Осколки и свет

«Разбей колбу с счастьем». Эти три слова пронзили туман его отчаяния, как удар молнии. Не было времени на раздумья, на сомнения, на анализ. Это была команда. Приказ. Единственный возможный путь. Он действовал инстинктивно, как человек, который тонул и вдруг увидел протянутую ему руку. Он вывалился из машины на тихой, умытой утренним дождем лондонской улочке. Ноги его не держали, но он устоял. В руке он сжимал проклятую колбу. Она казалась невероятно тяжелой, будто впитала в себя всю его боль, все его сожаления за эти четыре бесконечных дня. Какая жестокая, изощренная ирония. Он купил это «счастье», чтобы избавиться от своей жизни. А теперь, чтобы вернуть ее, он должен был уничтожить свою покупку. Плата, о которой говорила Пэнси. Неужели платой было это осознание? Он поднял руку высоко над головой. На секунду он замер, собрав в этот жест всю свою ярость, всю свою тоску, все свое отчаянное желание вернуться. И со всей силы, на которую был способен, он швырнул колбу об мокрый асфальт. Стекло разлетелось на тысячу сверкающих осколков с тихим, почти музыкальным звоном. И в то же мгновение мир взорвался ослепительным, всепоглощающим белым светом. Это был не просто свет. Это была субстанция. Плотная, густая, как молоко. Она затопила все вокруг, стирая контуры домов, машин, неба. Исчезли звуки, запахи, ощущение собственного тела. Драко инстинктивно зажмурился, но это не помогло. Свет был повсюду – снаружи и внутри него. Он проникал сквозь веки, сквозь кожу, прямо в череп. Не было ни боли, ни страха, только ощущение полного растворения, обнуления всех данных. Он падал, кувыркался в этой световой бездне, и его последней мыслью была мысль о том, что это, наверное, и есть смерть. А потом все закончилось. Так же внезапно, как и началось. Свет пропал, оставив после себя абсолютную тишину и темноту за закрытыми веками. Драко не решался их открыть. Он лежал, боясь пошевелиться. Он боялся увидеть ту же серую улицу, те же осколки на асфальте. Боялся осознать, что ничего не изменилось, что это был лишь последний трюк его воспаленного разума. Но он чувствовал… что-то другое. Поверхность под ним была не холодным асфальтом, а чем-то мягким, теплым, податливым. Воздух пах не сыростью и выхлопами, а чем-то до боли знакомым и родным. Запах их кондиционера для белья с ароматом лаванды. Запах ее шампуня. Запах ее кожи. Ее кожи. Он резко распахнул глаза. Яркий луч утреннего солнца пробивался сквозь щель между шторами и бил прямо в лицо. Шторы были бежевыми. Те самые, которые он так ненавидел. И которые сейчас показались ему самым прекрасным зрелищем на свете. Он лежал в своей кровати. В своей спальне. В своем доме. Он медленно, боясь спугнуть видение, повернул голову. Рядом, отвернувшись к стене и свернувшись калачиком, спала Гермиона. Ее каштановые кудри разметались по подушке. Она тихо, мерно дышала. На ее обнаженном плече он увидел знакомую родинку, которую так любил целовать. Она была здесь. Настоящая. Теплая. Живая. Он замер, боясь, что это мираж, который растает, стоит ему выдохнуть. Осторожно, миллиметр за миллиметром, он протянул руку и коснулся кончиками пальцев ее плеча. Кожа была теплой. Настоящей. От его прикосновения Гермиона что-то пробормотала во сне и повернулась на спину. Ее лицо было умиротворенным, безмятежным. И в этот момент его накрыло. Не облегчение. Не радость. Это был эмоциональный взрыв, цунами, девятый вал. Чувство такой силы, что он чуть не задохнулся. Оно заполнило каждую клетку его тела, вымывая весь ужас, всю боль, все отчаяние последних дней. Он наклонился и поцеловал ее. Сначала робко, в уголок губ. Потом – жадно, в самые губы. Поцелуй был неуклюжим, отчаянным и соленым от слез, которые хлынули из его глаз. Гермиона проснулась. — М-м-м, Драко?.. Что такое? Рано же еще... — пробормотала она, не открывая глаз. Он не смог ничего ответить. Он просто обнял ее, уткнулся лицом в ее волосы, вдыхая ее запах, и его тело затряслось от беззвучных рыданий. — Эй, эй, что случилось? — она окончательно проснулась, ее голос наполнился тревогой. Она обняла его в ответ, ее рука привычно легла ему на спину, поглаживая. — Кошмар приснился? Кошмар. Да. Это был самый страшный кошмар в его жизни. — Я так тебя люблю, — прошептал он ей в волосы, и слова эти были для него как молитва. — Ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю. Гермиона замерла. Она чуть отстранилась, чтобы заглянуть ему в глаза. В ее взгляде смешались удивление, недоверие и что-то еще... слабая, робкая надежда. — Я тебя тоже люблю, — тихо ответила она, словно произнося эти слова впервые за долгое время. Он снова поцеловал ее, и на этот раз она ответила. Неуверенно, потом все смелее. Их поцелуй был возвращением домой после долгого, ледяного изгнания. Внезапно он вспомнил. Он вскочил с кровати, как ошпаренный. — Лира! Он почти бегом бросился в соседнюю комнату. Дверь в детскую была приоткрыта. В своей маленькой кроватке, обложившись мягкими игрушками, спала их дочь. Ее светлые, как у него, волосы растрепались, одна пухлая ручка была закинута за голову. Он на цыпочках подошел к кроватке. Он не мог насмотреться на нее. На это маленькое, сопящее чудо, которое он чуть не потерял навсегда. Которое его мозг уже начал стирать из памяти. Он осторожно, боясь разбудить, взял ее на руки. Лира недовольно захныкала, но, почувствовав его запах, открыла сонные глазки, улыбнулась и крепко обняла его за шею, уткнувшись ему в плечо. — Папочка, — прошептала она сонным голоском. И этот шепот был для Драко прекраснее любой музыки. Он прижал ее к себе, вдыхая ее сладкий детский запах, и целовал ее в макушку, в щеки, в крошечные пальчики. Он был готов стоять так вечность. В дверном проеме, прислонившись к косяку, стояла Гермиона. Она смотрела на них, и на ее лице была нежная, чуть растерянная улыбка. — Малфой, что на тебя нашло сегодня? — спросила она мягко. Он поднял на нее глаза поверх головы их дочери. В его серых глазах больше не было апатии и усталости. В них плескалось столько нежности, столько обожания, столько живого, неподдельного счастья, что у Гермионы перехватило дыхание. — Я просто понял, — сказал он тихо, но так, чтобы она услышала. — Я наконец-то все понял. Он понял, что счастье – это не экзотическая страна на другом конце света. Это не свобода от обязательств. Счастье – это не что-то, что можно купить или найти. Счастье – это вот это утро. Это солнечный луч на подушке. Это тяжесть заснувшего ребенка у тебя на плече. Это теплое дыхание жены рядом. Это их дурацкие, предсказуемые будни, их молчаливые вечера, их споры из-за бытовых мелочей. Это и есть ткань жизни. Его жизни. И она не бежевая. Она была соткана из тысяч оттенков, просто он сам, в своей слепоте, перестал их различать. Он больше не хотел другой жизни. Он хотел эту. Только ее.