поэтому нас и отправили сюда. Поэтому всё в тайне. И поэтому... поэтому нам тоже может угрожать опасность.       Он выпалил всё одним духом, его глаза в полумраке широко смотрели на сестру, полные страха и обретенного понимания того кошмара, что навис над их семьёй. Виктория слушала, не перебивая. Холодная ясность наконец-то приходила на смену туману неизвестности. Теперь у страха было имя. И у врага — тоже. — Теперь ясно, — тихо проговорила Виктория, и в её голосе звучала не тревога, а холодная, собранная ярость. — Этот... Волан-де-Морт. Он фанатик чистоты крови. И он учился скорее всего здесь. И... Арти, дедушка не выбирал сторону. Мы всегда, по возможности, держим нейтралитет. Не забывай об этом. Хорошо? — мальчик медленно с мрачным выражением лица кивнул. И мальчик продолжил: — Вот почему те, кто помешан на этой чистоте, попадают именно на Слизерин, говорят один из основателей, то есть Салазар Слизерин тоже придерживался «всего этого». И ходят слухи, что многие из твоего факультета поддерживают его идеи... — он замолчал, осознавая масштаб. — Значит, это не просто вражда факультетов. Это... гражданская война прямо внутри Хогвартса. Три факультета против одного.       Потом Артемий, понизив голос до шёпота, рассказал ей о случае в коридоре. Как слизеринец, проходя мимо, тихо, но ядовито назвал старосту-гриффиндорку Эвелину Смит «грязнокровкой».       Виктория сжала кулаки. Это слово резануло её по живому. Оно было таким же грязным и оскорбительным, как и идеология, что стояла за ним.       Но затем она посмотрела на брата. Он говорил об этом сдержанно, без тени жалобы. И она поняла — он намеренно умолчал о том, что, скорее всего, подобные издевки сыпятся и на него самого. Он не хотел выглядеть слабым в её глазах, не хотел возлагать на неё ещё больше груза. Он принял решение — справляться с этим самому.       Гордость и боль сжали ей сердце. Он взрослел... — Я понимаю, — просто сказала она, давая ему знать, что уловила всё, что он не сказал. — Будь осторожен. И... если будет совсем невмоготу, я всегда тут.

***

Виктория вошла в гостиную Слизерина, чувствуя на себе тяжёлые, осуждающие взгляды. Воздух словно сгустился. Она не подала вида, с холодным, непроницаемым выражением лица прошла к пустующему дивану у камина и уселась, с достоинством развернув учебник по нумерологии. Она чувствовала, как за её спиной перешёптываются, но ни один звук не выдал её волнения. Краем глаза она заметила, как на противоположный конец дивана опустился Регулус Блэк. Он не смотрел на неё, достал свою книгу и погрузился в чтение. Они просидели так в полной, напряжённой тишине, будто участвуя в немом поединке, лишь потрескивание огня в камине нарушало молчание. Когда Виктория перевернула последнюю страницу главы и подняла глаза, чтобы перевести взгляд на пламя, его тихий, ровный голос нарушил тишину, прозвучав неожиданно громко: «Почему ты села с ним? С братом.» Вопрос повис в воздухе, острый и неумолимый. Виктория медленно повернула к нему голову, не скрывая искреннего изумления. Из всех возможных вопросов — о её успехах в учёбе, о происшествии на Защите, о чём угодно — он выбрал именно этот. Самый неудобный и личный. Она смерила его холодным взглядом, пытаясь понять подвох. Но лицо Регулуса было спокойным и задумчивым, в нём читалось не осуждение, а скорее... любопытство. Чистое, незамутнённое идеологией любопытство аристократа, столкнувшегося с явлением, выходящим за рамки его понимания. Её первый порыв — ответить колкостью или уйти от ответа — угас. Вместо этого она пожала плечами, её голос прозвучал нарочито просто, почти вызывающе: «Потому что он мой брат. Разве нужна другая причина?» Тишина в гостиной Слизерина стала гулкой, звенящей, будто перед ударом грома. Виктория чувствовала на себе тяжёлые взгляды Барти Крауча и Эвана Розье. Даже Северус Снейп в тёмном углу медленно опустил свой фолиант и поднял на неё тяжёлый, неотрывный взгляд. Лишь Регулус Блэк оставался неподвижным, его лицо — идеальной маской из бледного мрамора. И тогда Виктория, не отводя взгляда от Регулуса, задала свой вопрос. Её голос прозвучал на удивление ровно, почти бесстрастно, но каждое слово было отточенным лезвием, брошенным в самую гущу тишины. «Скажи, Блэк, — начала она, — а почему все шепчутся о каком-то «Тёмном Лорде»? Почему все боятся произносить имя Волан-де-Морта?» Имя, громкое и запретное, ударило по стенам гостиной, заставив содрогнуться даже потухшие свечи в канделябрах. Воздух выдохнул. Кто-то ахнул. Эван Розье сделал резкое движение, будто желая её заткнуть, но его сдержал ледяной взгляд Регулуса, наконец-то сдвинувшегося с места. Блэк медленно повернул голову к Виктории. В его тёмных глазах не было ни гнева, ни одобрения — лишь глубокая, бездонная пропасть предостережения. Он не произнёс ни слова, но его молчание было красноречивее любого крика. Внезапно с дивана резко поднялся Барти Крауч-младший. «Заткнись! — прошипел он, его лицо перекосилось от злобы. — Ты ничего не понимаешь, Юсупова! Не смей произносить Его имя!» Но его истеричный выпад лишь подчеркнул правоту Виктории. Она не дрогнула, лишь подняла подбородок, бросая вызов всей этой комнате, полной страха и ненависти. Она получила свой ответ. Молчаливый, но исчерпывающий. Воздух в гостиной Слизерина сгустился, стал тяжёлым и сладковато-горьким, как перед грозой. Все присутствующие физически ощутили её — белую, осязаемую магию, исходящую от Виктории. Это была не тьма, не привычная для этих стен прохладная ядовитость. Это была кипящая, чистая, безраздельная ярость.  Её глаза, обычно цвета спокойных морских глубин, потемнели до оттенка грозового океана в час шторма. В них не было ни зрачков, ни радужки — лишь бездонные, бурлящие пучины гнева, готовые поглотить всё на своём пути. В них плескалась вся ярость её рода, всё презрение к этой жалкой, трусливой игре в превосходство. Она поднялась. Каждое её движение было плавным, смертельно опасным, как скольжение лезвия. Она подошла к Барти Краучу, и её тень накрыла его. Она была выше, и она смотрела на него сверху вниз, словно на назойливое насекомое. В её взгляде читалось не просто раздражение. Это было холодное, всесокрушающее презрение. Взгляд, которым смотрят на грязь на подошве, на недостойное пятно, которое вот-вот сотрут. Взгляд, обещающий не вспышку гнева, а медленное, неотвратимое уничтожение. Слизеринцы инстинктивно отпрянули, забившись в дальний угол, как мыши перед королевской коброй. Эван Розье отшатнулся, но в его глазах, широко распахнутых, читался не страх, а шок и… немое, болезненное обожание. Он никогда не видел ничего подобного. Такого огня, такой силы. Лишь двое не подали вида. Северус Снейп в углу лишь чуть уже прищуренился, его чёрные глаза заинтересованно блеснули, оценивая уровень угрозы. А Регулус Блэк сидел всё так же неподвижно, его лицо оставалось бледной, бесстрастной маской, но в его позе читалось собранное, готовое к любым неожиданностям внимание. «Ты не смеешь так со мной разговаривать, Крауч, — её голос прозвучал тихо, но каждое слово падало, как отточенная сталь, рассекая гробовую тишину. — Никто не смеет. И никогда не посмеет.» Она выдержала паузу, давая каждому осознать её слова. «Поскольку слова, видимо, до тебя не доходят, — продолжила она, и её голос приобрёл металлический, звенящий оттенок, — я предлагаю более наглядный урок. Я вызываю тебя на дуэль. Завтра. После уроков. В Зале заколдованных дуэлей.» Она бросила вызов не только ему. Она бросила вызов всей системе, всем неписаным правилам, всем, кто считал, что может безнаказанно оскорблять её и её семью. Она решила, что страх — это единственный язык, который здесь понимают. И она собиралась говорить на нём бегло. Чтобы больше ни у кого не возникло мысли приставать к её брату. Чтобы все — и Слизерин, и остальной Хогвартс — поняли, с кем имеют дело. Барти Крауч-младший замер на мгновение, его глаза метнулись к Регулусу, ища одобрения или поддержки, но не найдя её в каменном лице Блэка, он сглотнул и кивнул, стараясь придать своему голосу надменную уверенность: «Принято. Не заставляй себя ждать, Юсупова.» Но по его побледневшим костяшкам, сжимавшим спинку кресла, и чуть заметной дрожи в углу губ было видно — он насторожился. Вызов от этой холодной, яростной русской слизеринки был не той дуэлью, к которой он привык — это пахло чем-то серьёзным и опасным. Не удостоив его больше ни взглядом, Виктория развернулась и ушла в женское крыло, её мантия развевалась за ней как тёмное знамя. Ей нужен был сон. Завтра предстояло сражаться. *** В это же время в гостиной Гриффиндора царила давящая, мрачная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Студенты сидели не только за своими столами — среди алых и золотых тонов мелькали жёлтые мантии Пуффендуя. Границы факультетов стёрлись перед лицом общего ужаса. На низком столике у камина, брошенный кем-то, лежал свежий номер «Ежедневного пророка». Заголовок кричал жирным шрифтом, но никто не решался перечитать его вслух: «ТРАГЕДИЯ В КЕНТЕ: БЫЛА УБИТА СЕМЬЯ МАГЛОВ» Подзаголовок уточнял: «Министерство настаивает на несчастном случае с утечкой газа, но свидетели говорят о «зелёной молнии» и «летающих фигурах в масках». В воздухе висел сладковатый запах горячего шоколада, который никто не пил, и горькое послевкусие страха и угрозы.