Глава 19. Да, время отвечать.

Сон покидает Миген мгновенно и она встает с кровати, включает верхний свет на полную… Сначала ей приходит в голову …глупое. Он едет к ней, чтобы признаться, чтобы сказать, что тоже… Что она ему нравится. Что их странный парный танец ей не привиделся, что она поняла все правильно. Да, они давно друг друга обхаживают. Аккуратно. Не сказать, что это заметно. Но это чувствуется. По крайней мере, так видится Миген, которая только недавно начала признавать сам факт чувств и начала снова учиться доверию. Но, стоп дорогая! Разве ты не знаешь? Это так не работает. Или не всегда так работает. И очень может быть, что он везет дурную весть. Зачем же ему еще сюда ехать? Что такого еще можно сказать в живую? Разве что что-то негативное и страшное. И что не ждет отлагательств. Миген не теряется в чувствах, она чувствует тревогу, так как точно не знает, что там будет. И еще он сказал выпить успокоительное. Будет что-то плохое? Она не хочет. Очень сильно не хочет и, можно даже сказать, по-детски. Сейчас подолгу говорить она может только с Беманом, шутить не смущаясь, рассказывать что-то из жизни. Если сейчас это сломается… Мысли только об этом. Никакого позитива. А вдруг и правда это будет признание в любви? Ну вдруг? И ее тревога сейчас не обоснована. Вдруг это просто эмоциональный порыв и просто забота о ее нервных клетках от такого признания? Ну, пожалуйста? Конечно, хотелось бы. Но верится с трудом. Все же интуиция бьется так, что хочется не пускать его сейчас. Но Миген потихоньку прибирается, чтобы дом ее выглядел прилично для гостей. Греет еду, которую она приготовила недавно. Одевается. Возможно, даже наряднее, чем обычно. Но — при этом как бы и по-домашнему. Приводит в порядок волосы, немного подкрашивается, пшикает на себя духами и на всякий приоткрывает окно. Она не может сейчас находиться в тишине, но и не в силах слушать речь по телевизору. Приходится успокаиваться самостоятельно, как психолог учила. Руки на живот и грудную клетку и дышать, дышать, дышать. Главное не слишком сильно. Вот не сказал бы Беман, что есть важный разговор, она бы сейчас так не нервничала. И да, она сама по себе достаточно тревожный человек, но привыкла держать свои эмоции под контролем. Внутри. Эдакая броня. Привычка. Способ убежать. Видимо, неправильный способ, раз не каждый раз помогает. Что в айдольские времена ее корежило после стресса так сильно, что приходилось приходить в себя чуть-ли не неделю, что сейчас, даже после психолога и саморефлексии. Но ведь это же Беман. Он не будет делать ничего плохого, она в это верит. Просто это старые раны сейчас ноют, и память на пару с интуицией орут: тебя снова используют и предадут. Как тогда. Как в прошлом. Четыре года быть лидером, защищать всех и вся, выслушивать, вытирать чужие сопли, быть внимательной и нерушимой для них же. Следить за словами, действиями, держать образ для зрителей, для начальства, для девочек. Притом каждый образ разный. И ни минуты для самой себя. И ни минуты наедине с собой. Общая комната, уединение в душе и туалете. По расписанию… Да и семье тоже не скажешь в каком дерьме ныряешь. Причем сугубо добровольно. Красиво и с улыбкой на лице. А потом одна маленькая промашка, один раз дала слабину и все. За тебя даже не заступились перед начальством. Ничего не сказали. Только предложили замену. А потом, даже спустя столько времени, так и не написали, не спросили, все ли хорошо. Когда журналисты все перевернули так, что больно читать. Да и вообще обнародовали такую информацию! Крысы. А семья? Они будто знали с самого начала. Приняли, да. И сочувствовали, и помогали, и утешали, и… Да все они правильно делали! Но где-то там, на фоне, за спиной, за закрытыми от нее дверями всегда было молчаливое послание «а чего ты ожидала? а мы говорили!» Даже если Миген сама это себе придумала. Или не придумала. Очень долго приходилось держать лицо, чтобы не убиться. А потом держать лицо, чтобы не прибить кого-то. Только недавно после долгой работы с психологом и походов к собачкам стало спокойнее на душе. Тише. Но это все еще было больно. *** В домофон позвонили. Миген дернулась на звук и пошла открывать дверь для гостя. Пусть хоть вкусного чего купит. Она тут из-за него вообще-то режим нарушает. — Давно не виделись, — хмыкает Миген, впуская гостя. Тот только улыбается в ответ, нервно, и вручает цветочки. Ого. Миген их принимает, и тревога внутри почти отпускает. Может и правда все хорошо. Да, точно все хорошо! Накрутила себя, сама себе качели устроила! — Это точно. Прости, по пути не нашел ни одного открытого магазина. — Ну и ладно. Спасибо, — отмахивается девушка, впервые за долгое время получившая цветочки просто так, — Проходи, садись. Миген уходит искать вазу, оставляя Бемана одного осматриваться. Да, квартира у нее не большая, съемная. Но вполне достойная, и жилой комплекс не очень даже неплох, хореограф однозначно не бедствует. Когда Миген наконец разбирается с цветами и вазой, Беман все еще стоит посреди зала-кухни и нервно трет руки. На губах Миген проскальзывает умиленная улыбка. — Что ты хотел сказать? — Ммм, — раздается в ответ очень многозначное, — Это очень трудно и долго говорить. Честно сказать, пока ехал, всю смелость растерял. Миген щурится, молчит, не мешает собраться с мыслями. Она пока проходит к любимому своему диванчику, садится, по привычке, прикрывая ноги пледом. Беман садится следом, горбится, продолжая кусать губы и мять пальцы. — Если нет сил, то не нужно, — делает первый шаг Миген. — Нет, я обязан это сказать иначе буду еще большим дебилом. Черт. — Что-то случилось? — что-то внутри неприятно сжимается и Миген садится ровнее. Она, не моргая, смотрит на парня, — Почему дебилом? Беман наконец садится ровно, поворачивается к ней туловищем, но в глаза не смотрит. И Миген понимает — сейчас ей надо будет терпеть боль и выслушивать «провинившегося». — Обещай сначала выслушать. — Смотря какая тема будет. — Миген, пожалуйста. — Говори уже. Перебивать не буду. — Прости пожалуйста, что не говорил об этом раньше. Как только все стало ясно, я тут же приехал к тебе, чтобы сказать об этом лично, и чтобы ты могла меня прибить, если будет надо. — Ты меня пугаешь, — честно призналась Миген. По спине пробежали мурашки, а воздух застыл в легких. Что там такого? Болезнь? Ложь? Жена? Дети? Что? — Ты была права в своих подозрениях насчет моего журналистского образования. И я действительно тут работал, как журналист. Нет. Беман тем временем продолжал: — Я действительно хотел помогать парням. Я записывал разговоры с начальством. Коллективную травлю от стаффа. Записывал все спорные моменты. Но в итоге я не отправил ничего из этого в редакцию. Только общая информация. Надеялся еще потянуть время. — И собрать побольше компромата с мальчишек? — само вырвалось у девушки вместо выдоха. — Нет. Я хотел… Я думал, что так помогаю их защитить. — Так не защищают. Так бросают на съеденье. — Я этого не сделал. — А меня? Меня ты тоже записывал? — Миген профессионально держала голос ровным. Возможно, даже слишком. Беман опустил голову, будто ему стало больно. — В самом начале, когда пытался получить информацию о том, что является нормой, а что нет. Миген молчит. Беман молчит и, кажется, боится даже в ее сторону посмотреть. Как школьник, который пришел сознаваться, что провалил экзамен. Миген не понимает. Вот прямо честно-честно не понимает почему все пошло по этому сценарию. Она была честной. Так почему же опять…? — Знаешь…я надеялась, что ты приедешь чтобы сказать: «Миген, ты супер, ты мне нравишься, давай станем парой», а не вот это вот все, — откинулась на спинку дивана Миген и закрыла глаза. Шевелиться вдруг стало очень тяжело. — Я не могу признаться в этом до тех пор, пока не буду полностью честен перед тобой. Как мы заговорили. Язык хорошо подвешен, да? Типа все по справедливости? — Я не верю, — честно говорит Миген. — Понимаю. Но я должен был тебе все рассказать. Я говорил со своим реальным начальником, и он пытался уговорить меня подумать до завтра, прежде чем увольняться. Но…я лучше тут останусь с тобой и парнями и буду реально их защищать. Типа осознал все, да? Робин Гуд? Внутри Миген была такая буря эмоций, что было тяжело дышать и даже сидеть. Обида, боль, чувство предательства, чувство, что она Бемана не знала вообще, что он от нее такое скрывал, а сейчас пытался исправиться. А еще злость. Много злости. И не только на него. На всех, кто поступал схожим образом. Будто открылась старая рана, которую Миген так старательно и так долго лечила. Боль. Плохо. Все кружилось. Хотелось чтобы все просто исчезло. Она не справляется сейчас с этими эмоциями, при этом сидит с каменным лицом и закрытыми глазами. Душно. И что-то все немного кружится. Нет. Приди в себя. — Советую тебе сейчас поехать в агентство, — ровным голосом говорит Миген, вставая с дивана и направляясь к окну, чтобы раскрыть его настежь. — И даже ничего не скажешь? — Все, я хочу сказать сейчас — сделает только хуже, — Миген открывает окно и старается как можно глубже вдохнуть. Слишком все тихо и громко одновременно. Ярко и тускло. Все мерцает. Нужно, чтобы Беман ушел. От него больнее и хуже. И уж при нем она сейчас показывать свои слабости не будет. А ведь раньше могла подумать. Да и сейчас на секунду мысль такая проскочила. Но нет. Не после информации о записях разговора. — Лучше выскажи, — Беман говорит это так, будто он чертов психолог и понимает что у нее происходит внутри. Да даже если и понимает!.. — Беман. Не сейчас, — Миген снова пытается поглубже вдохнуть, но не может. Страшно, больно, злобно и абсолютно бесконтрольно. — Чем я могу помочь? — Ты не слышишь? Я тебе по-человечески говорю. Уйди сейчас. Я не могу тебе ничего сказать. Возможно, такое большое количество слов и напряжение сделали свое. Миген быстрым шагом направилась в ванную комнату и включила ледяную воду. Организм просто не мог переварить такую информацию. Ее просто тошнило, вело. Тело покрылось холодным потом, руки тряслись. Прийти в себя не получалось, так как Беман был здесь. Травмирующий человек тут был. И сейчас все это слышал. Какой стыд. Очередной позыв. — Миген, может воды? — Нет, — рыкнула Миген, хотя все в ней просило заорать «Иди к черту», — Я тебя прошу сейчас меня оставить одну, чтобы я, как разумный и осознанный человек смогла прийти в себя и сформулировать тебе цензурный ответ. — Я не могу тебя тут так оставить, — звучало из-за двери вполне взволнованно и несколько наивно. — Да из-за тебя меня и тошнит! — не выдержала этой заботы девушка, крикнув на закрытую дверь. Тишина. — Часто у тебя такая реакция на стресс? — Спасибо, что проигнорировал мою просьбу сотый раз, — огрызнулась девушка и вновь умылась ледяной водой. Жаль только, что плеск воды не перекрывал звук его голоса. — Пока не станет лучше, я не уйду. Ну да, просто сказал бы, что поезда уже не ходят, че уж. Злость тут же отозвалась в животе новым спазмом. Она не хочет о нем так думать. Но она ведь теперь и не знает, что нужно думать. Он ей врал. Использовал. А мальчики? Они ведь наверняка не знают. — Бессовестный, — зашипела Миген, вновь умываясь. — Да. Миген очень хочется в рифму ответить, но она занята. У нее спазм и она склоняется над раковиной. — Миген, я искренне старался помочь, я искренен в своих мотивах, что к тебе, что к мемберам. — О да, и поэтому не говорил о прослушке. Засунь свою искренность себе в… — Миген оборвала себя на полуслове. Не может она больно делать в ответ, — Я не верю. — Понимаю. Но я готов взять ответственность за свои поступки и слова. Поэтому я здесь. — Поступки? Ответственность? — вырвался смешок, — Чего ж тогда не пошел сознаваться начальству? А мемберам? — Миген не находила себе сил открыть дверь из ванной комнаты. Она продолжала стоять над раковиной и время от времени плескать холодную воду в лицо. Нервы постепенно успокаивались, больше не тошнило. Но это только в этом положении и при условии закрытой двери, — Пришел ко мне, зная, что я никому ничего не расскажу? Да черта лысого! Они заслуживают это знать побольше моего. Знал, что я не влезаю в это все из-за своего идиотского страха! Из-за того, что у нас более близкие отношения! — Я не поэтому. — Может и не осознанно. Сам сказал, что готов брать ответственность. Так бери! Лопатой прямо! Если ты думал, от того, что ты тут вдруг решил типа «ответственность взять» прям тут и растаю, то сильно ошибаешься. Ее раньше надо было брать. А сейчас ты будешь получать ответственно по голове за все свои действия. И я не удивлюсь, если Начальник Ли решит на тебя в суд подать, чтобы ты неплохую такую сумму выплатил! На развитие агентства. И черный пиар, — Миген стукнула кулаком по раковине. Из зеркала на нее смотрела бледная, мокрая девушка с широко распахнутыми глазами и с такой злобной гримасой, что аж самой от нее спрятаться захотелось. Беман молчал за дверью, — Тебе уже тридцатник. Решил с чужими жизнями играть! Манипулятор-кукловод доморощенный! Ну как? Нравятся игры? Пошпионил? Много тайн узнал, которые не для тебя предназначались? Примерил роль охранника?! На секунду показалось, что Беман уже и правда ушел. Но нет. Дверь за спиной девушки приоткрылась и оттуда выглянул Беман. Молчаливый. Жалобный. Ну уж нет. Вот только жалости в коктейле из эмоций Миген не хватало. Чтоб еще о его благополучии думать. Миген смотрит в зеркало и указательным пальцем тыкает в отражение Бемана: — Ты им сам все расскажешь, если и в самом деле решил взять ответственность. — Хаын сам догадался. Он мне принес мой стакан с прослушкой и записью разговора с Начальником Ли. Там есть очень важная информация о спонсоре и… — А вот не надо сейчас тему переводить! Они бы и без прослушки рассказали. И прямо-таки Хаын догадался что ты журналист, который хотел все растрепать о них. — Спасти! — Да-да-да. — Я не стал ничего рассказывать, зная, что парни будут против. — В любом случае, поделись своей темной стороной и с ними. Коли ты к ним под шкуры лез, так пусть и они посмотрят. Беман молчал. — А я тебе предлагала уйти. — Нет, это честно. Сам себя в это загнал. И ты действительно права. Лучше бы отрицал! Тогда было бы больше сил злиться, а не просто разочаровываться! Тем временем Беман пошире приоткрыл дверь: — Тебе получше? Может, чай? «Иди к черту» — Воду. Миген вытерла руки и лицо, в процессе зарычав в полотенце, и когда вышла в гостиную-кухню первое, что увидела — цветы. Знал же куда и зачем идет. Вот и прикупил. Теперь эти цветы ну вот вообще не радовали. Это был не «подарок просто так». Миген чувствовала себя женой загулявшего мужа, который пришел извиняться букетом цветов. Она всегда осуждала женщин, которые принимали эти извинения. И в числе этих женщин быть не хотела. — Завтра ты сам рассказываешь им. А я потом проверю. Надо к психологу записаться. Надо в приют сходить. Надо проконтролировать, чтобы Беман все рассказал ребятам. К черту. Попытки отсидеться все равно не работают. Значит она будет активным игроком. Хоть против Бемана, хоть против Агентства, хоть против всего мира. Она с самого начала Гюнсуну советовала никому не доверять. А потом же сама сказала, что ей и Беману можно. Ага. Конечно. Миген молча прошла в спальню и села у изголовья кровати. Беман принес стакан воды и замер на осторожной дистанции, протягивая руку. — Прости. Миген молча забирает стакан и отпивает из него. Не может. И не хочет.