Часть 45. Сектумсемпра.

      Рассвет не наступил. Его попросту не было. Тяжёлые, чёрно-свинцовые тучи, словно пепел с бесчисленных пожаров, застыли над Лондоном, выдавливая из мира последние краски. Свет, пробивавшийся в столовую поместья Юсуповых, был серым, мёртвым, похожим на свет в склепе. Он не грел и не освещал — лишь обозначал существование предметов. Воздух стоял тяжёлый, спертый, пах старым деревом, воском от свечей, которые горели здесь и днём, и едва уловимой, горьковатой тревогой, въевшейся в стены за годы молчания.       За длинным, тёмным, как провал, дубовым столом сидели люди. Они почти не двигались, и в этой предрассветной мгле казались не живыми, а вырезанными из тени силуэтами. Лишь редкий скрип стула да негромкий вдох напоминали, что это всё ещё люди, а не призраки.       Виктория сидела во главе стола, прямая и неподвижная, как надгробие. Её чёрные одежды сливались с тенями, и только лицо — бледное, слишком чёткое, будто высеченное из мрамора, — отражало тусклый свет. Она не улыбалась. В её глазах не было радости от встречи — лишь холодная, выученная оценка и постоянная готовность к худшему. Лишь огненные волосы, выбившиеся из строгой причёски, казались здесь чем-то живым, почти неуместным — единственным намёком на тепло в этом царстве тьмы. Она была хозяйкой этого места, но даже она не чувствовала себя здесь в безопасности.       Напротив неё, будто её искажённое, тёмное отражение, замер Регулус Блэк. Он сидел слишком прямо, словно боялся опереться на спинку стула. Каждый его мускул был напряжён, а под бледной кожей висков едва заметно пульсировали жилки, натянутые, как струны. Он напоминал очень молодого, смертельно напуганного солдата, которого силой вытолкнули во взрослую войну и теперь оставили наедине с её правилами. Регулус почти не дышал, будто опасался, что даже дыхание может выдать его страх.       Виктория это видела. И ей это не нравилось.       Слева от неё, словно поглощая пространство вокруг себя, сидел Северус Снейп. Его длинные, чёрные, как смоль, волосы и такие же тёмные одеяния делали его частью тени, но тенью живой, напряжённой. Он не смотрел ни на кого. Его взгляд был опущен, устремлён внутрь себя, туда, где мысли шли по замкнутому, болезненно привычному кругу. Плечи его были чуть сведены вперёд, словно он инстинктивно закрывался от комнаты и от людей в ней.       Справа от Виктории восседал Эван Розье. Его светлые волосы и насмешливый изгиб губ выглядели почти кощунственно в этой всепоглощающей тьме — как пятно света, которому здесь не место. Он был единственным источником движения: лениво помешивал ложкой в остывающем кофе, позволяя металлу тихо звякать о фарфор. Этот звук был едва слышен, но почему-то резал тишину сильнее любого слова.  — Рада тебя видеть в моём доме, Северус, — голос Виктории прозвучал ровно, без тепла, но и без открытой враждебности. Скорее — как констатация факта. — Благодарю за гостеприимство, — отозвался Снейп, не поднимая головы. Его голос был тихим, сухим. На короткое мгновение чёрные глаза метнулись в сторону Эвана — в этом взгляде вспыхнула мгновенная, глубокая неприязнь, почти физическая, — и тут же исчезли, вновь утонув во мраке собственных мыслей.       Эван рассмеялся. Звук был резким, почти животным, и отозвался эхом в каменной тишине комнаты, заставив воздух словно вздрогнуть. — Ну что ж, наше первое совместное застолье в качестве соратников! — воскликнул он с показной лёгкостью. — Прости, Виктория, что без спросу пригласил Снейпа в твой дом. Подумал, что давно мы так не завтракали.       Он сделал паузу, словно наслаждаясь собственными словами, и чуть склонил голову набок. — Правда, завтрак, а не ужин при свечах, но что поделаешь в такие… прагматичные времена. Да и, в конце концов, мы ведь друзья, не так ли?             На слово «друзья» Северус резко, с явным презрением выдохнул воздух через нос, словно сплёвывал что-то горькое. Звук был тихим, но в этой тишине он прозвучал почти вызывающе.       Виктория не шелохнулась. Лишь её взгляд на короткое мгновение стал пустым, расфокусированным, будто она пыталась нащупать смысл этого забытого, почти ругательного в их кругу слова. «Друзья». Она прекрасно понимала, что Северус оказался здесь не по своей воле — Эван порою был слишком уж… напорист.       Регулус оставался неподвижен, словно высеченный из камня. Только пальцы, лежавшие на тёмной поверхности стола, едва заметно дёрнулись — короткий, предательский жест, который он тут же подавил.       Эван, не отрывая пронзительного взгляда от юноши, сделал глоток кофе. Он пил медленно, демонстративно, будто нарочно растягивал момент. — Регулус, а ты какими судьбами осчастливил нас своим присутствием? — спросил он с ленивой насмешкой. — Миссис Блэк не шлёт сов с угрозами?       Регулус медленно поднял на него взгляд. Его глаза были пустыми, как озёра в безлунную ночь — тёмные, холодные, без отражений. — После вчерашней встречи с Ноттом Виктория любезно предложила мне остаться на ночь, — произнёс он ровно, без интонаций. — Я принял её предложение. За что признателен.       Он говорил правильно, почти вежливо, но в его голосе не было ни благодарности, ни облегчения — лишь сухая констатация фактов.       В этот момент Северус, до сих пор хранивший молчание, протянул длинную, бледную руку и взял со стола «Ежедневный пророк». Газета громко хрустнула в тишине — звук был резким, неприятным, словно треснула кость.       На первой полосе, под траурной рамкой, чернел заголовок: «КРОВАВАЯ ЖЕРТВА ТЬМЫ: Волшебник растерзан в собственном доме. Чёрная Метка на небе.» Рядом — размытая фотография, в которой было больше теней и намёков на ужас, чем каких-либо чётких деталей. — Вы уже ознакомились с утренними… новостями? — спросил Снейп, не поднимая глаз от страницы.       Регулус даже не посмотрел на газету. Он продолжал водить вилкой по тарелке, бесцельно передвигая остывшую яичницу, будто это требовало от него куда большего внимания, чем разговор. — Да, — односложно ответила Виктория.       Её пальцы медленно сомкнулись вокруг рукояти ножа. Металл был холодным. — Интригующе, — прошипел Северус, не отпуская её взглядом. — Кто же, интересно, удостоился чести привести приговор в исполнение?       Эван замер, его насмешливая улыбка застыла. Виктория встретила взгляд Снейпа. — Мы с Регулусом были там вчера. — Были? Ну и как ваше… «крещение»? Понравилось окунуться в самое пекло? — Мы были лишь свидетелями. Не больше.       Она не обманула никого.       Снейп медленно отложил газету. Его движения были выверенными, почти беззвучными. Лицо оставалось каменным, но в самом уголке рта дрогнула тень чего-то неуловимого — слишком быстрого, чтобы быть уверенностью, слишком живого, чтобы быть случайностью. Виктория поймала себя на мысли, что раньше не видела у него такого выражения. Это был не страх и не удивление. Скорее — узнавание.       Эван откинулся на спинку стула. Его смех теперь звучал иначе: тихо, хрипло, с надрывом, больше похожий на предсмертный хрип, чем на весёлое веселье. Он знал. Они все знали. — Кто-то разорвал его тело на части, — продолжила Виктория. Её голос был ровным, холодным, острым, как лезвие гильотины. — Смерть была мгновенной. Он ничего не почувствовал.       Она произнесла это с леденящей отстранённостью, словно зачитывала сухой отчёт, а не описывала кровавую бойню. Ни тени эмоций — по крайней мере, снаружи. — Значит, Пожиратели? — тут же вставил Эван. Его тон был наполнен фальшивым, нарочитым любопытством, слишком наигранным, чтобы быть искренним.       Виктория медленно подняла одну бровь. — А ты разве не видишь в газете метку над домом? — она коротко мотнула головой в сторону «Ежедневного пророка». — Или моих слов тебе недостаточно, чтобы сложить два и два?       Эван встретил её взгляд. И почти мгновенно на его лице, словно по мановению палочки, возникла та самая маска беспристрастия, которую Виктория уже начала узнавать. Маска человека, для которого происходящее — всего лишь шахматная партия, где фигурами служат чужие жизни, страхи и смерти.       Он улыбнулся — широко, слишком правильно, неискренне. — Нет-нет, более чем достаточно. Я просто… горжусь тобой. Им.       Его взгляд скользнул к Регулусу — задержался на мгновение дольше, чем следовало. — Горжусь нашими новыми соратниками. Вы действуете быстро. Решительно.       Но Виктория чувствовала ложь так же ясно, как чувствовала холод металла под пальцами. Чувствовала пустоту за этими словами — выверенную, аккуратную, опасную. Он не договаривал. И, к собственному удивлению, она была этому рада.       Эван, пусть и не участвовавший в этой конкретной «миссии», уже начал просчитывать ходы. Его пальцы негромко барабанили по столу, выбивая ритм невидимым, мрачным мыслям.       Что ж.       После завтрака, от которого в воздухе повис тяжёлый, липкий осадок недоговорённостей и лжи, Виктория отодвинула стул. — Мне пора проводить Регулуса домой, — заявила она, и её голос не допускал возражений. — Северус, в вашем распоряжении библиотека Юсуповых. Правда, большинство фолиантов на кириллице, старославянском, арабском, китайском или иврите. Английских и латинских текстов немного, но, думаю, вы разберётесь.       Эван тут же поднялся, его глаза блеснули азартом охотника. — Составлю компанию нашему знатоку зелий.        Виктория вышла из столовой, и Регулус, словно тень, последовал за ней. В прихожей, в полумраке, освещённом лишь одной тусклой свечой, она вдруг остановилась и взяла его за руку. Он посмотрел на неё, и в его глазах читался немой вопрос. Она ничего не сказала, лишь ещё сильнее сжала его ладонь.       Мир сжался и рванулся в вихрь трансгрессии. Они материализовались в уединённом, заросшем плющом переулке недалеко от Гриммо-плейс. Здесь пахло дождём и сыростью камней. — Спасибо, — тихо, но чётко сказал Регулус, отпуская её руку. Его взгляд был уже другим — более острым, более осознанным. — Вы… можете зайти. Выпить чаю. — Нет, — отказалась она сразу, её голос был безжалостно твёрдым. — Передавай привет мистеру и миссис Блэк от меня. — Она повернулась, чтобы уйти, но на секунду задержалась, бросая ему через плечо: — И держи язык за зубами. Обо всём.        Не дожидаясь ответа, она сделала резкий поворот на месте и исчезла. ***       Она трансгрессировала прямо на вершину заросшего вереском холма где-то в шотландском нагорье. Ветер свободно гулял по открытому пространству, шуршал в редких, корявых соснах, цеплялся за полы плаща. Небо по-прежнему было свинцовым, низким, давящим. Она стояла неподвижно и ждала.       Через минуту из-за ствола старой, скрюченной берёзы появился человек. Высокий, в длинных тёмно-синих мантиях, с серебряной бородой, развевающейся на ветру, словно живая. Альбус Дамблдор.       Они смотрели друг на друга с расстояния в десяток шагов. В его ярко-голубых глазах, обычно исполненных любопытства и тихой иронии, сейчас жила глубокая, почти космическая грусть — не показная, не театральная, а уставшая. Взгляд Виктории был холоден и закрыт, как отполированная льдина. — Давно не виделись, дорогая моя, — произнёс он мягко.       Голос был тёплым, но в нём ощущалась усталость — не телесная, а та, что приходит от слишком долгой войны.       Виктория едва заметно вздрогнула от обращения, но не позволила этому отразиться на лице. — Здравствуйте, профессор. — Альбус, — поправил он без нажима, с лёгкой, почти виноватой улыбкой. — Я больше не имею права на этот титул в твоей жизни.       Ей было странно, почти физически тяжело называть по имени человека, старше её деда. Это разрушало дистанцию, за которую она цеплялась изо всех сил. — Я предпочту «мистер Дамблдор», — ответила она спокойно. — Если вы не возражаете. — Как пожелаешь, — кивнул он. — И спасибо, что всё же пришла.       Она не ответила. Вместо этого молча расстегнула манжет левого рукава. Медленно, почти ритуально, закатала ткань.       На бледной коже, там, где бился пульс, чернела Тёмная Метка — смоляная, зловеще мерцающая, живая.       Альбус сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Его лицо побледнело, будто с него смыло все краски. — Можно? — спросил он тихо, как спрашивают разрешения прикоснуться не к телу, а к боли.       Она кивнула.       Он коснулся её руки тремя пальцами — осторожно, почти благоговейно. Его прикосновение было тёплым, удивительно человеческим, но от самой Метки исходил ледяной, чуждый холод. Дамблдор нахмурился, и в глубине его глаз вспыхнула острая, не скрываемая боль. — Что ты чувствуешь? — спросил он. — Не о ней… а о себе.       Она сжала челюсть. — Я чувствую себя пленницей. — Слова давались тяжело. — Каждый день. Каждый час. Это как цепь… не на теле — внутри. И я знаю, что тот, кто держит её конец, может дёрнуть в любой момент. И я пойду. Сделаю всё, что он прикажет. И буду благодарна, если боль хоть ненадолго отпустит. Он на пике силы, мистер Дамблдор. И эта Метка — не просто знак. Это… связь. Он чувствует нас. Всех. А мы чувствуем его. Его ярость. Его наслаждение. Его голод.       Она резко опустила рукав, будто могла спрятать этим жестом саму суть проклятия.       Альбус смотрел на неё долго. Не как профессор на ученицу. И даже не как полководец на солдата. Он смотрел как человек, видевший слишком много сломанных судеб, — и не желавший увидеть ещё одну. — Ты не обязана нести это в одиночку, — сказал он наконец. — И ты не обязана быть сильной здесь.       Она подняла на него взгляд — и лёд треснул. В глазах бушевала буря: стыд, страх, ярость, отчаяние. — Ночью… — голос сорвался, стал хриплым. — Я видела смерть Бенджамина Фенвика. Я была там. Смотрела.       Слова повисли в воздухе, тяжёлые, неотвратимые.       Дамблдор медленно опустился на валун, поросший серым лишайником. Он не отвёл взгляда. Молчание длилось долго. Ветер выл в ущелье, будто оплакивая то, чего они сами не могли оплакать. — Мне жаль, — прошептала она. — За то, что смотрела. За то, что не остановила это. — Нет, — ответил он твёрдо, без тени сомнения. — Этого делать не нужно.       Он посмотрел на неё внимательно, почти строго. — Если вина и есть, то она — моя. И тех, кто позволил этой войне пожирать молодых. Ты выжила. Это не преступление.       Он сделал паузу. — Это мужество.       Она резко выпрямилась, словно возвращая броню. — Я доложу всё, что видела. Нас было семеро. Я, Регулус Блэк и Нотт. Остальных не знаю. Маски. Искажённые голоса. Колдовали трое. Четверо… — пауза, — …наблюдали.       Он слушал, не перебивая, запоминая каждое слово. — Мы не знаем друг друга, — добавила она. — Так он нас контролирует. — Разумеется, — тихо кивнул Альбус. — Страх лучше всего работает в темноте.       Она сделала шаг назад. — На этом всё. Мне пора.       В следующую секунду воздух хлопнул, и она исчезла.       На холме остался лишь ветер, примятая трава — и седой человек, долго смотрящий в пустоту, где только что стояла девушка, унося с собой слишком много боли для одного сердца. ***       Прошла неделя.       Она сидела в своём кабинете, пытаясь сосредоточиться на старом, потёртом гримуаре, когда это началось. Сначала — глухой, пульсирующий жар глубоко под кожей левого предплечья, будто туда положили раскалённый уголь. Затем — резкая, леденящая боль, пронзившая плоть и разум одновременно, как электрический разряд, идущий прямо от самого сердца тьмы.       Метка горела.       Мыслей не было. Страха — тоже. Был лишь рефлекс.       Тело среагировало раньше сознания — послушно, безропотно, как у собаки Павлова на звонок.       Она вскочила, резко оттолкнув стул; книга с глухим стуком упала на пол. Движения были резкими, автоматическими, выученными до мышечной памяти. Из потайного кармана платья она выхватила чёрную, безликую маску и надела её одним отточенным жестом, скрывая всё, кроме холодной, собранной решимости в глазах. Затем — тяжёлая, стёганая мантия, капюшон, привычный вес ткани на плечах.       Она даже не пыталась подумать о пункте назначения. В этом больше не было нужды.       Знание — липкое, чужое, навязанное — уже было внутри. Оно пришло вместе с болью и тянуло за собой, как крюк.       Мир взорвался, сжался и распался.       Трансгрессия под зовом Метки не была путешествием. Это была казнь — резкий, болезненный разрыв с реальностью, словно её вырвали из собственного тела и бросили обратно.       Она материализовалась с глухим ударом сапог о мёрзлую землю. Колени едва заметно подогнулись, но она устояла. Ночной воздух был холодным и влажным, пах хвоей, гниющими листьями и… страхом. Настоящим, животным, пропитавшим пространство.       Огромная, безликая поляна терялась в глухом лесу. Полная луна на мгновение вынырнула из-за рваных облаков, серебряным светом выхватывая моросящий дождь и ломая тени в кривые, неестественные формы.       Вокруг, словно тёмные грибы после дождя, начали появляться фигуры. Одна. Вторая. Пятая. Десятая.       Одинаковые маски. Одинаковые мантии. Ни лиц, ни имён. Безликая армия.       Они не смотрели друг на друга. Не кивали, не приветствовали. Просто вставали на свои места, молчаливые и неподвижные, образуя широкий, зловещий круг.       А в самом его центре — в эпицентре тишины, ужаса и притяжения — стоял Он.       Волан-де-Морт.       Высокая, худая фигура в просторных чёрных одеждах. Но дело было не в росте и не в мантиях. Его присутствие заполняло собой всё пространство поляны, давило на разум, вытесняло воздух из лёгких. Бледное, змеиное лицо было обращено к небу, а тонкие, бескровные пальцы с длинными ногтями неторопливо перебирали палочку — почти рассеянно.       Он ничего не делал.       Он просто был.       И этого было достаточно, чтобы по спине Виктории побежали ледяные мурашки, а дыхание под маской стало поверхностным и частым. Здесь, в этом круге, под Его невидимым, всепроникающим взглядом, она снова переставала быть наследницей древнего рода, переставала быть шпионом Дамблдора.       Здесь она была всего лишь винтиком.       И машина снова собиралась заработать.       Сердце бешено колотилось под мантией, отдаваясь в ушах глухими ударами. Разум — отточенный годами окклюменции — метнулся вперёд осторожным щупом, скользя по поверхностным мыслям окружающих. Страх. Злорадство. Слепое, почти экстатическое рвение.       Она намеренно обходила стороной ледяную, абсолютную пустоту в центре круга. Его сознание. Приближаться туда было равносильно самоубийству.       Северуса она не почувствовала — либо его здесь не было, либо его ментальные щиты были безупречны.       Эвана — узнала сразу: знакомый, хищный, возбуждённый узор мыслей, как запах крови в воде.       И Регулуса — по сжатому, холодному узлу ужаса и решимости, который она уже научилась узнавать безошибочно.       Он стоял в стороне, отдельным островком в море чёрных мантий.       Она медленно, плавно двинулась к нему, будто дрейфуя по течению. Походка, очертания фигуры под тканью — всё выдавало женщину. Рядом с ним могла быть только Беллатриса… или она.       Регулус повернул голову. Их взгляды встретились через узкие прорези масок.             Голубые глаза. Холодные. Ясные. Не безумные.       Он понял.       Не говоря ни слова, он сместился и встал плечом к её плечу — жест был едва заметным, но значил всё. Крошечный, хрупкий союз в сердце кошмара.       И в этот момент Волан-де-Морт поднял руку. Тишина рухнула мгновенно — как гильотина. Его голос, высокий, холодный, шипящий, разрезал ночной воздух, не нуждаясь в громкости. Он звучал прямо в сознании, минуя слух, минуя защиту, оставляя после себя пустоту и дрожь. — Нотт. — Долохов. — Рудольфус.       Он произносил имена не повышая голоса, почти буднично. Но каждый слог ложился на поляну тяжёлым камнем.       Названные вышли вперёд и замерли в почтительном поклоне, не поднимая глаз. — Сегодня, — продолжил Он, — мы напомним им, кому принадлежит ночь.       Его тон был холоден, лишён всякого пафоса, и от этого слова звучали ещё страшнее. — Мы войдём в их освещённые улицы. В места, которые они называют безопасными. В дома, где они уверены, что их защитят стены, законы и имена.       Тонкие пальцы чуть сжались на палочке. — Я хочу, чтобы они поняли: запретных мест для нас не существует. Их порядок — ложь. Их спокойствие — хрупкая оболочка, которую можно разорвать одним дыханием.       Он медленно обвёл взглядом круг масок. — Пусть страх поселится с ними. Пусть он ложится рядом ночью и просыпается первым утром. Пусть сама мысль о сопротивлении кажется им дерзостью… и глупостью.       Короткая пауза. — Трансгрессируйте.       Приказ не прозвучал — он упал.       И тут же растворился в десятках резких хлопков. Виктория, не ослабляя ментальной маскировки, схватила руку Регулуса.       Держись рядом, — умолял её взгляд.       Его пальцы крепко сжали её ладонь в ответ.       Ад встретил их мгновенно.       Улица, ещё недавно полная света, витрин и вечернего шума, превратилась в поле боя. Заклятия рвали воздух. Витрины взрывались ослепительными вспышками, каменная кладка трескалась и осыпалась, в нос бил запах озона, гари и свежей крови.       Около двадцати Пожирателей Смерти обрушили хаос на ничего не подозревавший район.       Виктория и Регулус прижались спинами друг к другу, образовав крошечный островок среди бойни. Она не атаковала.       Её щиты поднимались один за другим, отражая красные и зелёные вспышки. — Протего! — Фините Инкантатем!       Она обезоруживала, оглушала, сбивала с ног мракоборцев, которые начали появляться с яростным, отчаянным криком. Регулус действовал рядом — быстро, холодно, без лишних движений. Он не убивал, но его контратаки были точными и беспощадными.       Сквозь дым и вспышки Виктория увидела эпицентр бури.       Лили Эванс и Джеймс Поттер двигались в идеальной, смертельной гармонии — как два крыла одной птицы. Рядом с ними — Аластор Грюм, яростный, неистовый, несгибаемый.       Они сражались с Волан-де-Мортом.       И — о, Боги — они держались.       Заклятия сталкивались в воздухе, рождая грозовые разряды. Земля дрожала. Сердце Виктории сжалось от леденящего ужаса за них.       Она не могла помочь им напрямую.       Но могла сделать другое.       Её взгляд скользнул по периметру. Мракоборцы — храбрые, но подавленные числом — падали один за другим. Палочка Виктории сменила цель. — Ступефай! — Петрификус Тоталус!       Чары срывались одно за другим, накрывая раненых и падающих авроров. Пусть они будут обездвижены. Пусть выглядят мёртвыми. Это было лучше, чем отдать их на растерзание Долохову… или кому похуже.       И вдруг чьи-то костлявые пальцы вцепились ей в плечо.       Голос Нотта прорезал хаос прямо у её уха — визгливый, пропитанный злобным восторгом: — УБИВАЙ ИХ, глупая девчонка! Хватит прятаться за щиты! — АВАДА КЕДАВРА!       На мгновение разум Виктории отключился.       Рука с палочкой взметнулась сама собой. Из горла сорвалось шипящее заклинание. Ослепительно-зелёная вспышка вырвалась вперёд.       Инстинкт направил её туда, где было ярче всего — туда, где Аластор Грюм только что парировал удар.       Луч прорезал дым, едва не задев его плечо. Грюм с нечеловеческой ловкостью ушёл в сторону, и проклятие врезалось в стену, оставив чёрный, обугленный след.       Холодный ужас обрушился на неё с головы до ног. Она едва не убила своего.       Сердце бешено колотилось, кровь шумела в ушах. Нотт, довольный тем, что она, как ему казалось, «вошла во вкус», отвернулся…       Волан-де-Морт, наблюдавший за тем, как его метка пылает в небе, а мракоборцы отчаянно дерутся, издал леденящий душу, неистовый смех — звук разбивающегося стекла и ломающихся костей. Затем, с презрительным взмахом палочки, он растворился в воздухе, оставив своих приспешников разбираться с последствиями.       Но битва не стихла. Ярость и страх продолжили править бал. От двадцати Пожирателей осталось лишь горстка: некоторые лежали мёртвыми, иные сбежали через трансгрессию. Виктория окинула взглядом поле. Она, Регулус, Эван... и кто-то четвёртый, чьё присутствие она чувствовала лишь смутно. Северус, — подумала она. Только он мог так безупречно скрыть свой разум даже в этом хаосе.       Перед ней возникли Сириус Блэк и Римус Люпин. Они стали сильнее с тех пор, как она видела их в последний раз, яростнее, но для её холодной, отточенной в высшем обществе и на тёмных переулках магии — недостаточно. Она парировала, уворачивалась и за пару движений разоружила обоих, отбросив их в сторону.       Остальные мракоборцы были для неё не более чем препятствиями.        Голос, низкий и полный холодной ярости, прозвучал негромко, но чётко: «Сектумсемпра!»       Заклятие, тёмное, шипящее, пронеслось через дым, целясь не в неё, а в Джеймса Поттера, который поднимался на ноги после очередного удара. Виктория застыла в ужасе. Заклятие достигло цели. Джеймс рухнул на землю, обливаясь кровью из многочисленных глубоких порезов, и не двинулся больше.       Впервые в жизни она видела это заклятие. И почувствовала — всем своим естеством, каждой клеткой, помрачневшей от тёмных искусств, — его природу. Оно было создано не для защиты, не для обезоруживания. Оно было создано, чтобы убивать с особой жестокостью…       Шок сменился леденящей яростью. Но времени не было. Пока Северус скрывался в дыму, а мракоборцы, увидев падение Джеймса, впали в ярость, она действовала на автомате. Её палочка взметнулась, обрушиваясь на Грюма и ещё нескольких ближайших Авроров, отправляя их в небытие. Потом она крикнула сквозь шум, не называя имён, но её мысленный приказ, пронзительный и неоспоримый, ударил по знакомому сознанию: «Забирай их. ВСЕХ. СЕЙЧАС ЖЕ!»       Эван, где-то рядом, получил этот беззвучный приказ. Он понял. Понял, что это она, понял отчаяние в её «голосе». Мгновение — и он, схватив за руки Регулуса, Северуса (которого вычислил так же), исчез в вихре трансгрессии, бросив поле боя.       Виктория осталась одна против трёх оставшихся мракоборцев. Она свела их с ума серией щитов, оглушений и сбивающих с ног заклятий, пока и они не рухнули на мостовую.       Тишина, внезапно наступившая после грохота, была оглушительной. Дым медленно рассеивался. Она повернулась к тому месту, где упал Джеймс.       Лили и Сириус сидели над ним, а Римус стоял на страже, его палочка была готова ко всему. Лицо Лили было залито слезами и забрызгано кровью — его кровью. Её руки тряслись, пытаясь остановить фонтанирующие раны.       Виктория сделала шаг вперёд. И тут же острая боль упёрлась ей в горло. Это была палочка Римуса. Его глаза горели золотым огнём боли и ненависти. — Ни шагу дальше, ублюдок, — прохрипел он.       Она не отступила. Вместо этого медленно, не сводя с него глаз, подняла свободную руку к своему лицу. Схватила край маски. И сняла её…       Воздух, казалось, застыл. Пыль осела. Сириус остолбенел, его глаза расширились в чистом, немом шоке. Римус невольно опустил палочку на дюйм. Даже сквозь слёзы Лили узнала эти черты, эти пронзительные голубые глаза, смотревшие на неё… — Позволь мне подойти к нему, — тихо, но очень чётко сказала Виктория. Её голос, без призвука магии или притворства, звучал хрипло от дыма и усталости.       Сириус пришёл в себя первым. Он резко встал, заслонив собой Джеймса и Лили. — Ни за что! Ты… ты…!— его голос дрожал от ярости и непонимания.       Римус снова нацелил на неё палочку. —  СИРИУС! — крикнула Лили. Её крик был полон такой отчаянной силы, что оба мужчины вздрогнули. Она посмотрела на Викторию, и в её зелёных глазах, полных слёз, читалась мучительное признание, страх и крошечная, безумная искра надежды. — Впустите её. Сейчас…       Сириус хотел возразить, но Лили схватила его за рукав. — Прошу…       С недовольным рычанием Сириус отступил, не спуская с Виктории взгляда полного ненависти. Римус опустил палочку, но не убрал.       Виктория не стала терять ни секунды. Она подошла и опустилась на корточки рядом с Джеймсом. Он был бледен как смерть, его магловская одежда была изорвана в клочья, а под ней зияли глубокие, рваные раны, будто его искромсали невидимыми лезвиями. Кровь сочилась, пульсируя в такт едва уловимому сердцебиению.       Она глубоко вздохнула, отбросив всё — страх, усталость, воспоминания о битве. Она сосредоточилась только на этом теле, на этой жизни, утекающей сквозь пальцы. Её палочка, тонкая и изящная, зависла над ранами на его груди.       Её губы лишь шептали что-то на почти забытом старославянском — язык её предков, язык древней, глубокой магии исцеления. Кончик палочки засветился тёплым, золотистым светом. Она водила им над ранами медленными, плавными, почти ласковыми движениями. Плоть под её палочкой начинала сжиматься, стягиваться, кровавые потоки иссякали.        Сириус и Римус наблюдали, заворожённые и настороженные. А Лили просто смотрела, не мигая, сжимая безжизненную руку Джеймса в своих.        Виктория работала в полной тишине, нарушаемой лишь её собственным тяжёлым дыханием и далёким воем сирен, приближающихся мракоборцев. Она спасала жизнь человека, которого её «союзники» пытались убить. И в этот момент, под взглядами врагов, ставших вдруг беспомощными свидетелями, граница между «своими» и «чужими» окончательно стёрлась, оставив после себя лишь хрупкую, окровавленную человечность.       Джеймс начал дышать ровно и глубоко, его грудь плавно поднималась и опускалась под руками Юсуповой. Цвет жизни медленно возвращался в его щёки, хотя сознание ещё не пробудилось от шока и потери крови. Критическая опасность миновала.       Лили, увидев это, не выдержала. Вся её собранность, всё напряжение последних минут рухнули. Она с тихим стоном обрушилась на его грудь, её тело сотрясали беззвучные, но отчаянные рыдания — смесь облегчения, страха и накопленного ужаса. Римус отвернулся, быстро вытирая тыльной стороной ладони предательскую влагу с глаз, его плечи напряглись от сдерживаемых эмоций.       А Сириус… Сириус не смотрел на друга. Его взгляд, горящий дикой смесью ярости, непонимания, благодарности и смертельной обиды, был прикован к Виктории. Она медленно поднялась на ноги, её собственные колени подрагивали от истощения после битвы и сложного исцеления.       Он шагнул к ней, закрывая расстояние одним резким движением. Его сильные руки грубо впились ей в плечи, заставляя вздрогнуть. — Ты… — его голос сорвался на хриплый шёпот, полный такой ненависти и боли, что стало страшно. Его серые глаза встретились с ее голубыми… он провел тыльной стороной руки по ее щеке… по ее огненным волосам, которые причиняли ему боль,— Ты, чёртова… Ты с ними? Скажи мне…— Он тряхнул её, не в силах выразить нахлынувший хаос чувств.       В её усталых голубых глазах не было страха, только бесконечная, леденящая печаль и решимость. Она знала, что этот момент, эта вспышка признания, может погубить всё. Всю её миссию. Регулуса. Возможность помочь в будущем.       У неё не было выбора.       Пока Сириус кричал, пока Римус оборачивался на звук его голоса, пока Лили поднимала заплаканное лицо, — рука Виктории с палочкой молниеносно взметнулась не для атаки, а для последней, отчаянной защиты. — Обливейт! — её голос прозвучал тихо, но с непоколебимой силой.       Тонкая золотистая струйка света брызнула из её палочки, разбившись на три части и устремившись ко лбам Сириуса, Римуса и Лили. Их глаза на миг остекленели. Ярость Сириуса сменилась пустотой. Слёзы Лили остановились на полпуди. Бдительность Римуса угасла. — Ты, Лили Эванс, исцелила Джеймса Поттера, — чётко, вкладывая в каждое слово силу внушения, произнесла Виктория, её голос звучал как отдалённый колокол в их спутанном сознании. —  Ты спасла его. Никто другой. Вы не видели меня сегодня здесь.       Пока они стояли, оглушённые, с пустым взглядом, Виктория не теряла ни секунды. Вдалеке уже слышались голоса и шаги — подкрепление мракоборцев, медики. Времени не было.       С последним взглядом на бледное лицо Джеймса, Виктория резко повернулась на месте. Воздух с резким, одиноким хлопком разорвался, поглотив её.       Она исчезла, оставив после себя лишь разрушенную улицу, запах дыма, крови и магии, и четырёх живых, но ничего не помнящих о её истинном поступке людей. Её жертва осталась тайной. Её милосердие было стёрто. И только холодная, одинокая тяжесть правды осталась с ней, как ещё одно невидимое клеймо, выжженное рядом с Тёмной Меткой.