Часть 5: Терпение

Урок Грации — «Терпение»       Маленькая Елена держала в ладонях белую мышку. Она гладила её мягкий мех и шептала что-то тихо, словно подружке.        — Запомни, – произнесла Грация. – терпение всегда важнее силы.        Она подняла мышку за хвостик и опустила в стеклянный ящик со змеей. Мышь и хищник были разделены лабиринтом, через который могла пройти только мышь. На ее территории ей ничего не угрожало. Змея не двинулась. Казалось, она мертва: ни малейшего движения, только холодный блеск глаз.       — Вот терпение, — сказала мать. — Змея не гонится. Она ждёт. Её сила — в неподвижности. Чем дольше жертва успокаивается, тем вернее будет удар.        Мышь бегала, чувствуя себя в безопасности, пока не пробежала через лабиринт к змее. В одно мгновение голова хищницы метнулась вперёд. Сухой щелчок челюстей — и кровь брызнула на стенку ящика.        Грация тихо добавила:— Запомни, Елена: ждать — значит владеть моментом. Ударив в нужный миг — ты всегда победишь.              Елена        Пирожные были её языком. Её любовью. Страстью. Её криминальным чтивом.        Мужчины видят женщину у плиты и пьянеют от этого образа: нежность, забота, беззащитность. Но никто не думает, что именно здесь у неё сотни порошков в маленьких баночках, десятки острых ножей, литры кипящего масла и печь, в которой можно сжечь их кости до тла. Или подать их на ужин — под соусом бешамель никто не отличит вкус человечины от свинины.       Её ладонь скользнула по кухне: тесак, бурлящий шоколад, жгучие специи. Как других успокаивало оружие, Елену успокаивала кухня. Где для всех пахло кофе и булочками, Елена ощущала запах пороха и власти.       Снаружи — девочка в светлой форме, ресницы, лаконичный блеск губ. Внутри — таблица соответствий, инвентарь войны, тихая бухгалтерия крови.              Она начинала с заварных. Казалось бы, что может быть проще — тесто, крем, сахарная пудра сверху. Но если подумать… заварные — это ведь о заварушке, о шуме. Так «заварные» стали сигналом для оружия.        А крем внутри — это выбор: белый пломбир — пистолеты, горький шоколад — автоматы, лимонный — гранаты.       Затем пришла очередь муссовых. Они нежные, скользкие, как чемоданы с деньгами. Значит, муссовые будут означать перевозку наличности. Круассаны — встречи.       Макаруны — разноцветные, лёгкие, почти детские. Они сами просились стать наркотиками: красный — героин, зелёный — трава, жёлтый — амфетамин.       Не стоило забывать и про белый порошок: его всегда полно в кондитерских — сахарная пудра, мука, крахмал, сода. Всё белое, а найти в белом порошке другой белый порошок — та ещё задача.       И запахи… сладкие, липкие: ваниль, миндаль, корица. Они убивают собачий нюх. Положи оружие в машину, сверху поставь коробку с булочками — и даже натренированный пёс ткнётся носом и замрёт. А перевозки — да в любое время дня и ночи.       И нет, она не играла в кондитера. Она им жила. Елена могла часами наблюдать за тестом: как оно меняет тягучесть, объём, пористость. Экспериментировала с пропорциями, чтобы крем не оседал, даже если в него добавить один из ингредиентов ЛСД, — чтобы не менялись структура, цвет, запах. И, главное, чтобы этот ингредиент потом можно было синтетизировать обратно.       Химики могут проверить образцы — найдут сахар, яйца, сливки, — но никогда не догадаются, что что-то там «не так». Это была игра и наука: чтобы пирожное выглядело пирожным. Чтобы торт был тортом. Чтобы даже умный человек, даже эксперт, не увидел того, что она спрятала. Не просто вкус. Смысл.       Пока все думали, что девочка играет в подвале в «женские игры», пока отец наверху решал её судьбу, внизу, в зелёный блокнот, записывался план перехвата империи. Елена пересчитывала ложки ванили и думала о Грации: сила — в терпении.       Утром Елена уже ждала у ворот. В машине Киаран, как всегда, молчал: только дорога, только зеркала, только обстановка. Он лишь сухо кивнул в приветствие. Слишком сухо, отметила Елена. Ничего — это всего лишь первый день. Она даже не на старте — так, разогрев.       Елена села рядом с ним на переднее сиденье — для записей ей, естественно, нужно было больше света. И пусть он всю дорогу видит её ноги, глубину её молчаливых размышлений и привыкает к тому, что рядом с ней безопасно.       Она листала блокнот, хмурилась, потом вдруг повернулась:       — Спасибо за вчерашний совет. Было очень приятно. И… очень полезно.       Он даже не посмотрел. Кивнул. Сосредоточился на дороге.       Она улыбнулась и снова уткнулась в заметки, но отметила, как побелели костяшки его пальцев: руль он держал крепче, чем нужно.       После уроков он ждал её у ворот. Всё то же — сухо сканировал обстановку, ни капли эмоций. Елена села в машину, взгляд блеснул:       — Может, заедем в кондитерскую на окраине? У них сегодня новые пробы…       — Нет, — перебил он коротко. — Твой отец ждёт.       Елена нахмурилась, откинулась на спинку. Возражать не стала — по голосу поняла: бесполезно.       Машина тронулась. Киаран держал дорогу, будто это было его единственной задачей.       У неё был свой план, и тратить на его исполнение вечность она не собиралась. И замуж за Марко — тоже нет. Ни за кого. Мужчины слабы – уроки были выжжены в ее мозгу железом. Она не хотела становиться чьей-то игрушкой только потому, что у неё «не те» гениталии. Елена вытащила телефон:       — Пап, — голос сразу стал мягче, — можно Киаран отвезёт меня в кондитерскую? Там, на углу, подальше.       — Ты же знаешь зачем.       — Да. В кондитерских тоже можно прекрасно отмывать деньги.        — Со мной даже одноклассники при нём не здороваются. Какие преступники.       Она извиняюще посмотрела на Киарана и пожала плечом.       Он не отреагировал. Лицо то же, что и всегда — камень. Но Елена знала: внутри он недоволен. Это недовольство сидело у него в спине и руках, даже если ни один мускул не дрогнул.       Отец, поворчав, всё-таки разрешил. Киаран сухо кивнул и вырулил. Машина мягко шла по вечерним улицам, город мелькал огнями.       В машине было тихо — без привычного Лининого щебета. Лина бы сыпала шутками, и он хоть что-нибудь ответил бы. А Елена молчала. И он молчал.       Как ни странно, но от этой тишины ей было ….хорошо, хотя сердце билось чаще — то ли от его красоты, то ли от ожидания. Это её первая миссия, её шанс доказать, что она может. И ей нравилось, что нужную информацию придётся снимать с этой горы мышц, а не с какого-нибудь хлюпика.       Она смотрела из-под ресниц на его профиль: чёткая линия скул, руки на руле, движение плеч в такт поворотам. Боже, какой он красивый, даже когда просто дышит.       В их молчании было что-то особенное: только они вдвоём, машина, музыка едва слышно из динамиков. Как раз то, что нужно, чтобы он «запал».       Елена вспомнила вчерашний разговор с Линой после кафе.       — Ну, что скажешь?       — Горяч. Но камень.       — Я же тебе говорила, — Лина смеётся. Елене даже не пришлось играть вожделение в голосе: он правда был хорош.       — Ты такая смелая, болтала с ним всё время. А у меня голова пустая. Как мне его заинтересовать? — в голосе Елены слышалась мольба.       — Да ему всё равно было на мои попытки. Я выкладывалась вовсю: закусывала губы, касалась невзначай, провоцировала. Я даже облизала тебя — все в кафе завелись, даже девчонки, ты видела — а у него ничего не дрогнуло. Вообще ничего, я посмотрела. Хотя там, уверена, есть чему.        Она многозначительно помолчала,        — Ну и? — не выдержала Елена. — Ты же у нас эксперт по парням.       — Подожди, надену очки и возьму справочник, — Лина захихикала. — Окей, нам нужен раздел про брутальных мужчин, не интересующихся случайным сексом и прекрасно умеющих держать себя в руках. И так, записывай…       Это звучало как лекция, и Елена рассмеялась.       — Лина…       — Что «Лина»? Это серьёзная наука. У меня тетрадей не меньше, чем у тебя по пирожным. Ты хочешь его заинтересовать или нет?       — Хочу.       — Тогда слушай. Он ожидает открытого флирта — потому что не думает, что кого-то может заинтересовать то, что спрятано под этим горячим, каменным, обжигающим… — Лина вздохнула; кажется, покусывала губу.       — Соберись.       — Ты права. Так вот: он не ожидает. Да и какой больной нужно быть, чтобы не заметить ЭТО ТЕЛО?! Поэтому иди мимо тела. Вчера с кофе было прекрасно. Сядь к нему поближе — случайно. Абсолютно случайно окажись там, где он. Сделай так, чтобы он тебе помог, чтобы у вас была тайна. И если тебе удастся его рассмешить — всё, он твой.       Елена старательно конспектировала, когда увидела его.       — Он во дворе.       — Срочно сядь ближе к окну, но не сексуально. Задумчиво. Каждодневно — но да, всё-таки с сексом. Махни ему невзначай.       — Он даже почти не заметил.       — Значит, ещё как заметил.       Посидев над «концептом соблазнения» больше часа, Елена решила действовать. Она уже пару дней наблюдала за ним украдкой и знала: он тренируется всегда один, поздно вечером. И вот — она «случайно» там. Немного неумелая. Немного глупая. А он — такой сильный. Всё вышло по плану, он даже не понял, что его ведут. Тоже мне, охранник. И сейчас они ехали в тишине вдвоем в кафе, и у Елены был план.              Кондитерская находилась на дальнем краю города – нужно же было, чтобы он подольше смотрел на ее колени и привыкал к запаху. Маленькая, уютная: витрины с подсветкой, тихая музыка, запах свежего теста и сахара. Елена уверенно вошла первой и обернулась — по-человечески, просто, вежливо, но отстранённо. Пусть расслабится.       — Я буду долго. Лучше садитесь сразу и возьмите себе чего-нибудь тоже.       Киаран на секунду задержался в дверях, но в её голосе не было просьбы — скорее утверждение. Он молча прошёл следом. Сел.       Она заказала сразу несколько пробных десертов, заняла столик у окна и разложила блокнот. Вдвоём — без смеха Лины, без чужих глаз. Тишина была совсем другой. Плотной.       Как заставить камень смеяться? — Елена вспомнила про Линину «тайну» и «помощника в тяжёлом деле». Чтож, приступим.        Они сидели друг напротив друга. Она — маленькая, светлая, в школьной форме и окружении пирожных. Он — тёмный, широкий, жёсткий, взглядом пробивающий до костей. Она анализировала сладости — он её безопасность.       Елена сделала пометку, нахмурилась, заказала другой чай. Понюхала десерт, размазала крем по салфетке. Подперла щёку рукой, уставилась в окно, задумалась — и вдруг подвинула к нему тарелочку с аккуратным кусочком.       — Попробуйте, пожалуйста.       — Я при исполнении. – Сухо. Коротко. И снова взгляд в зал.        — Ну и что? — Елена спокойно встретила его взгляд и повторила Лину. — При исполнении тоже едят. Обычно мнения даёт кто-то из зала, но у вас такая аура, что даже официантки обходят нас по дуге, — Елена улыбнулась минимально, ровно на два миллиметра, как учила Грация. Сила в терпении, моя хорошая.        И снова подвинула тарелку чуть ближе. . Киаран вскинул бровь, совсем слегка, но она заметила. Взял вилку, попробовал крошечный кусочек.       Она смотрела внимательно, как учёный на реакцию вещества. Взорвётся? Нет?       — Ну?       — Вкусно.       — Лимон или лайм?       — Что-то… с сахаром.       Их маленькая игра повторилась ещё несколько раз: «сладко», «не моё», «липнет к зубам». Елена делала пометки так, будто расставляла мины на береговой линии: аккуратно, без лишних жестов. Потом подняла взгляд — «будь что будет» — откинулась на спинку и склонила голову набок:       — Знаете, у меня редко бывали такие подробные помощники. Вам хоть должность меняй.       Он на секунду замер. Не понял — шутка это или всерьёз. В её голосе не было игривости, но во взгляде блеснула ехидная искорка, бровь чуть издевательски взлетела. Прежде чем он успел взять себя в руки, уголок губ дрогнул. Совсем чуть-чуть, на долю дыхания. Но она заметила. Собственно, ради этого и живёт — чтобы замечать.       Камень улыбнулся! Молодец. Она мысленно похлопала себя по плечу. Он же не должен был — «при исполнении»! — а она всё-таки треснула броню. Елена едва не подпрыгнула от восторга, но спрятала блеск глаз в блокноте.        Киаран тут же откашлялся, выпрямился, будто возвращая себе привычную холодность. Но было поздно — улыбка уже случилась.       Киаран опустил вилку, собираясь закрыть тему. Но Елена наклонилась вперёд, локти на стол, подбородок на ладони — и улыбнулась так, что глаза блеснули.       — Вы улыбнулись.       Он чуть дёрнулся, как будто это слово ударило. — Нет.       — Да-а, — протянула она, вытягивая звук. — Настоящая, живая улыбка. Я сама видела. Даже записала.       Елена невозмутимо повернула ему блокнот. В углу страницы: «21.09. Киаран улыбнулся после лаймового чизкейка». Рядом — маленький набросок: прямые брови и едва обозначенная улыбка. Подпись: «Камень дрогнул».       — Удалите, — прозвучало мгновенно.       — Нет, — она подняла голову и, прищурившись, добавила: — такие моменты редки. Их надо фиксировать. Вдруг из этого получится десерт от хмурости.       Он собирался возразить, но замолчал. Иногда молчание — лучшее признание.              Кабинет отца был прохладным и строгим: тяжёлый стол, кожаное кресло, густой запах сигар. В углу сидел один из сотто-капо, Марко: заглаженный, уверенный, ловящий отражение в каждом блеске полированного дерева. Молча листал бумаги, делал записи — тот самый, о котором шептались, что его могут назначить её женихом. От его зализанного вида внутри все холодело, и Елена старалась не задерживать на нём взгляд.       Она села напротив отца. Тот спросил про «нового водителя» — именно таким тоном, каким задают проверочные вопросы. Елене хотелось достать нож и воткнуть его в эти холодные глаза, но ещё не время. Терпение. Месть должна быть холодной. Заповеди матери были словно татуировки в ее мозгу. Вместо этого Елена слегка надулы губы, опустила взгляд, позволила голосу чуть устать. Она пожаловалась, что водитель молчит, как камень, что от него веет рентгеном, а не добродушием, что неплохо было бы кого-то поразговорчивее. Она говорила именно то, что он хотел слышать, — чтобы оставить его. Мужчины слепы, моя хорошая. Как кроты.       Отец удовлетворённо кивнул: оставляем. «Мне нужно, чтобы ты была в безопасности, а не развлекалась с ним». Внутри Елена улыбнулась; снаружи послушно кивнула. Ты даже не представляешь, насколько наши цели не совпадают.       — Хорошо. С водителем разобрались. Теперь другое, — он кивнул в сторону угла. Марко поднял голову от бумаг. — Ты уже знакома с Марко.       Елена ощутила, как внутри всё сжалось. Ещё один мысленный нож полетел в переносицу. Пока что — только в фантазии. Пока что.        — Сегодня вечером он будет с нами. День рождения одного из старших партнёров. Ты будешь нас сопровождать.       Елена напряглась, но сохранила лицо.       — Хорошо.       — Мне нужно представить вас партнёрам. Моя кровь и моя правая рука — ни у кого не должно возникнуть сомнений в вашей власти и умениях.       Марко приподнял бровь, чуть улыбнулся — будто уже чувствовал себя победителем. Елена вежливо кивнула, пряча отвращение под маской покорности.       — Конечно.       — Остальное — после, — отец вернулся к бумагам.       Елена поднялась и вышла. Только за дверью позволила себе выдохнуть и улыбнуться. Сила — в терпении.       Комната была завалена платьями. Горничная терпеливо держала вешалки: тёмное, длинное, с блеском, с открытой спиной.       — Это — слишком торжественно, — отмахнулась Елена. — Это — слишком скучно. Это… слишком «как у жены».       Боже, только бы не дрогнуть. Не показать, что мне мерзко. Представляй вилку в его глазу. Всему своё время. Будь маленькой и послушной. Пока.       Она выбрала платье сама — глубокий синий, простое, без лишнего блеска, но подчёркивающее фигуру. Пусть думают, что это «скромность». На самом деле — её выбор, её маленький бунт. Села, позволила уложить волосы, накрасить глаза.        В зеркале стояла «милая и слабая» — образ, который так удобно недооценивать. Внутри собиралась тишина — не пустота, а холодное пространство, где ясно виден каждый ход.              Вечер. Огни, музыка, шум голосов. Отец вёл её под руку через зал, представлял гостям. Она кивала, слушала — всё правильно, всё идеально. Марко наклонялся ближе, чем следовало, его ладонь ложилась на её спину так, будто он уже имел право. Елена улыбалась эталонно — как ожидали.       Но взгляд ускользал к стене, где, растворившись в полутени, стоял Киаран: неподвижный, ровный, руки за спиной, взгляд сквозь толпу. Ни малейшего намёка, что он ее заметил. И всё же Елена знала — видел. И от этого сердце билось так, что слова Марко о связях, бизнесе и пользе будущего союза растворялись в шуме. Там, у стены, была настоящая работа. Её миссия.        Видишь ли ты меня? Или опять делаешь вид, что я просто груз? Дочка Босса?       Она медленно подняла руку и провела пальцами по ключице, будто поправляя вырез. Движение лёгкое, невинное — но сделанное с вызовом. Она чуть склонила голову, дала свету заиграть на коже и ткани. Всё будто случайно. Но только не для него.        Краем глаза Елена заметила, что его взгляд дрогнул. Совсем чуть-чуть. Едва уловимо. Но он увидел.       Елена прикусила губу, сдерживая улыбку. Поймала.       Марко тем временем продолжал говорить, отец отвечал — а она чувствовала только одно: там у стены этот камень всё-таки смотрел. Ещё немного — и она доберётся до его тела. И именно в этот шум вплёлся тихий звук. Почти шепот. Тише музыки, но резче всего остального.       Херон.              Он появился так, как появляются тени: не вошёл — стянулся из полумрака коридора, будто уже стоял там века. Тот самый человек, о котором шептались. Молчаливый, чужой, с глазами, где не отражался свет. На нём не блестело ничего — ни металла, ни жира, ни жизни. Запах — не духов и не табака. Мокрая шерсть. Сырая земля. И лёгкая, едва ощутимая нота падали — как от пустого псарника после бойни.       Он посмотрел на Елену — не как мужчина на женщину и не как «свой» на дочь босса. Это был взгляд мясника, оценивающего товар: вес, форма, пригодность.       — Сладко, — произнёс он негромко, и голос не колыхнул воздух. — Ваниль. Корица. Собак это сбивает.       Елена не отвела взгляда. Внутри у неё натянулась холодная струна, снаружи — ленивое движение плечом, как будто ей скучно.       — Я — девочка. Я всегда так пахну.       Херон сделал половину шага — в ту дистанцию, где люди обычно касаются. Но не коснулся. Вблизи стало заметно, что у него нет дыхания в привычном смысле: грудная клетка движется, но тепла не прибавляется. Лицо — без блеска кожи, без влажности во рту, глаза матовые, как стеклянные. Мороз человека, который слишком давно разговаривает со смертью.       Елене стало страшно, но она удержала внутрений трепет.        — Девочки — это упаковка, — сказал он ровно. — Иногда в упаковке лежит не конфета. Иногда — граната.       Её губы изогнулись на два миллиметра — движение, от которого мужчины обычно теплеют. Здесь теплее не стало.       — Упаковку выбирают мужчины. Их это успокаивает.       Он не моргнул. Веки будто забыли эту функцию.       — Мужчины слепы, — констатация, не мнение. — Собак это не касается.       Он скользнул взглядом ниже плеча, туда, где ткань платья ложилась в тень, и поднял глаза обратно — не задерживаясь ни на линии, ни на цвете. Взгляд инструментальный, как у врача, который выбирает, где разрезать, чтобы не испачкаться. На миг показалось, что температура вокруг упала — металл перил отдал в ладонь сырую стужу.       — Пусть запомнят, — ответила Елена тихо. — Сладкий запах. Это что-то другое, чем падаль.       Херон коротко наклонил голову — не кивок, а отметка в учётной книге. И исчез именно так, как пришёл: не отступил, а погас в тени, словно его и не было. В толпе осталась только его пустота — чужая прореха в шуме: где он стоял, смех звучал тише, стекло звенело глухо.       Елена поймала себя на том, что непроизвольно медленнее дышит — память тела, пытающаяся согреться. Внутри же отметила сухо, по-деловому: он не предупреждает — маркирует. Знает? Догадывается? Не про запах — про намерение.         И вернулась к улыбке для Марко — тёплой, правильной, пустой. Но в голове только новый «рецепт», над выпечкой которого стоило поломать голову: как подсластить горечь кладбищенского холода и остаться живой.       Киарана у стены уже не было. Елена дождалась момента, когда отец увлёкся разговором, а Марко отвлёкся на бокалы. Сделала шаг назад, ещё один — и вышла в коридор. Миссия миссией, но сейчас ей нужна была пауза. Голос Херона все еще отдавался морозом внутри, и Елене требовалось успокоиться. Терпение. Сила в терпении.        Она опустилась на пару пролётов вниз, подальше от дверей зала, туда, где ее бы не нашли. Села на холодные ступени и скинула туфли.       Позвонила Лине.       — Боже, как жалко, что у меня с собой нет ножей! — шептала Елена, чтобы звук не разнёсся по пустому пролёту. — Мне срочно нужна повязка на ногу — знаешь, такая, чтобы каждый раз, когда Марко кладёт руку мне на спину, я могла втыкать в неё нож. Дома первым делом продезинфицирую спину.       Она посмеялась, рукой разминая затёкшие ноги.       — Да, не думаю, что отец одобрит кровавую сцену на этом сборище партнёров. Хотя, кто его знает. Отрежу Марко руки — и стану сотто-капо.       Лина разразилась смехом. Елена тоже прыснула и тут же прикрыла рот ладонью.       — Этого бы никто не ожидал. «Хорошие девочки на выданье» так себя не ведут.       — Я так рада, что от прошлой жизни у меня осталась хотя бы ты. Без тебя я бы это не выдержала.       — Всё, — сбавила тон. — Позже перезвоню. Ещё пару минут — и сошлюсь на головную боль.       Сбросила звонок, выдохнула. В пролёте снова стало тихо. Немного отпустило, но еще не совсем. Она нащупала в сумке сигареты, щёлкнула зажигалкой. Затянулась — и выпустила дым в пустоту. Легче.       И именно тогда заметила его.       В тени, снизу и чуть в стороне, неподвижно стоял Киаран. В пальцах тлела сигарета. Он был там всё это время. Как удачно. Или он следил? Что это у нас за ситуация — слабость и беспомощность? Общая тайна? Может еще придется поблагодарить Херона?!       Елена резко втянула воздух, прикусила губу — будто испугалась:       — Ты… ты же меня не сдашь?       Ситуация располагала перейти на «ты».       Киаран спокойно затянулся, выпустил дым и ровно ответил:       — Я тебя не видел.       Елена опустила глаза; щёки горели. Сигарета в руке дрожала, но следующая затяжка вышла ровной, спокойной. Она докурила, затушила о ступеньку и, не говоря ни слова, вернулась наверх.       Шум ударил в лицо сразу: смех, звон бокалов, музыка, перегретый воздух. Всё то же. Марко тут же заметил её и шагнул навстречу, снова положив ладонь на спину — чуть ниже лопаток. Она позволила вести себя к отцу и гостям, слушала тосты, отвечала коротко. Лицо безупречно, движения точные.       Но мысли возвращались к огоньку сигареты, медленному кивку и странной тишине. Все вокруг неё всегда говорили и доказывали: Грация, отец, Марко, Лина. А этот — нет. Удивительно, что кто-то умеет молчать.        А ещё — у них теперь есть тайна. Елена мысленно поставила галочку в блокноте в плане соблазнения. Мама была бы довольна.       Выждав приличное время, Елена сослалась на головную боль и ушла.       Воздух был прохладный, звёздный. У машины ждал Киаран — прямая спина, взгляд поверх её плеча, будто сканировал весь двор. Он открыл перед ней дверь.       Елена села, как всегда, вперёд, облокотилась на стекло, глубоко вдохнула. В машине было тихо — только её дыхание и ровный гул двигателя. Приятная атмосфера для работы. Она вернулась в холодную тишину разума и переключилась на нужную волну.       — Боже мой, я выжила, — зевнула.       Скосила на него глаза. Он, как всегда, молчал.       Машина мягко скользила по ночному городу. Фары вырезали дорогу из темноты, внутри царила тишина.       Елена вытянула ноги, устало скинула каблуки и вздохнула:       — Боже, как же я ненавижу эти штуки, — она аккуратно массировала ступню. — Никому не говори, ладно?       Киаран повёл бровью, но промолчал. Камень. Что ж — даже камень можно расколоть, если всё время бить в одно и то же место.       Она хмыкнула, посмотрела на него из-под ресниц:       — А то я достану свой блокнот и всем покажу твой портрет с улыбкой.       Он резко скосил взгляд, челюсть напряглась:       — Не смей.       Елена сделала невинные глаза, хитро приподняла бровь:       — Поздно. Он уже там. Для потомков.       Киаран вёл машину, взгляд — на дорогу, руки — железные. Но когда она ещё раз тихо и ехидно повторила про «портрет для потомков», уголок его губ предательски дрогнул. Совсем чуть-чуть. Но это была улыбка. Вторая.       Елена резко повернулась, глаза загорелись:       — Боже… неужели это случилось сейчас? — театрально приложила ладонь к груди. — Что происходит? Аномалии? Конец света? На нас падают метеориты? Ты второй раз уже улыбнулся! Скажи честно — мы все умрём?       Смотрела на него с таким восторгом, будто выиграла джекпот.       Киаран качнул головой, снова выпрямил губы в линию:       — Ты слишком много видишь.       — Конечно, вижу, — отрезала она, хитро приподняв бровь. — Улыбка Киарана — явление космического масштаба. Такое нельзя пропускать.       Внутри у неё всё пело; она едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться от счастья. Второй раз. Значит, всё возможно. Схемы и планы. И да — очень твёрдые мышцы.       Машина мягко скользила по ночным улицам. Елена ещё пару минут сияла победной улыбкой, потом сняла вторую туфлю, подтянула ноги на сиденье и устроилась боком, опершись головой о стекло.       — Ладно, — пробормотала сонно. — Сегодня я выиграла. Два раза. Запишу это золотыми буквами.       И это даже не было игрой.       Она зевнула и почти сразу закрыла глаза. Дыхание стало ровным, спокойным.       Киаран молчал. Вёл машину, взгляд — на дорогу. Но в зеркале видел её отражение: растрёпанные волосы, мягко приоткрытые губы, блокнот, сжатый в руках даже во сне.       Машина свернула к дому. Фары скользнули по высоким воротам, охрана узнала машину и сразу открыла. Киаран заглушил двигатель.       Повернулся — Елена спала, уткнувшись щекой в ладонь. Блокнот всё ещё прижат к груди, будто самое ценное.       Он постучал по подголовнику рядом — мягко, чтобы не испугать:       — Приехали.       Елена шевельнулась, приоткрыла глаза. Несколько секунд смотрела расфокусированно, – что есть беззащитнее, чем девушка в истоме сна – потом расправила плечи и улыбнулась — сонно, но хитро:       — Улыбка номер два. Я её запомнила.       Киаран нахмурился, отвёл взгляд:       — Иди домой.       Она потянулась, села ровнее, поправила волосы. Уже на выходе обернулась:       — Камень дал трещину.       Улыбнулась и растворилась в темноте.       Щёки её горели от восторга. Второй раз за день она поймала его. Елена знала: так вскрывают замки. Сначала щёлкает едва заметная пружина. Потом открывается весь механизм.       Сила в терпении, моя хорошая. В терпении.