Часть 12

Дверь на кухню отворилась, пропуская внутрь Ги Хёка. В его руке был тяжёлый молоток, рукоять и часть бойка всё ещё были влажными и липкими от тёмной, не успевшей полностью засохнуть крови. Воздух в кухне, обычно пропитанный запахами еды, теперь сдобрился сладковатым, металлическим запахом свежего насилия. Он молча подошёл к раковине и положил молоток в её белую, потрескавшуюся эмаль. Повернул кран. Холодная вода с шипением ударила по металлу, смывая алые разводы в слив. Вода розовела, затем снова становилась прозрачной. Он стоял неподвижно, наблюдая за этим процессом с бесстрастным видом мясника, моющего инструмент после разделки туши. Его взгляд скользнул к столу. За ним сидел 306-й. Он жадно уплетал суп, громко чавкая и уставившись на кострюлю. Именно этому человеку было поручено следить за Хи Джуном. Ги Хёк выключил воду. Взял чистый, сверкающий на свету молоток и медленно подошёл к столу. Он не садился, а скорее опустился на стул напротив, его движение было плавным и беззвучным. Из кармана брюк он вытащил телефон. Тот самый, окровавленный. Положил его на липкую поверхность стола с тихим, но отчётливым стуком. 306-й замер с ложкой на полпути ко рту. Его глаза, обычно блуждающие, сфокусировались на телефоне. Затем он медленно поднял растерянный взгляд на Ги Хёка. — Я же сказал тебе не спускать с него глаз, — произнёс Ги Хёк. Его голос был абсолютно ровным, без упрёка, без злости — просто констатация факта. И от этого он звучал ещё страшнее. — Извини… — залепетал 306-й, его голос стал визгливым и подобострастным. — Я хотел… Кушать хотел. Очень хотел. Ги Хёк не ответил. Он просто сидел и смотрел. Его холодный, пустой взгляд был устремлён на 306-го. Молчание затягивалось, становясь невыносимым. 306-й начал нервно ёрзать. Затем его рука дёрнулась — и он ударил себя по лицу. Сначала слабо, почти нежно. Потом сильнее. И ещё сильнее. С каждым ударом его хихиканье, вначале тихое и нервное, становилось громче, истеричнее. Он бил себя по щекам, по лбу, не переставая при этом дико хохотать. Ги Хёк не шевелился. Он просто наблюдал, как будто со стороны изучая интересное, но не особенно важное явление. В этот момент на кухню вошла Бок Сун. Её взгляд упал на сцену: 306-й, с красными от самобичевания щеками, с кострюлей супа на голове, которую он в истерике водрузил на себя вместо шлема, и абсолютно спокойный Ги Хёк напротив. — Хватит драться! — её голос прозвучал резко, с фальшивой, натянутой строгостью, которую она часто использовала для поддержания видимости порядка. Ги Хёк медленно повернул к ней голову. Его выражение лица не изменилось. —Вы уже поели? — спросил он вежливо, как ни в чём не бывало. — Я сказала новенькому, что здесь остались только хорошие люди! — фальшиво возмутилась Бок Сун, указывая на 306-го. — И это что такое? Пошли вон отсюда! — Прошу прощения, — безропотно произнёс Ги Хёк и поднялся со стула. Его движения были плавными и неторопливыми. — Вы, мужчины, только и знаете, что собираться да драться! — продолжала кричать Бок Сун, уже обращаясь в пустоту. — Покайтесь в своих грехах! Ги Хёк вышел из кухни, не оглянувшись. 306-й остался сидеть за столом, с кострюлей на голове, тихо похихикивая себе под нос. Его истерика прошла, сменившись привычной отрешённостью. — Я тоже… буду осторожен, — прошептал он в пустоту, словно давая обет самому себе, который уже через час забудет. *** Последний луч вечернего солнца упал на безупречно чистый пол клиники, когда Мун Джо запер дверь своего кабинета. Тихий щелчок замка прозвучал как точка, поставленная в конце ещё одного безупречного дня. Его движения были выверены, экономичны — он снял белоснежный халат, бесшумно повесил его в шкаф, поправил манжеты дорогой рубашки и надел пиджак. Он был готов сменить одну роль на другую. Его путь к выходу лежал мимо стойки регистрации. Администратор, заканчивающая свой рабочий день, улыбнулась ему, а затем перевела взгляд на Чон Хва. —Запись на десять вечера, — вежливо напомнила она офицеру. Именно в этот момент Мун Джо приблизился. Его появление было негромким, но ощутимым — он словно принёс с собой тишину и прохладу. —Офицер Со, — обратился он, и его голос был тёплым, профессионально-участливым, идеально откалиброванным для общения с пациентом. Чон Хва обернулась. Её улыбка была немного усталой, но искренней. —Здравствуйте. — Вы же на другой день записывались, — заметил он мягко, без упрёка. Его взгляд, внимательный и аналитический, на мгновение задержался на её лице, будто считывая не только слова, но и скрытое напряжение. — Да, — вздохнула она. — Появились неотложные дела, пришлось перенести. Мун Джо кивнул с пониманием, которое было частью его профессии. —Сегодня на смене гениальный врач, — сказал он, и в его голосе зазвучали лёгкие, почти отеческие нотки уверенности. — Уверяю вас, он вылечит ничуть не хуже, а возможно, даже и лучше меня. — Ладно, — согласилась Чон Хва. Её взгляд случайно скользнул вниз и остановился на небольшом, изящном красном кейсе в его руке. Кейс был лаковым, безупречно гладким, похожим на дорогую подарочную упаковку. — На свидание с Юн Лин идёте? — спросила она с лёгкой, дружеской улыбкой. Мун Джо не изменился в лице. Лишь его глаза на мгновение стали чуть более сфокусированными, чуть более… причастными. —Да… Сегодня у меня встреча с ней, — подтвердил он, и его голос сохранил прежнюю ровность, но в нём появилась едва уловимая глубина. — Она особенный для меня человек. — Я так завидую, — искренне произнесла Чон Хва. — Ей явно повезло с вами. Мун Джо не ответил на комплимент. Он лишь слегка склонил голову, и в этом молчании была целая вселенная смыслов. Юн Лин действительно была для него особенной. Не просто возлюбленной, а самым точным и безжалостным его инструментом, идеальным продолжением его воли. — Увидимся в следующий раз, — произнёс он, его голос снова стал лёгким и профессиональным. — До встречи. — До свидания, — ответила Чон Хва. Он развернулся и пошёл к выходу. Как только стеклянная дверь клиники закрылась за его спиной, с его лица испарилась та самая, тщательно поддерживаемая приветливость. Черты застыли, став гладкими и безэмоциональными. Он спускался по лестнице, и каждый его шаг отмерял дистанцию между миром белых халатов, улыбок и закона — и тем миром, в который он направлялся. Миром, где в красном кейсе лежали не подарки, а инструменты, и где его ждала не девушка на свидание, а его главная соратница.