Часть 11

Дверь в комнату 305 закрылась за Юн Лин с тихим, но чётким щелчком. Она сделала всего пару шагов внутрь, как её острый слух уловил едва слышный, но однозначно неестественный шорох сверху. Он был приглушённым, поспешным, не вписывающимся в привычную мёртвую тишину четвёртого этажа. — Чёрт, — тихо, сквозь зубы, выдохнула она. Её лицо не исказилось от злости — оно лишь стало ещё более собранным и холодным. Она развернулась, её движение было резким и экономичным. Взгляд упал на нож, лежащий на столе. Её пальцы уверенно обхватили знакомую рукоять. Холодный металл мгновенно отозвался в ладони, не как инструмент, а как продолжение её воли, дарящее не эмоциональную уверенность, а чисто физическое ощущение готовности к действию. Она выскользнула из комнаты и бесшумно ринулась к лестнице. Её шаги по ступеням были быстрыми и абсолютно беззвучными. Она не бежала — она стремительно перемещалась, как призрак. Дверь на четвёртый этаж она отворила не шире, чем было необходимо, и скользнула в щель. Коридор встретил её всё той же удушающей тишиной, но теперь в ней висело напряжение, густое, как смоль. Тусклый свет дрожал, отбрасывая пляшущие, искажённые тени. И тогда она увидела его. В конце коридора, у одной из дверей, металась фигура. Хи Джун. Его движения были лишены всякой логики — судорожные, отчаянные, животные. Он царапал дверь, пытаясь найти зацепку, слабо и безнадёжно дёргал ручку. Его спина была напряжена, а дыхание вырывалось хриплыми, захлёбывающимися звуками. Он был загнанным зверем, чувствующим приближение конца. Юн Лин сделала шаг вперёд, выходя из тени. Её голос, когда она заговорила, был на удивление ровным, с лёгкой, искусно подделанной ноткой озабоченности. —Господин? Что вы тут делаете? Нож был скрыт в широком рукаве её кофты, но её поза, её собранность выдавали в ней не обеспокоенную соседку, а хищницу. Она приближалась к нему медленно, выверяя каждый шаг, сжимая пространство. Хи Джун вздрогнул, как от удара током, и резко отпрянул от дверы, прижимаясь спиной к стене. Его глаза, дикие и безумные от страха, вытаращились на неё. Холодный пот струился по его вискам, смешиваясь с грязью. Он не мог вымолвить ни слова — лишь издавал короткие, хриплые всхлипы. И в этот момент позади него, из другой тени, возник Ги Хёк. Он появился бесшумно, словно материализовался из самого мрака. В его руке был молоток — тяжёлый, утилитарный, смертоносный в своей простоте. Не было никакого предупреждения, никакой театральности. Лишь короткое, мощное движение, молниеносный взмах. Глухой, влажный звук удара по черепу оглушительно громко прозвучал в тишине. Хи Джун не крикнул. Его тело просто обмякло и безжизненно рухнуло на пол, как тряпичная кукла. Из раны на его голове хлынула тёмная, почти чёрная кровь, быстро растекаясь по грязному полу и образуя липкую лужу. Юн Лин не шелохнулась. Она не моргнула. Её взгляд был прикован к тому, что секунду назад было человеком. В её глазах не было ни отвращения, ни торжества — лишь холодное, клиническое безразличие. Лёд. Затем она медленно подняла глаза и встретилась взглядом с Ги Хёком. Его глаза были такими же пустыми и безжизненными, как и её. Ни слова не было произнесено. Ни кивка, ни намёка на понимание. Просто два хищника, молча констатировавших завершение работы. Воздух был наполнен только тяжёлым запахом крови и звенящей тишиной, в которой отчётливо слышалось их ровное, спокойное дыхание. — Верни его обратно, — её голос прозвучал сухо и механически, словно отдавала команду роботу. Она без тени колебания переступила через распластанное на полу тело Хи Джуна, её ботинок на мгновение скользнул по липкой, тёмной луже крови, оставив на полу короткий след. Она не вздрогнула, не поморщилась — её внимание было уже приковано к комнате. Внутри царил беспорядок. Клочья зелёного скотча, словно сброшенная змеиная кожа, валялись на полу. Воздух был густым от запаха страха, пота и свежей крови. Её взгляд, холодный и аналитический, скользнул по этому хаосу, моментально оценивая обстановку, и остановился на столе. На нём лежал телефон. Она подошла, взяла устройство. Экран был забрызган кровью, но не разбит. Она провела пальцем, разблокируя его. Яркий свет экрана осветил её бесстрастное лицо. История вызовов была открыта. Десятки попыток дозвониться. Отчаянные, панические попытки связаться с внешним миром, с помощью, которая так и не пришла. А может помощь приедет? Сжимая телефон в руке, она вышла из комнаты и направилась в соседнее помещение. Ги Хёк уже заканчивал свою работу. Хи Джун, всё ещё без сознания, был снова примотан к стоматологическому креслу. Скотч обвивал его грудь, руки, ноги — плотно, профессионально, с жестокой эффективностью. Его голова бессильно свисала на грудь, дыхание было ровным, но неестественно глубоким — дыхание беспомощности. Юн Лин остановилась перед Ги Хёком. Она медленно подняла руку с телефоном, демонстрируя его, как вещественное доказательство провала. —Чей телефон? — её голос был тихим, но в нём вибрировала стальная опасность. Её взгляд, острый как бритва, впился в Ги Хёка, выискивая малейшую трещину в его невозмутимости, малейший признак лжи или оправдания. — Его, — коротко бросил Ги Хёк, кивнув в сторону привязанного тела. Его собственный взгляд оставался пустым, как всегда. Но её лицо не дрогнуло. В нём не было принятия этого объяснения. —Почему не забрали телефон с собой, а оставили? — её вопрос прозвучал ровно, но каждый слог был отточен, как лезвие. — Это ошибка. Грубая. Ошибка, которая может дорого нам обойтись. Она не кричала. Не повышала голос. Но в её тихой, размеренной речи была такая сила презрения и холодной ярости, что было страшнее любого крика. Она медленно, почти церемониально, протянула телефон ему. — Иди. Разберись, кто оставил телефон здесь, — приказала она. Её тон не допускал возражений, обсуждений, отсрочек. Это был приговор и задание одновременно. Ги Хёк молча взял окровавленный телефон. Его лицо оставалось каменным. Он развернулся и вышел, его шаги быстро затихли в направлении лестницы. Юн Лин не проводила его взглядом. Она уже повернулась и бесшумно растворилась в глубине тёмного коридора, оставив за собой лишь запах крови и звенящую, виноватую тишину. Её уход был стремительным и окончательным.