Эпилог

      Ее подобрали на въезде в Огасту, прямо под указательным знаком. Проезжающий мимо незнакомец, увидев пикап на обочине, не поленился подойти и тем самым спас девушке жизнь. Эби долгое время провела в палате реанимации, окутанная трубками и подключенная к аппаратуре. Постоянное движение не прошло для раны бесследно и у Дербиш началось внутреннее кровотечение. На общем фоне появилось осложнение - подозрение на пневмонию. Эбигейл спала долго и беспробудно, была почти что в коме, питаясь через трубки, и врачи уже не надеялись, что Спящая красавица - как медперсонал прозвал ее между собой, - очнется. Но и здесь Дербиш проявила небывалую силу духа, не желая сдаваться и умирать. Спустя пятнадцать дней после своего побега из разрушенного города, она открыла глаза и приподнялась на локтях, чем напугала медсестру, которая готовила порцию препаратов для полуденного приема через капельницу. Та стремглав выбежала из палаты, а после привела за собой шлейф докторов. Они вошли, весело переговариваясь и смеясь, но, увидев очнувшуюся пациентку восьмой палаты, замерли и долго смотрели на ослабшую девушку. Та в ответ смотрела на них. Похудевшая, бледная, одни огромные серые глаза на лице, но живая.       Ее осматривали с ног до головы, проверяли все, что только могли проверить, и Дербиш уже думала сбежать из больницы, наплевав на всякие доводы разума, как ее навестила полиция. У них был объемный список вопросов к скромной персоне: кто она такая и как оказалась в Огасте с таким набором диагнозов; на чужой машине, без куртки и без документов. Эбигейл уже не помнила, что им наговорила. Просто молилась, чтобы оставили ее в покое. У полицейских узнала, что в больнице было предостаточно людей с травмами различной степени тяжести, которых привезли из Хэллоуэла. Но встречаться с теми, кто был как-либо причастен к смертям... Нет, больше она не желала видеть никого из них. Желательно, до конца жизни. Эби не знала, что с Карой и Свеном, да вообще со всеми ребятами, с которыми тогда сидела в лесу. Только смела надеялась, что у них все в порядке. То, что она не желала их видеть, не означало, что они плохие, как и их родственники. Просто это было очередным напоминанием о том кошмаре, в котором девушка пребывала.       Ее выписали из больницы на Рождество. Эби помнила, как стояла с маленькой сумкой с одеждой, которую ей дали, как для нуждающейся. У нее не было ни цента в кармане, ни документов, ни родственников. Даже телефона - и того не было. Поэтому Эбигейл доехала автостопом до Питсбурга с молодой семейной парой, зашла в высотку и открыла ключами, спрятанными в электрощите, дверь своей квартиры. Той самой, которая осталась ей в наследство от отца. Был еще счет в банке, оформленный на ее имя, но для получения этих денег следовало восстановить документы.       Глядя на мебель, обтянутую белыми чехлами, как тела в саванах, девушка закрыла дверь сразу на оба замка. Даже с этими двумя замками она не чувствовала себя в безопасности. Особенность была в том, что Дербиш не знала, чего ей хотелось больше - чтобы рослый мужчина в кожаной куртке вошел в дверь или чтобы она забыла все навсегда. Интересно, когда-нибудь еще раз она почувствует себя в безопасности, как тогда, в маленьком домике призрака на отшибе? Впрочем, не зачем себя обманывать. Точно нет.       Эби включила везде свет и легла на диван, на пыльную серую простынь, взметнув вверх облачко, которое начало медленно оседать.       Теперь она была дома, хоть и ощущала себя мертвецом, которого забыли прикопать и оживили. Этакий Франкенштейн, которому вряд ли найдется место.       После долго и нудно восстанавливала документы. Училась дышать заново, с болью и тяжестью в груди. Училась жить заново, помня все, что с ней произошло. Поступила в университет, хоть и не туда, куда собиралась - подростковые мечты пришлось оставить в прошлом. Направление архитектора сулило ей если не богатство, то приличное существование, а это уже неплохо. Учится было интересно, но на личном фронте не ладилось - стоило сблизиться с кем-то, девушка вспоминала пронзительные карие глаза и скуластое лицо. А как ему шла бандана!..       Однажды Эбигейл даже познакомилась с похожим парнем, наивно надеясь, что это как-то поможет. Она смотрела на длинные черные, как смоль, волосы, на клетчатую рубаху и, вроде, все было хорошо, но стоило делу дойти до поцелуя... С сожалением стало ясно, что заменить Джека вряд ли что или кто сможет. С парнем пришлось расстаться.       Время шло, бежало, будто стремительная река, и вскоре Эбигейл Дербиш окончила университет. Работала на строительную компанию, разрабатывая проекты застроек. Заказов было много и все интересные, не давали ей скучать. Но стоило прийти вечером с работы в свою пустую квартиру на тринадцатом этаже жилого комплекса, как Эби замирала у окна, смотря на ночной город и не сразу понимала, что плачет. Ей хотелось увидеть аккуратные двухэтажные домики, набережную Кеннебека... Ей хотелось увидеть ЕГО - широкоплечего и смелого, способного защитить.       Меж тем девушка прекрасно понимала и знала, что жить с таким грузом чужих преступлений, смотреть на него и видеть умерших, она вряд ли смогла. Ей просто не хватило бы сил на это. Где гарантия, что его индейское чутье однажды не взбунтуется от тихой жизни и он не пойдет снова наказывать виновных? Вот и девушка не знала этого наверняка. Все, что ей оставалось, это понимать, что будущего бы не было, и все равно продолжать любить мертвого.       Ее сердце навсегда осталось в городе, погребенном под обломками и землей. А самое уничтожающее, что блондинке не было с кем это обсудить, ведь ее быстро отправят в психбольницу. Оставалось жить с этим грузом, хоть Эби ни разу об этом не пожалела. Она дала ему свободу, искупление, пусть ценой собственного покоя. Что ее покой против его долгого существования?       Эбигейл было двадцать шесть, когда одетая, как нищенка, женщина у входа в метро дала ей в руки листовку. Буквально всунула, заставив схватиться за сверкающую, скользкую бумагу. Сначала Дербиш планировала отправить ее в урну, но едва прочла заголовок, остановилась, как вкопанная. Недовольная толпа, шипя ругательства на разный лад, обтекала ее с двух сторон, но молодая женщина этого не замечала. Она смотрела на групповое фото на обложке буклета, затаив дыхание, а после пошла дальше, отправив листовку в карман сумки. Злой, тугой узел внутри живота перестал прожигать дотла и ослаб. Почти что исчез. Впервые за восемь лет.       Означало это лишь одно - ее мысли и желания были верными.       Это было нечто вроде приюта в одном из бедных кварталов Питсбурга. Невысокое, трехэтажное здание, ничем не примечательное. Возможно, раньше это был чей-то особняк и здесь жила семья, но сейчас об этом мало что напоминало. Где-то посыпалась штукатурка, где-то проржавели оконные створки. Фундамент просел, отчего вытянутый, словно такса дом, завалился на левый бок, а дверь покосилась. Эбигейл стояла перед входом, сжимая в обеих руках по матерчатой сумке, и не решалась войти. Неясно почему, но это был крайне важный для нее шаг и она будто боролась сама с собой. Кусая внутреннюю сторону щеки, стояла до тех пор, пока мужчина в возрасте, одетый в рубаху с бахромой, яркие синие джинсы и высокие сапоги, не предложил ей войти. Посмотрев во внимательные черные глаза, Эби кивнула. С горящими пятнами на щеках, молодая женщина прошла внутрь.       Здесь их было много и самых разных. Дакота, омаха, сиу, и многие, многие другие, которых Эбигейл даже не знала. Сюда попадали те, кто был голоден, не имел крыши над головой или документов, кто был изувечен и кому не было куда идти. Таких с радостью встречали в приюте. И название было самым обычным, непримечательным: "Дом милосердия". Сюда приходили тогда, когда больше некуда было идти, и все они, разные по принадлежности, становились единым целым, чтобы выжить. Дербиш, которая видела только то, как люди объединяются, чтобы убивать, такое зрелище было ново.       Она помнила, как передавала сумки этому самому мужчине, дрожа, будто осиновый лист. Несколько десятков пар глаз самых разных оттенков смотрели на нее изучающе, чуть настороженно, но с любопытством. Здесь было не место предрассудкам, помощь означала помощь, боль означала боль. Никакого подтекста, никакого двойного дна.       В сумках были вещи, медикаменты, книги, постельное белье, и прочее, прочее. Много разного, без чего современный человек уже не мог обойтись, а для них - вновинку.       Когда Эбигейл приехала в следующий раз, то принесла игрушки для самых маленьких и средства гигиены. Одна беременная девушка, у которой вместо кисти была грубо зашитая культя, принимая детские вещи и пеленки, плакала, прижимая их к груди. Обрубок держал вещи, а второй рукой она придерживала живот.       Эби делала это не из какого-то желания обелить себя или как-то возвысить за их счет, а просто потому что могла помочь, имела для этого средства, могла сделать жизнь людей намного лучше, чем та была. Сама не зная как, сближаясь с ними, однажды на вечерних посиделках с чаем она рассказала и свою историю. Ожидала недоверие и жалость, но их не было, были лишь люди - изуродованные, искалеченные жизнью, - которые оказались рядом, которые стали ей семьей и приняли ее, такую же изломанную, хоть и бледнолицую. Стали той самой дружной семьей, которую она давно потеряла и никак не могла найти.       Именно тогда, после нелегкого рассказа, блондинка ощутила, что болезненный узел в животе наконец развязался и исчез. Навсегда. Она поясняла некоторые вопросы, но лишь те, на которые сама знала ответы, а тот мужчина в рубашке с бахромой, Джон, кивал, будто заранее знал все то, что она скажет. Джон вообще много чего знал, но молчал.       Третий вторник июля не должен был стать для нее чем-то особенным, но стал. В месяц созревания вишен - Эби уже воспринимала на слух диалекты, но говорить сама пока стеснялась и отвечала по-английски, - случилось то, что перевернуло ее тихую и размеренную жизнь с ног на голову. Снова.       Едва войдя в приют, Эбигейл столкнулась с Апони. Девочка семи лет с поразительно задорными глазами бросилась к ней и крепко вцепилась в длинную юбку из хлопокового сатина цвета хаки.       - Эби, Эби, - возбужденно воскликнула Апони и очень быстро что-то залепетала, да так, что Дербиш не смогла ничего разобрать из этой пулеметной очереди.       - Апони, шунгила¹, я ничего не понимаю, по-медленее, прошу! - взмолилась Эбигейл, смеясь, и погладила девочку по волосам.       Проходящая мимо Кими с сигаретой в одной руке и тазом со стиркой в другом, рассмеялась и, затянувшись, ответила:       - Она тебе говорит, что у нас новенький, милая. Это новость для всего дома. - Кими выпустила дым носом. - Мы все думаем, что тебе стоит взглянуть.       Эби выгнула бровь, едва ли что-то понимая из этих слов. Новеньких хватало, но прежде никогда не просили Эби взглянуть. Что могло произойти?       - Пошли-пошли, о бледнолицая! - откровенно измывалась Апони, потянув Дербиш за юбку. - Пойдем, ты не можешь такое пропустить!       Опустив увесистые сумки на пол, она позволила маленькой девочке увести себя на второй этаж, где в одной из трех крайних комнат было нечто, вроде палаты для новеньких. Следуя за Апони, Эбигей поднялась по скрипучим ступеням и, пройдя коридор до упора, вошла в комнату. Она не сразу поняла, что больше не чувствует маленьких ручек на юбке, и что рядом нет вертлявой тени девочки с темными волосами, но пронзительными голубыми глазами. Апони оставила ее.       Эбигейл посмотрела вперед. Внутри комнаты на кушетке спиной к ней сидел мужчина. Некогда светлая хлопковая рубаха теперь стала грязно-серой, а волосы только начинали пробиваться на голом и зашитом кривыми стежками черепе.       Обернувшись на скрип двери, мужчина посмотрел на вошедшую к нему гостью. Один глаз был забинтован, а старый, уродливый рваный шрам пересекал лицо почти по диагонали, задевая все, что можно было задеть.       Увидев Дербиш, он некоторое время молча смотрел на молодую женщину, а после улыбнулся и подмигнул. Эбигейл, не издав ни звука, сползла вниз по косяку и потеряла сознание. 1. Шунгила - Лиса. (Прим. Автора)