Часть 46. Прозрение Эвана. «Просьба» Темного Лорда.

      Виктория материализовалась в прихожей с резким хлопком. Она сняла маску, скомкала её в дрожащих пальцах вместе с окровавленной мантией и швырнула в темный угол. Под тканью её обычное платье было в пыли, в пятнах чужой крови и сажи, а на лице — мертвенная бледность и глубокая, нечеловеческая усталость.       Она прошла в гостиную, её шаги были неслышными на толстом ковре.       Трое мужчин уже были там…       Северус Снейп стоял у огромного окна, затянутого тяжёлой портьерой, спиной к комнате. Регулус Блэк сидел в том же кресле у камина, где его усадила Виктория неделю назад. Эван Розье раскинулся на диване, одна рука была брошена на спинку, а другая — закрывала лицо.        Виктория зашла в комнату, и все посмотрели на неё.       Северус медленно обернулся от окна. Его чёрные, невыразительные глаза скользнули по её виду, по пятнам на платье, по тени в её взгляде, и ничего не выдали.        Регулус поднял голову. Его глаза встретились с её взглядом. Но он тут же опустил взгляд, снова уставившись в свои руки.       Эван медленно убрал руку с лица. Его взгляд, обычно насмешливый и оценивающий, теперь был пристальным, почти хищным.  — Где четвёртый? Вас было четверо, когда вы уходили.       Эван, не меняя позы, ответил: — Оставил на Косой аллее. У порога какого-то магазина. Он был в сознании и способен дойти. Северуса и Регулуса привёл сюда.        Он наконец опустил руку и сел на диване. Виктория медленно подошла и опустилась рядом с ним. Она положила голову ему на плечо, закрыв глаза. Эван, после секундной паузы, обнял её за плечи. — Эффи, — позвала Виктория, не открывая глаз. Воздух слегка дрогнул, и у её ног появилась домовиха. — Госпожа звала? — Приготовь ужин. На четверых. — Сейчас же, госпожа. — Мне пора, — тут же, ровным голосом заявил Северус, не сдвигаясь с места у окна. — У меня дела.       Виктория открыла глаза. Она медленно подняла голову с плеча Эвана и повернулась к Снейпу.  От неё вдруг повеяло не усталостью, а чем-то иным — холодной… силой. — Ты останешься, — Это не было просьбой. Это был приказ хозяйки дома. — Ужин подадут. А после у меня к тебе будет разговор. Личный.       Она тогда всё ещё сидела, но казалось, будто она выросла, заполнив собой пространство комнаты. Воздух вокруг неё стал гуще, тяжелее, будто заряженным статическим электричеством перед грозой.        Но Снейп не был тем, кого можно запугать демонстрацией силы. Его чёрные глаза сузились, но в них не было страха. Было лишь презрение и глубокая настороженность. — Я сказал, мне надо идти, — повторил он, и в его голосе зазвучала сталь. — Твои домашние посиделки меня не интересуют, Юсупова. — Ужин, — повторила Виктория, и её голос стал тише, но от этого только опаснее, — состоится. И разговор — тоже. Ты будешь здесь. — Она сделала крошечную паузу. — Это не предложение.       В этот момент Эван посмотрел на Снейпа. Его молчаливый взгляд за её спиной превращал её слова из приказа в ультиматум. Двое против одного в стенах этого дома.       Регулус всё это время молча наблюдал. Он не двигался в своём кресле, но его глаза внимательно скользили от Виктории к Северусу, к Эвану и обратно. Он был учеником в этой игре, но учился быстро. Он видел, как тонко сместились балансы сил.  — Ужинать я не буду, — отрезал Северус, его голос был сухим, как осенний лист. — Но поговорить… останусь. На минуту. — В таком случае, приглашаю в мой кабинет, — сказала Виктория, поднимаясь с дивана. Её усталость, казалось, отступила перед холодным огнём гнева.       Но тут вмешался Эван. Он не двигался с места за её спиной, но его голос прозвучал насмешливо и настойчиво: — Интересно, что за разговор такой секретный, что даже мы с Блэком не можем его услышать? Или у вас, с Северусом, уже свои тайны от нас?       Виктория нахмурилась, почувствовав, как контроль над ситуацией ускользает. А Северус… Северус почти что внутренне усмехнулся. Ему не хотелось играть по её правилам в уединении её кабинета. Пусть всё будет при свидетелях.        Виктория посмотрела в глаза Эвану — в них читалась… ревность… ? Потом её взгляд перешёл на Регулуса, который наблюдал, затаив дыхание. Она вздохнула, звук вышел резким, почти шипящим. — Хорошо, поговорим здесь. При всех. — Она повернулась к Северусу, и её голубые глаза, обычно такие холодные, теперь пылали. — Что за проклятие ты направил на Джеймса Поттера?       Воздух в комнате, казалось, вымерз. Эван на мгновение потерял дар речи, его интерес сменился полным непониманием. При чём тут Поттер?! Регулус замер, его глаза метнулись от Виктории к Снейпу и обратно, пытаясь понять подтекст, который ускользал от него.       Северус не дрогнул. Его лицо оставалось каменной маской, но в глубине чёрных глаз вспыхнула холодная, личная ненависть. — Джеймс Поттер — враг, — произнёс он ровно, отчеканивая каждое слово. — А врагов надо настигать. Эффективно. — Это была не просто атака, — прошипела Виктория, сделав шаг вперёд. От неё исходила такая концентрация ярости, что даже Эван невольно отступил на полшага. — Это была очень тёмная магия. Таких заклятий я не знаю. — Она впилась в него взглядом. — Ты сам его создал?       Северус медленно, почти демонстративно, кивнул. Одним движением головы. Гордым. Вызывающим.       Регулус и Эван уставились на него с немым изумлением. Что с Поттером сделало заклятие Снейпа… раз Виктория в таком состоянии… — Попал? — спросил Северус, и в его голосе впервые прозвучала едва уловимая нота чего-то кроме презрения. Любопытства? Желания узнать эффективность своего творения? — Ты и сам видел, что попал, — бросила она ему в лицо.       И тут, наконец, Регулус спросил: — Что это… что это было за заклятие?       Виктория не отвела взгляда от Северуса: — Когда вы ушли, я одна осталась добивать нескольких мракоборцев. Я с ними справилась. — Она сделала паузу, собираясь с мыслями. — И перед тем как уйти… увидела их. Эванс и твоего старшего брата… Они сидели над Поттером. Он был… весь в крови. Его магловская одежда была изорвана в клочья. Из него сочилось… Это были не простые раны. Это были десятки глубоких, рваных порезов, будто его искромсали невидимыми лезвиями… Это была бы долгая и мучительная смерть. Эванс пыталась залечить раны…       При упоминании имени Лили с каменным лицом Северуса наконец что-то произошло. Не дрожь, не взгляд в сторону. Напротив. Его взгляд, до этого устремлённый в пустоту поверх головы Виктории, пришёл в фокус. Его бледные губы чуть сжались, а в глубине чёрных зрачков вспыхнула невыразимая смесь эмоций — ярость? боль? что-то, напоминающее мучительное любопытство?  — …Не знаю, получилось ли у неё, — закончила Виктория, глядя прямо на него, ловя эту странную реакцию. — Но с такими ранами… он вряд ли мог выжить. — Она выдержала паузу, давая словам достигнуть цели. — Я никогда не встречала, помимо «Авады Кедавры» и «Круциатуса», такого… изощрённо-жестокого заклятия. Его можно приравнять к Непростительным. Оно создано не для победы. Оно создано, чтобы заставлять страдать. — Северус, — голос Виктории понизился, став почти что опасным шёпотом. — Ты ведь знаешь, что Тёмный Лорд ценит чистокровных волшебников. Каким Джеймс Поттер и является. Его приказы в первую очередь — по маглорождённым. По таким, как Лили Эванс.       При её имени он вздрогнул. Едва заметно, почти рефлекторно, но Виктория это уловила. Она продолжила, не давая ему опомниться: — И только потом — по такой «дорогой крови», как Джеймс Поттер. Ты ударил не по тому врагу, которого требовалось убрать в первую очередь. Ты ударил по тому, кого ненавидишь лично.       Северус нахмурился, его каменное лицо исказила гримаса раздражения и ярости. — Я использовал заклятие в первый раз. И буду использовать. Мне глубоко всё равно на ком. Главное — это враг. И заклятие… эффективно. — Последнее слово он произнёс с мрачным удовлетворением. — Эффективно? Возможно. Но и неосторожно. Заклятие услышали многие мракоборцы. И, конечно же, попытаются его повторить, разобрать на составляющие. Если ты и насылал его, надо было сделать это не крича! Невербально! Ты подарил им образец. Благодаря тебя у Авроров сейчас может появиться новое, ужасное оружие! И они будут знать, что это оружие исходит от нас. От Пожирателей. Они будут искать способы защиты. Или, что хуже, копировать!       Она выдержала паузу, давая ему осознать стратегический провал. — Есть ли контрзаклятие? Чтобы спасти своих же людей, если они попадут под него?        Северус нахмурился. Впервые за весь разговор его непроницаемая маска дала трещину не из-за личной ненависти, а из-за холодного расчёта. Он смотрел в её синие глаза, ища в них не осуждение, а ту же самую прагматичную жестокость, которая двигала им самим. Он видел, что она не осуждает жестокость заклятия — она осуждает его небрежность и отсутствие дальновидности. Она думала как стратег, а не как моралист.       Долгие секунды он молчал, его чёрные глаза, казалось, просчитывали варианты, последствия, оценивали её. Воздух трещал от напряжения. Эван замер, понимая, что Виктория загнала Снейпа в логический угол, из которого не было выхода.        Наконец, губы Северуса дрогнули. — Контрзаклятия… нет, — признался он, и в его голосе впервые прозвучала не гордость, а что-то вроде досады на собственную недальновидность. — Оно… не для того создавалось, чтобы от него спасались. — Значит, ты создал не только оружие, но и проблему для всех нас, — тихо, но чётко резюмировала Виктория. — Ты поделился своей личной местью со всем миром. И теперь мы все будем расплачиваться, если кто-то из наших попадёт под лезвия твоего «шедевра». Подумай об этом в следующий раз, Снейп. Прежде чем кричать название своего нового проклятия на всю улицу, где уйму мракоборцев…       Она отступила на шаг, снимая с него давление своего взгляда. Разговор был окончен. Она добилась своего — показала ему его ошибку, поставила на место перед свидетелями и получила важную информацию. Но в её душе не было торжества. Была только горечь от понимания, что в этой войне даже самые отвратительные открытия приходится принимать как данность, а единственное, что можно требовать от «союзников-монстров», — это элементарная осторожность.        Он молчал ещё несколько секунд, его лицо было скрыто тенью от камина. Потом, почти неразборчиво, пробормотал: — Я… поработаю над контрзаклятием. Найду его.       Виктория кивнула, не выражая ни одобрения, ни веры. Она не стала говорить, что уже смогла исцелить Джеймса. Что это стоило ей невероятных усилий и глубины знаний, до которой не дотянулся бы ни один целитель из Мунго. Пусть Снейп думает, что его творение неотвратимо. Это удержит его от ещё большей жестокости… или, по крайней мере, заставит быть осторожнее. — «Копаться» можешь в моей библиотеке, — сказала она деловым тоном. — Там есть трактаты по некро- и гематомаггии, которые ты вряд ли где-то еще найдёшь. — Она повернулась к тумбочке, открыла потайной ящик и достала небольшой, тёплый на ощупь камень с вырезанными рунами. — Артефакт для прочтения. Переводит старославянский и кириллицу напрямую в понимание. Не порть.       Она бросила камень ему в руки. Северус поймал его, на мгновение задержав на нём взгляд, полный непрочитаемых мыслей. — Благодарю, — сухо сказал он и, не прощаясь, резко развернулся и вышел из гостиной, его чёрный плащ взметнулся за ним.       В комнате снова остались трое. Регулус медленно подошёл к Виктории, его лицо было серьёзным. — Как звучит это проклятие? — тихо спросил он. — «Сектумсемпра».       Она не стала спрашивать. Она мягко, но настойчиво вошла в его мысли, стараясь не нарушить их поток, а лишь услышать первую, самую искреннюю реакцию. И услышала: «Никогда не буду его использовать. Никогда.» Чистый, ясный отказ, идущий от самой глубины его существа, ещё не осквернённого до конца.       Она вышла из его разума и чуть заметно улыбнулась. В этот момент вернулась Эффи, кланяясь. — Ужин подан, госпожа. В синей столовой.       Эван, до этого хранивший гробовое молчание, наконец заговорил. Он не смотрел на Викторию, а уставился в огонь. — И вправду ли… он был в таком ужасном состоянии? Поттер?       Виктория вздохнула, и в её голосе прозвучала неподдельная усталость от всего ужаса, который она сегодня видела. — Уж лучше «Аваду», Эван. Честное слово. Чем то, что сделал Северус. Это… это как быть заживо разорванным на куски невидимыми ножами… Если Фенвика убили быстро, также разрезав его на куски за считанные секунды, то Поттер умирал медленно и мучительно… и что интересно, обычных исцеляющих заклятий, которым мы все обучены, недостаточно.        Эван молча кивнул, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то…       Они пошли ужинать. Еда была превосходной, но никто не находил ей вкуса. Виктория сидела, отстранённо ковыряя еду вилкой. Она понимала. Она не сможет спасти каждую цель Северуса от его собственного проклятия. Она не может быть вездесущим «ангелом-хранителем» на поле боя, залитом кровью по её же вине. Но она может сделать немногое.       «Хотя бы буду держать на поле боя рядом с собой Эвана и Регулуса», — подумала она, переводя взгляд с одного на другого. Месяц спустя.        Ночью, в тайне, она отправила письмо Дамблдору. Не лично, а через цепочку призраков и забытых порталов. В нём — сложное, многоступенчатое контрзаклятие от «Сектумсемпры», добытое ею. «Распространите среди своих. Пусть учат», — было её единственное пояснение.        Днём она тренировала Регулуса. В пустующих залах и на заколдованной лужайке позади поместья. Она учила его не силе заклинаний — он и так был лучшим на своём потоке — а хитрости, главное окклюменции, искусству считывать поле боя, экономить силы. Она готовила его не к экзаменам, а к выживанию. Иногда она ловила на себе его взгляд — уже не такой потерянный, более сосредоточенный, с искрой того самого холодного ума, который она в нём увидела впервые в поезде Экспресс-Хогвартс. Это была её маленькая, тихая победа в море поражений.       Но были и другие «уроки». Нотт взял её под своё крыло. На его извращённом жаргоне это называлось «ввести в дело». И однажды, в грязном переулке на окраине Бирмингема, всё свелось к простому, чудовищному приказу: «Вон того. Магла. Покажи, на что способна.»       Она сделала это. Быстро, тихо, с помощью короткого, удушающего жеста и щелчка магии, сломавшей что-то хрупкое внутри. Магл — пожилой мужчина в потрёпанном пальто — просто сложился и упал, как пустой мешок. Ни крика, ни вспышки. Абсолютная тишина.       Позже, уже в ванной, она отмывала руки. Отмывала долго, до красноты, хотя крови на них не было. Её тошнило. В горле стоял ком ледяного ужаса и самоотвращения. Она смотрела на своё отражение в тёмном окне — лицо наследницы древнего рода, безупречное, холодное, красивое. И чувствовала, как под этой кожей что-то необратимо умерло. Но на людях, перед Ноттом, перед Эваном, даже перед Регулусом, она держала лицо. Лёгкая усталость, деловой вид, ни тени сомнения. Её маска срослась с кожей.       Нотт, довольный, считал её своей звездной ученицей. Он даже, в каком-то своём извращённом представлении о светской жизни, сблизил её со своей молодой женой — напуганной девушкой с глазами как у газели на охоте, у нее были черные кудрявые волосы и  светлая кожа, ниже Виктории на пару дюймов, и очень уж добрая и доверчивая… Виктория пила с ней чай, обсуждала светскую хронику из «Пророка», чувствуя, как тонет. Как лёд под её ногами становится всё тоньше, а вода — всё гуще, темнее, состоящей из лжи, крови и притворного дружелюбия убийц. Она также поймала себя на мысли, что давно не писала Нарциссе Малфой…       По ночам ей казалось, что она не просто играет роль. Она погрязла. По уши. И с каждым днём, с каждым «уроком» Нотта, с каждым убитым маглом или запуганным волшебником, тихая, светящаяся нить, что связывала её с миром живых, становилась тоньше и тусклее. Она продолжала двигаться, планировать, действовать — по инерции, по долгу, по остаткам той яростной надежды, что когда-нибудь это закончится. Но внутри нарастало леденящее ощущение, что даже если война закончится, для неё самой не останется места ни в одном из миров. Она навсегда останется здесь… в этой грязи… которую теперь носила в своей душе…       Эван же становился всё более угрюмым и замкнутым. Его обычно насмешливая энергия куда-то испарилась, оставив после себя лишь острый, нервный остов. Он таял на глазах, его скулы выступали всё резче, а тени под глазами — всё темнее. Он ел так же мало, как и она — механически, без аппетита, словно пища была пеплом. И всё чаще он не возвращался ночевать в её поместье.       В их общий, заговорённый дневник приходили короткие, безличные записи: «В Розье. Дела. Встретимся позже» или просто «Занят. Не жди.»       Виктория чувствовала, как он отдаляется, уходит в какую-то свою собственную, мрачную воронку. Это была не просто усталость. Это было изменение. Он становился ещё более закрытым, неприступным, и это пугало её больше, чем его прежняя язвительность. Когда она, пряча тревогу, спрашивала, что они с Северусом делают на «миссиях» без неё, он лишь отмахивался, натягивая подобие старой улыбки: — Всё как обычно, милая. Не переживай. ---       А тем временем ходили слухи. Джеймс Поттер был жив. Более того, он снова сражался, и не с кем-нибудь, а с самим Волан-де-Мортом! Случилось это меньше чем через месяц после той кровавой ночи на улице. И он снова чудом выжил. Это был уже второй подобный случай.       Виктория чувствовала странную смесь облегчения и леденящего страха. Облегчения — потому что её труд, её риск не пропал даром. Страха — потому что это означало, что Северус знал. Он не мог не знать. Его личная ненависть получила унизительное опровержение. И это делало его только опаснее. Он теперь знал, что его «шедевр» можно пережить. И это заставляло его искать новые, более надёжные способы причинять боль.       На одной из вылазок с Ноттом, в хаотичной стычке на окраине волшебной деревни, Виктория наткнулась на братьев Пруэттов. Гидеон и Фабиан. Они были так же молоды, как Регулус, но сражались с отчаянной, безумной храбростью, которая заставляла сжиматься её сердце. Их движения были синхронными, они прикрывали друг друга, но их было всего двое против четверых.       Виктория, подчиняясь инстинкту, который был сильнее рассудка, вела свою тихую, предательскую войну. Её щиты неожиданно возникали на пути смертоносных заклятий, летящих в братьев. Её «Экспеллиармусы» сбивали палочки из рук Пожирателей в самый критический момент. Когда Гидеон, увлёкшись атакой, подставил спину, из тени метнулся ярко-зелёный луч. Целился в него Эйвери.       У Виктории не было времени на сложные манёвры. Её палочка дрогнула, и из неё вырвалось не заклятие, а грубый, силовой импульс магии. Невидимая сила ударила Гидеона по ногам, заставив его споткнуться и грузно рухнуть на землю. Смертоносный зелёный свет просвистел в сантиметрах над его головой, врезавшись в стену сарая.       Гидеон, поднимаясь, даже не понял, что его только что спасли. Он решил, что споткнулся о камень. Фабиан оттащил его за воротник в укрытие. Виктория же, стараясь дышать ровно, продолжила притворяться, что сражается, отправляя безобидные проклятия в сторону братьев, которые неизменно «промахивались» или отражались их щитами.       Позже, глядя на их удаляющиеся спины, она чувствовала не гордость, а глухую, безысходную усталость. Она могла подставлять ногу здесь, отвлекать удар там. Но она не могла быть везде. И с каждым таким днём пропасть между её действиями и её истинным «я» становилась всё шире, превращаясь в бездну, в которой тонули её надежды, её силы и сама её душа. Она спасала жизни врагов своего врага, убивая невинных по приказу своего «союзника». И где-то в этом аду терялся Эван. А впереди маячил новый учебный год, куда она должна была отправить Регулуса, ставшего для неё одновременно и якорем, и живым упрёком. Мир рушился со всех сторон, и её роль в нём была всё более невыносимой. ---       Тишина в кабинете была густой, звенящей, нарушаемой лишь потрескиванием догорающего полена в камине. Виктория сидела в кресле, поджав под себя ноги, уставившись в раскрытый на столе заговорённый дневник. Страницы были пусты. Эван не писал. Он молчал уже третий день.        Она чувствовала его отсутствие не только физически, но и ментально — там, где раньше присутствовал знакомый, острый, хищный узор его мыслей, теперь была лишь непроницаемая, холодная стена. Он уходил. В какую-то свою тьму, куда она не могла и, быть может, уже не хотела за ним следовать.       И вдруг в тишине раздался голос.  — Виктория.       Она медленно подняла взгляд. На стене, в тяжёлой раме, её дед, Виктор Юсупов, смотрел на неё с портрета. — Как обстоят дела, внучка?       Она долго смотрела на него, словно пытаясь через слои краски найти в нём опору. Потом её губы дрогнули. Она отвела взгляд обратно к пустому дневнику и заговорила. Не громко. Почти шёпотом. Безмолвно, для него одного. — Он силён, дед. Невыразимо силён… Орден Феникса… они храбры. Отчаянны. Но их недостаточно. Они слабы.        Она сделала паузу, сжимая руки в коленях так, что побелели костяшки пальцев. — Я не думаю, что есть что-то, что может его остановить. По-настоящему остановить. Мы лишь… оттягиваем неизбежное. Ценой таких жертв…       Она замолчала, глотая ком в горле. Потом, уже тише, добавила, как будто это было хоть каким-то маленьким утешением: — В Россию пока миссий не было. Кажется, он хочет разобраться сначала с Великобританией. Полностью. Превратить её в пример… Чтобы остальной мир понял, чего стоит ждать.       Виктор на портрете молча слушал, его взгляд не отрывался от сгорбленной фигуры внучки. — А ты, Виктория? — спросил он наконец, и его голос прозвучал мягко.       Она не ответила.        Она так устала быть и щитом, и кинжалом, и шпионом, и убийцей.        Она просто хотела, чтобы кто-то другой, хоть на мгновение, нёс этот груз вместо неё. Но в комнате не было никого, кроме неё, призрака её деда на стене и звенящей, невыносимой тишины из пустого дневника.       Ну всё. Хватит себя жалеть.       Она резко выпрямилась, сбросив с себя оцепенение, словно тяжёлый плащ. Её лицо снова стало маской — холодной, решительной, лишённой сомнений. Сомнения были для слабых. А слабым в этой войне не было места. Она накинула на плечи тёмную, стёганую мантию. Не оглядываясь, вышла из кабинета, её шаги отдавались твёрдым эхом в пустых коридорах поместья.       Выскочив на задний двор, в глухую тень от высоких стен, она резко повернулась на месте. Воздух с резким, оглушающим ХЛОПКОМ, похожим на выстрел, разорвался вокруг неё.        Она трансгрессировала прямо в самое сердце неизвестности — прямо в Розье Мэнор. Туда, куда он уходил. Туда, где он прятался. Туда, где, возможно, и зарождалась та самая чужая тьма, которая забирала его у неё.        Дверь открыл не кто иной, как старый домовой эльф семьи Розье, его большие глаза округлились от ужаса при виде незваной гостьи. Не дожидаясь приглашения, Виктория проскользнула внутрь, её мантия взметнулась за ней, как тёмное крыло. — Проводите меня до гостиной. Сейчас же.       Эльф, заикаясь от страха, поплёлся впереди.       В гостиной, у камина, сидел Люсьен Розье, отец Эвана. При виде Виктории он с удивлением поднялся. — Виктория? Каким ветром? Эвана нет дома, он… — Мне нужен Эван, — перебила она его, даже не глядя на мужчину. Она уже направлялась к лестнице. — Виктория, постой! — Люсьен попытался преградить ей путь, но она остановилась и повернулась к нему. Её взгляд — голубой, острый, полный той древней, безжалостной власти, что была в её крови, — пригвоздил его к месту. В нём не было ни уважения к старшим, ни светских приличий. Была лишь сталь. Люсьен замялся, отступив под этим взглядом, и она, не сказав больше ни слова, взлетела по лестнице. Она знала, где его комната. Постучала. Резко. Три раза. — Эван. Открой. Я знаю, что ты там.       Тишина. Затем глухой, пьяный окрик из-за двери: — Убирайся! Уходи!       Она не стала ждать. Схватилась за ручку. Дверь была заперта и заколдована — сильными, хаотичными чарами, наложенными дрожащей рукой. Она хорошо его натренировала. И этим гордилась. Её собственная магия, знакомая с узорами его силы, встретилась с его защитами. Был короткий, тихий взрыв искр, щёлкок — и замок поддался. Она толкнула дверь.       Запах ударил в нос — резкий, кислый, запах спиртного и пота. Комната была в полумраке, шторы плотно задернуты.       Эван сидел на полу, прислонившись к кровати. В одной руке он сжимал почти пустую бутылку огненного виски, в другой — хрустальный бокал с остатками мутной жидкости. Он был в стельку пьян. Его обычно безупречные светлые волосы были спутаны и жирны, одежда — мятая, на лице — щетина в несколько дней. Но хуже всего были глаза. Пустые, мутные, лишённые всего того огня, насмешки и жизни, которые она так любила. — Я сказал, уходи! — прохрипел он, но в его голосе не было силы, лишь жалкая, пьяная злоба.       Она подошла и опустилась перед ним на колени на пыльный ковёр. Медленно, бережно, взяла его лицо в свои ладони, заставляя его поднять взгляд. Она искала в этих глазах хоть искру прежнего Эвана. Насмешливую улыбку в уголках губ. Дерзкий блеск. Но там была только пустота и боль, такая глубокая, что у неё перехватило дыхание. — Что с тобой, Эван? — прошептала она, и её голос, всегда такой твёрдый, дрогнул.       Он смотрел на неё, и вдруг — о, Боги — по его грязным щекам, прямо сквозь её пальцы, потекли слёзы. Тихо, беззвучно, как у ребёнка…       Сердце Виктории сжалось в ледяном тиске. Она просто притянула его к себе, обняла, прижала его голову к своему плечу. Он не сопротивлялся. Его тело обмякло, и он зарылся лицом в складки её платья, его плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Она гладила его по спутанным волосам, шепча бессвязные успокаивающие слова на русском, языке её детства, языке самых простых и древних утешений.       Она держала его так, пока спазмы не утихли, пока его дыхание не стало чуть ровнее. Потом вытащила из кармана мантии маленький флакон — антипохмельное зелье собственного приготовления, сильное и быстрое. (В последнее время, так как она пристрастилась к алкоголю, чтобы забыть те кошмары, которые творила, старалась держать у себя всегда антипохмельное зелье.) — Пей, — мягко приказала она, поднеся флакон к его губам.       Он послушно сделал глоток, поморщился, и через несколько секунд мутность в его глазах начала рассеиваться, уступая место ясной, невыносимой боли. Он уронил голову ей на плечо, и она снова обняла его. Они сидели так в темноте, среди бутылок. — Как ты…? — снова спросила она, уже тише.       Он долго молчал. Потом его голос, хриплый и надломленный, прозвучал прямо у её уха: — Кажется… вся моя жизнь была ошибкой. Большой, ужасной, кровавой ошибкой. — Он сглотнул. — Виктория… ты не представляешь, что я делал в эти дни. Что он заставлял меня делать. Я… я не думаю, что смогу простить себя… Никогда… Все мои прежние мысли… моя гордость, моя уверенность… всё разбито вдребезги. Осталась только… эта грязь. И этот ужас… — Я понимаю, Эван. Я… я тоже через это сейчас прохожу… Каждый день. — Тебе… — он прочистил горло, — тебе…       Она молча кивнула, и в этом простом движении было больше правды, чем в тысяче слов. Её ледяная маска окончательно растаяла, обнажив усталость, боль и то самое отвращение, которое пожирало его изнутри. — Мне казалось, ты… веришь в это… В чистоту крови. В новый порядок. Ты всегда была такой… уверенной. — Я была уверена в том, что наша магия сильнее, — ответила она, глядя в огонь камина, которого в комнате не было, но который горел в её памяти. — Что мы, древние рода, должны править, потому что несём в себе мудрость веков. Я ненавидела хаос, который принесли маглы в наш мир. Но это… — она махнула рукой, охватывая жестом и комнату, и весь мир за её пределами, — это не порядок, Эван. Это кровавая баня. Это уничтожение не слабых, а просто… других. И не ради величия, а ради чьего-то больного, ненасытного голода. — Он… он не благородный повелитель, — выдохнул Эван, и в его голосе прозвучало горькое прозрение. — Он палач. И мы… мы его подручные. Мы не рыцари нового мира. Мы мясники на бойне. — Именно, — тихо согласилась Виктория. Но в то же время совесть съедала ее, она не могла рассказать ему всей правды… но он хотя бы открылся перед ней, не побоялся, — Убивать маглов, которые даже не знают о нашем существовании… это не доблесть. Это бойня беззащитных. Охотиться на таких, как Пруэтты, на Поттеров… на тех, кто хотя бы может дать отпор… это уже другая игра. Но игра, где правила пишет сумасшедший, а проигрыш — смерть для всех. — Я думал, буду гордиться своей силой. Что меня будут бояться и уважать. А теперь… теперь я боюсь смотреть в зеркало. Я вижу в нём не волшебника… а палача… — И я, — призналась Виктория, и это было, наверное, самым трудным признанием в её жизни. — Каждый раз, когда я накладываю маску… я чувствую, как под ней исчезает Виктория Юсупова. Остаётся только… Пожиратель. Пустая оболочка, которая выполняет приказы. И самое ужасное… ты начинаешь привыкать. Начинаешь находить в этом какой-то извращённый смысл. И это страшнее всего.       Они сидели в тишине, и эта тишина теперь была другой. Тишиной двух людей, нашедших друг в друге родственную душу в кромешной тьме. — Что же нам делать? — почти беззвучно спросил Эван. — Мы не можем сбежать. Он найдёт. Метка… — Мы не можем сбежать, — подтвердила Виктория. — Но мы можем… выживать. Не так, как он хочет. Сохранять в себе хоть что-то человеческое. Хоть крупицу… Мы не рыцари и не герои. Мы выжившие в окопах на стороне зла. Но даже в окопах можно не стрелять в безоружных. Можно «промахиваться». Можно спасать тех, кого ещё не поздно спасти. Это не искупит наши грехи. Но это… не даст нам окончательно превратиться в тех монстров, которых мы видим в зеркале.       Эван посмотрел на неё — Вместе? — просто спросил он. — Вместе. — Эван. Тебе надо заняться окклюменцией. Срочно. Если не сейчас, то как только протрезвеешь окончательно. Он силён в легилименции. Может почувствовать. Твои мысли, твои сомнения… и убить. Не задумываясь.       Эван кивнул, понимая, что она права. Его душевные метания были теперь не просто личной драмой, а смертельной угрозой для них обоих. — Помоги мне, Вика, — попросил он, и в его голосе не было прежней самоуверенности, только тихая, почти детская мольба. — Я… я не справлюсь один…       Она смотрела на него — на этого гордого, жестокого, сломленного человека, которого она полюбила… и не хотела потерять. — Конечно. ---       Поместье Малфоев, полгода спустя.       Смерть Абраксаса Малфоя потрясла основы чистокровного общества. Она была слишком внезапной, слишком… странной. Официальная причина так и не была названа.       Похороны прошли с помпой, достойной короля. Здесь собралась вся чистокровная верхушка Англии, а также высокопоставленные чиновники, уже научившиеся смотреть сквозь пальцы на многие вещи ради собственного выживания. И, конечно, в центре этого мрачного великолепия находился Он — Волан-де-Морт.       Виктория и Эван явились вместе, подчёркнуто солидарной парой. Они выразили свои формальные соболезнования миссис Малфой (матери Люциуса), Нарциссе, бледной как восковой цветок в траурных чёрных одеждах, и новому главе семьи — Люциусу, который держался с ледяным, надменным достоинством, но в его глазах светилась иная, хищная энергия.       Виктория чувствовала в мозгах окружающих, особенно женщин, лёгкое неодобрение: «без помолвки, а уже живут вместе, какая вольность.» Эти поверхностные, светские мысли она пропускала мимо ушей, как назойливый шум. Её волновало другое.       Она поймала взгляд Ориона Блэка и его жены Вальбурги. Блэк был мрачен, как туча перед бурей, его обычно непроницаемое лицо искажала глубоко запавшая складка гнева и… тревоги? Вальбурга держалась прямо, но её пальцы судорожно сжимали траурный веер. Это беспокоило. Старая гвардия будто вымирала. Абраксас… теперь Орион выглядел следующим в очереди. Что-то происходило, о чём Виктория не знала, и эта неизвестность щекотала нервы ледяным страхом.       После церемонии, когда большинство гостей разъехалось, избранных пригласили в длинную, мрачную библиотеку Малфоев. Волан-де-Морт занял место во главе огромного дубового стола. Виктория, Эван, Северус и Регулус сидели рядом. Напротив них расположились Люциус с Нарциссой, трое Лестрейнджей (Рудольфус, Рабастан и Беллатриса, чей взгляд был полон лихорадочного восторга), Долохов, Нотт, Эйвери, Крэбб и Гойл (туповатые и верные), а также Малсибер, сгорбившийся над своим бокалом. Сташего Блэка не было, и это настораживало…       Тишина была почти физической. Волан-де-Морт не спешил. Его тонкие пальцы перебирали ручку палочки. Он обвёл присутствующих безликим красным взглядом. — Сегодня мы хоронили одного столпа нашего мира.        Его взгляд скользнул по Люциусу, по Беллатрисе, по Долохову… и задержался на Эване, Виктории и молодом Регулусе. Виктория почувствовала, как её кровь стынет в жилах. Волан-де-Морт обвёл их холодным взглядом, и на его лице появилось что-то новое… — Для одного важного дела, — прошипел он, — мне требуется… домовик. Верный, послушный…        Он сделал паузу, давая осознать необычность «просьбы». Скорее это даже был приказ. Отдать ему на время домовика. Без разницы из какой он семьи… Все смотрели на него с затаённым, немым удивлением. Зачем Ему, чья мощь, казалось, могла сравниться с силой стихий, понадобился слуга-эльф?       Виктория, вглядываясь в его фигуру, отметила ещё одну жуткую деталь: у него окончательно не осталось волос на голове. Кожа была гладкой, бледной, почти прозрачной, и в сочетании с тонкими чертами лица и красными щелями-глазами он и вправду напоминал не человека, а нечто иное — ожившую, разумную змею в человеческом обличье. Его змея, Нагайна, лежала кольцами у стола, и её холодные, немигающие глаза были прикованы к Люциусу...       И вот, в этой гнетущей тишине, неожиданно для всех — и, пожалуй, больше всего для самой Виктории — раздался тихий, но чёткий голос. — Мой Лорд. Я готов предоставить вам домовика Блэков. Кикимера. — Очень хорошо, юный Блэк, — прошипел Он. — Очень хорошо.       Он встал с места, и все остальные, как по мановению палочки, поднялись следом. Движения его были плавными, неестественными. Регулус, не дрогнув, громко и чётко произнёс: — Кикимер!        Воздух с тихим хлопком истрепался, и перед ними предстал тощий домовой эльф в грязной наволочке… Его огромные глаза полны страха и преданности. — Господин Регулус звал Кикимера…? — проскрипел он. — Кикимер, — сказал Регулус, и его голос звучал твёрдо, как у главы семьи, — Я передаю тебя на время Темному Лорду, не подведи меня.  — Кикимер слушается. Кикимер будет служить великому Тёмному Лорду.       Волан-де-Морт наблюдал за этой сценой с холодным интересом.  — Возьмись за мою одежду, — приказал он эльфу.       Кикимер, дрожа, ухватился длинными пальцами за складки тёмных мантий Лорда. Волан-де-Морт бросил последний брезгливый взгляд на домовика, а затем скользнул по Нагайне. Огромная змея мгновенно пришла в движение, обвившись вокруг ног своего хозяина. Воздух с громким, рвущим ХЛОПКОМ разорвался, и трое — Тёмный Лорд, его змея и эльф-раба — исчезли.        Все остолбенели. Взгляды медленно, один за другим, переводились на Регулуса, который всё ещё стоял на своём месте, его лицо было каменной маской. Виктория чувствовала, как в комнате смешались удивление, зависть, страх и леденящее понимание: юный Блэк только что совершил невероятно смелый — или невероятно глупый — шаг. Это был акт огромной, демонстративной преданности.        Виктория наблюдала за Регулусом краем глаза. Она хорошо обучила его. Слишком хорошо. Даже сейчас, когда её собственные нервы были натянуты как струны, а её ментальные щупы инстинктивно потянулись к нему, чтобы прочесть его намерения, она наткнулась на гладкую, непроницаемую стену. Его окклюменция была безупречной. Ни трещины, ни намёка на мысль. Она не могла понять, что он задумал, отдавая Кикимера. В любом случае, это заставило её внутренне сжаться от гордости и страха одновременно. Её «малыш» больше не был тем испуганным юношей. Она гордилась им сейчас и в то же время переживала.        Кто бы мог подумать, если бы Виктории два года назад сказали, что она полюбит Эвана Розье и привяжется к Регулусу Блэку, она бы посмеялась этому человеку прямо в лицо.       Гости, всё ещё находясь под впечатлением от увиденного, молча или перешёптываясь, стали покидать комнату, направляясь к выходу.       Из угла глаза она заметила, как Беллатриса направляется к ней, её лицо сияло каким-то болезненным восторгом, губы уже складывались, чтобы произнести поток безумных комплиментов или ядовитых намёков. Разговоров с этой сумасшедшей ей более чем хватало на совместных «миссиях». Виктория не собиралась тратить на неё ни секунды своего времени сейчас.       Повернувшись к Эвану спиной к приближающейся Беллатрисе, она коротко бросила: — Я ухожу.  — Я с тобой.       Они развернулись и шагнули в сторону от основного потока гостей, на улицу. Они трансгрессировали, оставив позади запах похоронных цветов и тяжёлые взгляды. ---       Поздний вечер окрашивал лондонский парк в мягкие, золотисто-розовые тона. Воздух был тёплым, пахнущим скошенной травой и цветущей липой. После всех ужасов и тревог, это место казалось островком невозможного, хрупкого покоя.       Лили и Джеймс шли по аллее, их пальцы были сплетены. Вдруг Джеймс резко остановился. Лили повернулась к нему. — Джеймс? Что с тобой?       Он не ответил словами. Вместо этого он взял её за руку, притянул к себе и мягко, но страстно поцеловал. В этом поцелуе было всё: и облегчение после недавней схватки со смертью, и благодарность за её руки, что залечили его раны, и та безумная, всепоглощающая любовь, которая только и грела его в этом холодном мире. Он обнял её за талию, прижимая к себе, словно пытаясь защитить от всех зол разом.       Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, он не отпустил её, а прижал лоб к её лбу. — Я люблю тебя, Лили Эванс, — прошептал он. — Больше, чем свою жизнь. Больше, чем магию. Ты — самое светлое и самое лучшее, что со мной когда-либо случалось.       Лили смотрела на него, её глаза блестели от навернувшихся слёз. — И я тебя люблю, Джеймс Поттер, — ответила она тихо, касаясь его щеки. — Ты со своим чёртовым гонором, со своей безрассудной храбростью и этим… этим огромным, дурацким сердцем. Ты вошёл в мою жизнь и перевернул её с ног на голову. И я ни о чём не жалею.       Он глубоко вздохнул, его карие глаза стали тёмными и глубокими. — Я хочу провести с тобой всю оставшуюся жизнь, Лили… Каждый день. Каждую ночь. Переживать с тобой все эти опасности, смеяться над Сириусом, слушать мою «совесть»-Римуса, поддерживать Питера, строить планы. Создать семью. Стареть. Всё. Я хочу всего. С тобой.       Слёзы наконец скатились по её щекам, но она улыбалась… — Ты… ты серьёзно? — Никогда в жизни не был так серьёзен. — Тогда… — она сделала пауту, сжимая его руки в своих. — Тогда спроси меня как положено, Джеймс Поттер.       Он медленно опустился на одно колено прямо на траву парковой аллеи, не выпуская её рук. Он не достал кольца — оно было спрятано в потайном кармане его лучших мантий, которые сейчас висели дома. Но это было неважно. — Лили Эванс, любовь всей моей жизни… Согласна ли ты выйти за меня замуж? Стать Лили Поттер? Делать меня самым счастливым мужем в истории до конца наших дней? — Да, — выдохнула она, и это слово прозвучало как самое мощное заклинание в её жизни. — Тысячу раз да, Джеймс. Я согласна.       Он вскочил, подхватил её на руки и закружил, смеясь и целуя её снова и снова, а она смеялась сквозь слёзы, обнимая его за шею.  --- На следующий день.       Виктория проснулась рано, ещё до рассвета. Эван спал рядом, его дыхание было ровным, но глубокие тени под глазами и резкие черты лица выдавали крайнюю измождённость. Он стал спать как убитый после тех миссий, что не обсуждал, и она не будила его, зная, что это единственный его покой. Она мягко поцеловала его в макушку и бесшумно выскользнула из комнаты.       За окном царила всё та же, казалось, вечная, мрачная погода. Холодный, колючий снег падал густой пеленой, заволакивая мир белым, беззвучным саваном. Через полчаса должен был явиться Регулус, сейчас были зимние каникулы и она тренировала его в свободное время.        Пройдя на кухню, где уже царила привычная суета домовиков. Ароматы кофе и жареного бекона на мгновение отогнали мрак. Но едва она взяла чашку, как воздух перед ней истрепался. Появилась Эффи, её большие глаза были полны не обычной суеты, а тревоги. — Госпожа, — прошептала эльф, кланяясь. — Прибыл господин Регулус. Он… не один.       Виктория нахмурилась. Не один? С кем? И почему Эффи выглядит так испуганно? Она отставила чашку и быстрым шагом направилась к входной двери, на ходу накидывая лёгкий шерстяной плед на плечи.       Она распахнула тяжёлую дубовую дверь, и ледяной ветер со снегом ударил ей в лицо.       На пороге, в самом центре заснеженного двора, стоял Регулус. Он был без плаща, одет лишь в тонкий домашний свитер и брюки, и его одежда быстро покрывалась снежной пеленой. Но не это заставило сердце Виктории ёкнуть. Это было его лицо. Оно было мрачным, застывшим в выражении такой ледяной, неподвижной скорби и ярости, что она никогда не видела его таким. В этот момент он был вылитым Орионом Блэком — тем самым, каким он был вчера на похоронах. В нём не осталось и следа от того юноши, которого она знала.       А в его руках, бережно прижатое к груди, покоилось маленькое тельце в грязной, порванной наволочке — Кикимер.