Часть 16: так-...-...-...-так-...-...-...

      24 дня до помолвки       Утренние лучи пробивались сквозь шторы, заливая комнату мягким красноватым светом. Елена медленно потянулась, подложила ладонь под щёку и тут же улыбнулась:       Киаран.       В груди сразу приятно щекотнуло.       Это было на самом деле. Не сон. Он был рядом. И у меня даже есть одна зарисовка, — напомнила она себе. — Думай о миссии!       Но мысли о его опьяняющих объятиях всё равно вытесняли всё остальное.       Елена повернулась к тумбочке, схватила телефон и сразу проверила сообщения.        «Ты как?»       Ни подписи. Ни «привет». Но она знала: это он. Как каждое утро после хижины. Не наивное «доброе утро» или «хорошего дня»— только короткое, почти деловое «ты как».       Строго. Сухо. Но именно в этой скупости чувствовалось больше тепла, чем во всех признаниях, которые ей доводилось слышать.       Она откинулась на подушки, зажмурилась, улыбнулась и прижала телефон к груди, словно обнимала самого Киарана.       «Ужасно. Я скучаю».       Быстро нажала кнопку, и в ту же секунду сердце испуганно подскочило к горлу.        Не слишком ли это смело?       До этого она всегда отвечала одно и то же: «хорошо».       Елена уставилась на экран, желая отозвать сообщение, но оно уже было прочитано. Она еле дышала, пальцы дрожали. Ответа не приходило.       Они договорились как можно меньше пересекаться в доме, слишком тяжело было не сорваться. Приходилось ждать выходных, которые приближались мучительно медленно, поэтому оставался только телефон и эти строгие утренние послания, которые стали для неё дыханием.       Минуты тянулись, и тревога расползалась.       А вдруг он не тот, кто говорит о чувствах? А вдруг она его спугнула?       В голове уже стало темнеть от мыслей, и в этот момент где-то щёлкнуло.       так-...-...-...-так-...-...-...       Глухо. Совсем тихо. В одну четвертую такта.       Елена нахмурилась.       Как метроном в детстве.       Вслушалась, но звук не повторился.       Кухня? Старые трубы? Новые часы? Уже третий день подряд. И всегда один и тот же такт.       Додумать не успела — экран вспыхнул.       «я тоже».       Всего два слова. Без смайликов, без точки.       Елена долго смотрела на экран, словно не веря счастью.       Он тоже.       Она облегченно выдохнула и снова обняла телефон, улыбнулась в потолок. И рассмеялась — тихо, приглушённо, будто боялась спугнуть.       Это так по-киарановски. Сухо. Но значит всё. «я тоже» — значит, он рядом. Значит, ждёт. Значит, я не одна.       С этим коротким «я тоже» одиночество становилось терпимее.       ***       Дорога в колледж превратилась после хижины в чудесную пытку — болтливая Лина, тихое радио и полчаса практически без дыхания.       Елена кивает, поддакивает, но не слышит и половину слов.       Она сидит чуть на краю заднего сиденья, обняв рюкзак, и не может оторваться. Её взгляд цепляется за каждую его деталь: мышцы перекатываются под рубашкой— и пальцы сводит, чтобы не притронуться. Она помнит, какие эти мышцы на ощупь. Руки держат руль, и её рёбра втягиваются, чувствуя, как сжимали их. Он что-то отвечает Лине, но Елена видит только движение полных губ и с горечью облизывает свои.       Запах Киарана заполняет лёгкие так, что там не остаётся места воздуху. Профиль строгий. Глаза сосредоточены на дороге.       Но иногда, будто случайно, он всё-таки встречается с её взглядом в зеркале. Каждый раз у Елены вспыхивают щёки. Она опускает глаза, кусает губу, но через секунду снова поднимает взгляд.       Киаран тоже отводит глаза. Быстро. Но в этих коротких встречах есть всё: память о хижине, то, что они больше не чужие, и то, что говорить об этом вслух слишком опасно.       — Елена? — Лина трясла её за плечо, вырывая в реальность.              — Боже, ты в последнее время потеряна для мира. — Да? Что? — У тебя есть планы на субботу? Мы хотели в «Бёрбис»: танцы, коктейли, парни, — протянула она, закусила губу и откинула волосы. Потом неожиданно повернулась к Киарану и прищурилась. — Кстати, давно хотела спросить, у тебя есть девушка?       Елена чуть не закашлялась.       Киаран моргнул. Один раз.       — Нет, — сказал он спокойно, не поворачивая головы, но его взгляд в зеркале прошёлся по Елене так, что она почувствовала себя расцелованной. — Тогда, может, в субботу с нами? Думаю, Елена не будет против. И как раз под охраной. Или? Может найдём тебе какую мрачную особу?       Она повернулась к Елене, вопросительно вскинув брови. Замерла на миг и рассмеялась.       — Видели бы вы ваши лица. Снимите себе уже комнату, я прикрою. А то от этих переглядок даже я намокаю.       Елена заметила, как Киаран усмехнулся и еле заметно кивнул Лине. Было приятно осознавать, что эти двое нашли общий язык.       ***       В колледже всё было по-старому, только не Елена. Лекции проходили мимо. Учебники казались пустыми. Взгляд то и дело уходил в окно. На листах появлялись какие-то слова, рисунки, его имя.       Её мысли всё время возвращались к одному моменту: его взгляд в зеркале машины. Его улыбка. Его тишина.       Он помнит. Он тоже чувствует. Я не одна.       И каждый раз она ловила себя на таком идиотском счастье, что казалось, все сочтут её за сумасшедшую.       Ну и пусть.       И лишь иногда в голове, перебивая счастье, всплывала «миссия». Сердце заходилось на такт быстрее, в мыслях что-то сбивалось. Елена хмурилась, одёргивала себя от счастья и бездумья, но тут же забывала, потому что после школы ждал он.        И у неё ещё целых три недели до помолвки. И доступ к его телу. И он.       Обратный путь — снова сбитые фразы, случайные прикосновения, перегляды.        Они завозили Лину, и наступали те самые десять минут в перелеске за заправкой. Елена перебиралась на переднее сиденье — и наконец-то он дотрагивался до неё не только в ее фантазии.       Никаких разговоров — только поцелуи. Только тепло рук, перечность губ и сбитое до дрожи дыхание. Глаза в глаза, грудь о грудь, бёдра о бёдра.       Десять минут.       И ещё десять до дому. По пути — успокоить сердце, остудить мысли, поправить волосы.       И снова игра: она — избалованная дочь хозяина, он — холодный охранник.       Сухое: «До завтра». «Хорошего дня».       Хотя дыхание ещё пахло друг другом.       Но этого хватало, чтобы всё время ожиданий оказалось оправданным.       ***              Елена закрыла дверь, упала на кровать, раскинула руки.       Эхо счастья ещё держалось в груди.       Как же прекрасно.       И именно в эту секунду где-то опять застучало:       так-...-...-...-так-...-...-...       Елена затаила дыхание. Нахмурилась. Под кожей мелькнула странно знакомая дрожь — как от слишком холодной воды.       Приподнялась на локтях, прислушалась к шкафу. К розетке. К вентиляции.       Ничего.       Странно.       Но дрожь не ушла.       Она перевернулась на живот и открыла его короткое сообщение.       так-...-...-...-так-...-...-...       Стук повторился.Чётче. Будто кто-то завёл её старый метроном.       Потянулась, открыла ящик. Пусто.       Звук стих.       Наверное, усталость… Послехижинная эйфория.       Она улыбнулась. Отмахнулась.       Но перед сном, в тишине, когда дремота уже убаюкивала объятиями, звук снова дрогнул в темноте, словно пульс невидимого животного.       так-...-...-...-так-...-...-...       Это уже не был случайный шум. Это был ритм.       Елена повернулась на бок, прижимая ладонь к груди.       Чёрт бы побрал эту тишину. Слишком много счастья — всегда значит, что скоро начнётся что-то плохое.       Она ещё не знала, насколько плохое.              22 дня до помолвки       Четверг.       Елена замерла на ступеньках и коснулась губ, которые всё ещё горели от поцелуев в перелеске.       Пережить завтра — и в субботу целый день с НИМ.       Сердце забилось быстрее, дыхание застряло.        Она придумает, как уговорить отца. Ей же нужно готовиться к помолвке!       Она видела прекрасные ткани в Пиарэ — всего четыре часа езды туда, четыре обратно. Пара часов — выбрать фасон. Идеальный предлог.       Конечно, Лина с ними… А потом машина «неожиданно» сломается. И она сама позвонит, в слезах — виня механиков. Шоппинг для снятия стресса. Возвращение поздно вечером в воскресенье. Прекрасные выходные с Киараном в хижине.       Елена улыбнулась своему гениальному плану, напустила задумчивое лицо — улыбаться в этом доме было дозволено только на официальных приёмах, и то фальшиво, — и открыла дверь.       — Зайди ко мне.       Голос не требовал ответа — только подчинения.       Дверь кабинета пахла приговорами и приказами. Глубоко вдохнув, словно готовилась к битве, Елена переступила порог.       Отец стоял у окна, руки за спиной, силуэт, высеченный из камня. На столе — папки, документы, конверты. Договоры власти. Распоряжения смерти.        Он даже не повернулся, словно почувствовал, что она тут. Словно и не сомневался, что она прибежит.       — В субботу будет ужин с Марко, — произнёс сухо. — Нужно обговорить детали помолвки. Не думаю, что он позволит тебе учиться дальше. У него на тебя другие планы.       Голос спокойный — будто он сообщал прогноз погоды, а не лишал её будущего.       Елена застыла. В груди что-то сжалось. Почувствовала, что позвоночник хотел сложиться, но выпрямилась.       Вогнала ноготь под ноготь. Щелчок.       Боль обожгла, но на лице — тишина.       Она — наследница матери. Сила в слабости. Сила в ожидании.       Вдох.       Выдох.       Вдох.       Её голос был ровным, отрепетированным. — В субботу? — переспросила мягко. — Да.       Отец повернулся. В его глазах мелькнула тень раздражения — словно заметил нотку неповиновения в её голосе, которую тут же должен был подавить.       Елена отметила. Смягчила голос.       — Папа… У меня уже назначена встреча на субботу, — она подождала секунду. Прекрасно отрепетированную секунду. И добавила совсем покорно: — Я не должна присутствовать при обсуждении. Это ваши решения. Моя задача… выйти замуж.       Последняя фраза была сказана тихо, тактично — как смирение. Как послушность.       Отец моргнул. Не раздражённо. Скорее… оценивающе. Ему нравилась эта новая форма покорности. Теперь он мог позволить себе быть снисходительным.       — Какая?       Елена вдохнула — коротко, точно. Мягко.        Сила в слабости.  И в мужской глупости.       — На свадьбу приедут все. Твои друзья... и враги. Я нашла редкие материалы. Они идеально подойдут для официальных фотографий. Для твоего статуса.       Она знала, как кидать наживки. Она была дочерью своего отца. Отец прищурился. Елена продолжила, пока его тщеславие входило во вкус:       — Два очень именитых модельера из «Бьянка Риальто» держат для меня эти ткани. Специальные образцы. Их нужно посмотреть лично. Если я не заберу в субботу — они достанутся дочери Кристиано Ферандо.       Имя, от которого отца передёрнуло.       — Мне не хочется ехать так далеко, но мы не можем упасть в грязь лицом.       Встала с ним на одну сторону — они против Ферандо!       Где-то в груди засмеялась довольная Грация.       Он сощурил глаза, поднял подбородок. Если понадобится, он готов был выгрызть платье у конкурента.       — Где именно? — В Пиарэ.       Пауза. Борьба на лице — тщеславие против расчёта. Расчёт победил.       — Отмени, — выдохнул он. — Мы не можем тянуть. Три недели — очень короткий срок. Нужно утвердить кольца, место церемонии, список гостей. Марко хочет обсудить твоё расписание и условия брака.       Расписание. Как у призовой собаки.       Разочарование обожгло горло. Но Елена вскинула голову.        Она проиграла битву, не войну.        «Думай быстрее. Не ной». Голос Грации в голове был почти живым. «Спасай другие резервы».       Киаран.       Нужно убрать его подальше. Помолвка снова может сделать его недосягаемым, а ей нужно добраться до татуировок. Только ради этого. Только ради миссии.       И совсем не потому, что сердце покрывалось льдом при мысли, что он отвернётся.       — Конечно, папа.       Она щёлкнула ногтем — но вместо привычной боли в голове вдруг застучало:       так-...-так-...-так-...-так-...       Цвета вокруг поблекли, словно кто-то убавил яркость. Движения замедлились.       Почему она раньше не замечала, как уродливо трясётся подбородок отца, когда он говорит? Ему бы давно похудеть. Звуки тоже приглушились. Она слышала слова, но они расплывались, будто шли сквозь воду.       Елена оказалась в пузыре, в вакууме. И только метроном бился отчётливо:       так-...-так-...-так-...-так-...-так-...-так-...       — У тебя новые часы? — Что?       Отец замер на половине фразы. — Что-то тикает.       Елена прошлась мимо отца и заглянула в шкафы, за дверь, на полку.       — Елена? — в его голосе появилось беспокойство. Наверное, впервые за последние девятнадцать лет.       Это вернуло её в реальность.       — Киаран, — сказала она уверенно, будто цепляясь за первое, что могло вытянуть её из тумана.       Отец сузил глаза. Изучал её лицо, как карту опасной местности — слишком внимательно.       — Что — Киаран?       Что — Киаран? Почему она это сказала?       Елена моргнула.       О чём она? Ах да.       — Он может забрать… платье. Пиарэ. Я говорила.       Звук стих, но Елена поймала себя на том, что всё время смотрит на отцовские часы, пытаясь разгадать, совпадает ли такт с движением стрелки.       — Елена? — теперь в его голосе звучало не прикрытое раздражение, а тревога. — Всё хорошо, — она улыбнулась мягко, как примерная дочь. — Просто устала. Экзамены. Подготовки. Каникулы. Ты отправишь его — Хорошо. — В субботу к шести.       Отец кивнул.       Елена с трудом сдержала ликование.       Киаран вернётся не раньше одиннадцати. Нужно только найти подходящее ателье в Пиарэ.       Она кивнула и вышла.       И лишь в коридоре, в полной тишине, звук снова вспыхнул:       так-...-...-...-так-...-...-...       Но на этот раз не тревожно. Не быстро. А почти победно.       Она спасла Киарана. На один вечер. На одно дыхание. На воскресенье.              20 дней до помолвки       Платье было слишком…       Елена шумно выдохнула, рассматривая себя в зеркало. Слишком красивым. Воздушным, струящимся, волшебным. Слишком похожим на обещание, которое она хотела дать не Марко.       В этом платье она хотела бы танцевать с Киараном.        Хотела видеть, как он смотрит на неё — взглядом, который обжигает кожу, угадывая, что скрывается под тончайшим материалом.       Хотела чувствовать его руки.       Хотела, чтобы он медленно снимал его с неё. Разворачивал, как конфетку. Целовал. Ласкал.       Елена вздохнула.       Платье было идеальным. Она — в нём тоже. И только жених — нет.       Для Марко ей хотелось надеть бесформенный садовый комбинезон, перчатки по локоть и резиновые сапоги — защититься от него, как от улья с пчёлами.       Но вот она стоит перед зеркалом в чудесном платье. Волосы уложены, ногти накрашены, ресницы подкручены — и ждёт Марко.       И она не может надеть другое. Потому что он прислал это платье. Сам. Словно сам хотел выбрать, в чём она пойдёт на собственное заклание.       Даже в этом, даже уже сегодня, за три недели до помолвки у неё не было выбора.       Единственный раз он угодил ей в чём-то — словно насмехаясь.       В груди шумело от злости. В ушах — от стука.       так-...-...-...-так-...-...-...-так-...-...-...       Ещё раздражающе, но уже почти привычно. Как в детстве.              -------------------------------------------------------------------       — Десять минут.       Грация жмёт на кнопку, и щелчки наполняют комнату.       так-...-...-...-так-...-...-...       Елене — шесть. Она стоит, задрав ногу на перекладину. Боль разливается по телу, слёзы бегут по щекам, но плакать нельзя. Опускать ногу тоже — она должна продержаться дольше него.       — Вилки?       Голос матери — сухой, резкий, как удар хлыста. Стук метронома — строгий, неумолимый. Они оба — её судьи.       Елена закусывает губу — Слева направо: для рыбы, столовая, для закусок.       Боль стреляет в ногу, и она запинается. Метроном ускоряется до двойного такта, сообщая, что осталось меньше пяти минут. Если она не ответит на десять вопросов, всё начнётся сначала.       — Не отвлекайся, — голос матери ровный, как лезвие. — Ни на чувства. Ни на людей. Думай быстрее. Или он тебя сломает.       — Кто…?       — Мир. Вилки?       — Слева направо… — Елена торопится, сбиваясь. — Для рыбы, столовая, для закусок. Для устриц справа, десертная сверху.              ------------------------------------------------------------------       Теперь, спустя годы, мать --- умерла.       А метроном — ожил.       Не в комнате. Не в шкафу. Внутри. В подкорке мозга. В сердце.       ***       Елена спустилась в столовую без особых эмоций.       Сегодня её продают.       Это не было новостью, не было ударом — просто усталая констатация того, что её жизнь давно предопределена чужими решениями. А она должна просто играть свою роль.        Недолго. Ещё двадцать дней.       Стол был накрыт словно для коронации: толстые свечи, белый фарфор, тяжёлые бокалы — всё слишком официально, слишком демонстративно, как будто они хотели сделать вид, что празднуют помолвку, а не продажу. Для кого?       На её взгляд здесь не хватало только бумаг и печатей — официальная передача собственности, как-никак. Но это они наверняка уже сделали в кабинете за закрытыми дверями и отметили бокалом дорогого виски.       От неё требовались только красота и улыбка. Серьёзные вопросы взрослые мужчины решали сами.       Отец сидел во главе стола — спина ровная, взгляд тяжёлый. Когда Елена вошла, он повернул голову только чтобы оценить её вид. Кивнул коротко, одобрительно. Она была не дочерью — предметом сделки.       — Садись, — дал разрешение.       Она щёлкнула ногтем. Села. Дочь своей матери — грациозно, прямо.       Через несколько секунд вошел Марко: лощёный, прилизанный — абсолютная противоположность дикой силе Киарана.       Он самодовольно провёл рукой по волосам и улыбнулся — пусто, холодно. Улыбкой, в которой читалось: он хозяин её будущего.       Елена поднялась — спокойная, мягкая. Она знала правила этой игры.       — Елена, — произнёс он тягуче, касаясь губами её руки и практически раздевая глазами. — Ты сегодня особенно прекрасна.       Она кивнула — легко, натренированно.       Слов из себя не вытолкнула — не могла. Киаран никогда не говорил ей подобного, но в его сдержанном «ты как» читалось намного больше восхищения, чем во всех напыщенных фразах Марко вместе взятых.       Щелчок ногтем. Возвращение в роль.       Ты не должна их сравнивать. Они оба — только миссия. Никаких чувств. Никакой боли.       — Спасибо за платье. — Привыкай к подаркам. Я люблю баловать свою девушку.       Он провёл рукой по волосам и вскинул брови так, будто бросил кость послушной собаке. Внутри Елену передёрнуло, но внешне — идеальная вежливость. Она давно научилась не дрожать при врагах.       Марко сел рядом, не напротив, как положено было приличиями. Подвинул стул — слишком близко. Развернулся к ней плечом, демонстрируя внимание, от которого хотелось ударить его льдом.        Это была не симпатия — оценка товара.       — Как прошёл твой день? — спросил он так, будто примерял, как она будет отвечать ему после свадьбы.       Елена улыбнулась, перенимая ход.       Мужчины слепы!       — Хорошо.       Марко довольно кивнул, будто попробовал ответ на вкус, и ему понравилось. И, словно в награду, словно она только что заслужила это своим невероятным трюком, медленно повернул запястье, показывая маленькую коробочку.       Елена автоматически улыбнулась, как и ожидалось от хорошо воспитанной комнатной жены, но внутренне сжалась.       — Я подумал, — сказал он мягко, но уверенно, — что ты должна носить его уже сейчас.        Замер, проверяя восхищённую реакцию публики.       — Для привыкания. — Он надел кольцо ей на палец. — И чтобы все знали, что ты -- занята.       Откинулся на спинку стула. Осмотрел её масляным взглядом, провёл рукой по волосам и повернулся к Роберто — с Еленой закончили. Она была свободна и могла уйти с новой игрушкой на коврик к камину.       Елена смотрела на кольцо — массивное, тяжёлое.       Ловушка с камнем. Её ловушка.       так-...-так-...-так-...-так-...       Мир погас вокруг, звуки притихли. Пузырь захлопнулся, как и её тюрьма.       ------------------------------------------------------------------       — Девятый: Испания.       Елене — двенадцать. Она сидит на горячих камнях.        Мать задает вопросы. Метроном отбивает время. Елена считает секунды. Ноги горят. Температура растёт.       так-...-так-...-так-...-так-...-так-...-так-...-так-...-так-...       Последний.       — Мадрид. Евро. Конституционная монархия.       Елена выдыхает и ждёт разрешения встать.       — С парламентарной системой, — сухо добавляет мать.        И ставит метроном на начало.       Ровно.       Без пощады.       так-...-...-...-так-...-...-...-так-...-...-...       ------------------------------------------------------------------              Елена смотрела на свою руку и не могла поверить, что та принадлежала ей.       Длинные пальцы. Ломкие клеточки.        Какой странный цвет придумала нам природа. И эти щербинки на ногтях.       Она поднесла руку ближе к глазам, повернула на свет.       — Елена, — голос отца сорвался на злость.       Свет играл в бокале шампанского — пузырьки плясали, и она почти улыбнулась. Марко накрыл её руку своей. По-хозяйски. Это выдернуло из пузыря в реальность.       Она резко опустила взгляд, вцепилась ногтем под ноготь — боль вернула в мир.       — Она просто впечатлена, — мягко сказал Марко. — Каждая девушка мечтает о таком кольце.       — За счастливых молодых!       Отец поднял бокал. Елена тоже.       Да здравствует сделка.       Дальше всё как в тумане: отец говорил о свадьбе, о гостях, о политических выгодах. Марко оценивающе смотрел на её пальцы, на её талию, на её будущее. Елена улыбалась. Иногда кивала.       Слова превращались в туман. Краски размывались. Тело стало ватным.       Слава богу, на неё практически не обращали внимания – декорация.       Она снова сняла кольцо.       Надела.       Сняла.       Надела.       — Прошу извинить, — сказал отец, поднимаясь. — Срочный звонок.       Кивнул и вышел.       Марко тут же сжал её руку.       Елена попыталась отстраниться, буквально на миллиметр, но он удержал. Надел кольцо на палец. До упора. До боли.       — Идеально, — рука по волосам. — Не снимай. Я хочу, чтобы все знали, кому ты принадлежишь.       Щёлк. Ошейник захлопнулся. Елена вздрогнула.       Она всё понимала, но не двигалась. Не могла. Словно смотрела на себя со стороны.       так-...-так-...-так-...-так-...-так-...-так-...       Слишком близко. Слишком ясно. Слишком внутри.       — А теперь… — Марко наклонился ближе. — …будь хорошей девочкой и дай мне опробовать моё приобретение.       Он уверенно взял её за подбородок и резко прижался губами.       Внутри всё оборвалось. Пустота. Холод. Отвращение.       Она не была готова. Не успела ни оттолкнуть, ни отвернуться.       Сердце стучало в череп. Пальцы вцепились в край стола. Ноготь прорезал кожу.              И в эту секунду — на самой грани зрения — что-то дрогнуло.       Движение. Тень. Взгляд.        В коридоре. За приоткрытой дверью.              Киаран       Комната накренилась. Воздух исчез. Желудок сжался от стыда. От боли. От того, что он не должен был это видеть. Елена почувствовала, как всё внутри ломается.       Марко ещё держал её лицо, а она уже была там — в дверях, в его глазах. И впервые его взгляд был не спокойным.       Киаран смотрел на неё, и в его глазах было что-то, что она не видела никогда. Что-то, что могло сломать её быстрее, чем метроном.       Марко отстранился. Улыбнулся. Пригладил волосы — довольно, как хищник, который отметил территорию.       — Вот и чудесно. Будь послушной и впредь — и мы прекрасно поладим.       Он нагнулся ещё раз, и его руки скользнули по её спине, прижали крепче, и губы обожгли шею.       Елена не сопротивлялась.       Она сидела — оглушённая.       Онемевшая.       Пустая.       Глядя в такую же пустоту за дверью.              Щелчок уже не помогал.       И только метроном вёл отсчёт времени:       так-...-так-...-так-...-так-...       Обратный отсчёт.