Часть 20.2: Famiglia sopra tutto

      Ровно восемь. Двери закрылись. Мягко. Бесповоротно. Словно и не отделяли жизнь от смерти.       Елена вошла в зал вместе с отцом и Марко. Шла на полшага позади. Улыбалась — спокойно, отработанно. Улыбкой, какую носят на семейных фотографиях, где никто не спрашивает, счастлива ли ты на самом деле.       Огромные вазы с цветами превращали зал в сад. Свет люстр обволакивал золотом. Воздух пах воском и мясом. От этого запаха хотелось улыбаться ещё шире — и она улыбалась.       Они остановились посреди зала. Марко сразу же положил ладонь ей на спину. Властно. По-хозяйски. Напоминая, где её место. Елена интуитивно кинула взгляд к двери, но там — не знакомый силуэт, только Гаррет. Выдохнула, нацепила улыбку и сжала ноги, почувствовав бедром ножи.       Он здесь. Ещё только час.       — Я благодарю всех за то, что нашли время посетить столь значимое для нашей семьи торжество.       Отец продолжал говорить, с каждым словом словно уменьшаясь — его последняя речь как каппо.       Марко с каждым словом, казалось, рос ввысь и вширь — сегодня он станет всем. Его рука замерла на спине Елены и с каждым довольным кивком старейшин становилась всё тяжелее.       Мужчины в зале улыбались, кивали, оценивали её, его, отпускали грязные шуточки — по поводу Марко они уже давно приняли решение.       Елена слегка дрожала, сдерживала сердце в груди. Она видела расслабленные позы полумёртвых стариков, которые всё ещё считали себя правителями мира, но по которым давно скучали кладбища.       Видела злость и презрение в глазах сыновей — способных и не очень, — которым приходилось прислуживать старшим.       Видела их нетерпение. Чувствовала его. Понимала. Щёлкала ногтем.       Сила в терпении.Сила в слабости.Сила в решениях.В правильных жертвах.       Когда отец закончил, все кивнули. Марко хотел сделать шаг вперёд, но Елена легко сжала его руку.       — Можно я скажу? — улыбнулась нежно. Как раз так, как и ожидал правитель мира от своей покорной жены.       Марко снисходительно кивнул. По залу прошлись смешки. Елена неуверенно улыбнулась и сделала шаг вперёд. Щёлкнула ногтем.       — Добрый вечер ещё раз. Я не отниму у вас много времени. Я только хотела поблагодарить вас всех за то, что пришли, — голос звучал мягко. Немного неуверенно. Почти по-детски. — Как и сказал мой отец, это очень волнительный и важный день для нашей семьи. Для любой девушки.       Все кивнули, и Елена продолжила.       — Многие из вас знают меня с самого детства. И я рада, что вы сегодня здесь. Но здесь сегодня всё же не хватает одного особенного человека, — сделала паузу, ровно на столько, сколько нужно. — Моей мамы.       Старики согласно закивали. Она уважила традиции.       — Многие из вас знали ее. Ценили. И, поверьте мне, она очень ценила вас. — Елена улыбнулась воспоминаниям и повернулась к древнему старику. — Дон Минели, она часто рассказывала, как вы учили её объезжать дикого скакуна. Или как вы, дон Киани, пели с ней оперу на её совершеннолетие.       Ностальгические улыбки заиграли на лицах. Грация впечатляла всех, и многие были недовольны, что она досталась Роберто.       — Мне очень жаль, что в этот день, когда семья становится сильнее, она не может быть рядом с нами, — кто-то кашлянул, кто-то кивнул понимающе. — Но, чтобы почтить её, мы соблюдём традиции её рода.       В комнату внесли подносы с выпечкой. Золотистые маленькие бискотти, на один укус. Они выглядели очень просто на фоне дорогой посуды и костюмов. Уютно и по-домашнему.       Елена первой взяла угощение с подноса, и слуги по одному раздали всем гостям, отцу, Марко, Херону.       — Это традиционные бискотти из деревушки моей мамы на юге Италии. Специальная выпечка, которую мать печёт для гостей в день помолвки дочери. Эти бискотти — символ — она смущённо опустила глаза и посмотрела на Марко, — символ плодовитости. Поэтому их нужно съесть до конца. Famiglia sopra tutto, — добавила быстро и одним движением положила маленький бисквит в рот.       — Famiglia sopra tutto, — ответили все хором.       Елена засмеялась. Сделала шаг назад.       Послышались шуточки, шум. Каждый клал в рот маленький бисквит. Кто-то ел с аппетитом, кто-то — из вежливости, другие — с презрительной ухмылкой.       Елена наблюдала за каждым, встречалась с нерешительными скромным взглядом. Заставляла проглотить. Кто-то сглотнул слишком громко. Елена улыбнулась ему — и он сглотнул ещё раз.       Никакого напряжения. Никаких подозрений. Просто ещё один жест дочери, которая наконец-то научилась быть удобной.       Сила в слабости.       Отец и Марко снисходительно улыбались, доедая свои бисквиты.       Елена широко улыбнулась, отряхнула платье, опустила глаза. Почувствовала на себе тяжёлый взгляд — мёртвые глаза Херона. Он смотрел разочарованно, презрительно. Елена выдержала. Он кивнул и нехотя съел бисквит.       Она выпрямила спину. Первый шаг сделан.       — Ну что ж, — Марко выступил вперёд, — это было очень вкусно. Спасибо, милая, — он повернул голову к Елене и сладко улыбнулся. Как хозяин зала. Как её хозяин.       Потянулся к бокалу, но рука дрогнула. Почти незаметно. Он нахмурился, раздражённый собственной неловкостью, и всё-таки взял стекло.       — Я думаю, — начал он, и голос прозвучал чуть ниже, чем обычно, — что пришло время… кхм…       Он остановился. Моргнул.       Слова словно запоздали на долю секунды, прежде чем выйти изо рта.       Елена задержала дыхание. Воздух застыл. Даже ножи под юбкой перестали казаться тяжёлыми.       — …время перейти к… действительно… важным… — продолжил он, медленно, растягивая гласные, будто язык стал тяжёлым.       В зале послышались негромкие смешки. Кто-то закашлял.       Елена почувствовала это сразу — не как страх, а как смещение воздуха. Как будто кто-то повернул регулятор.       Музыка отодвинулась. Приглохла. Елена несмело подняла глаза.       Она слышала теперь только чужие вдохи. Наблюдала за залом. Видела, как один из стариков медленно потёр висок. Как другой вдруг замолчал на полуслове. Как Мирелли нахмурился, словно пытаясь вспомнить, что хотел сказать.       Ничего очевидного.       Если не знать.       Марко снова попытался заговорить.       — Я… — он кашлянул, — Я благодарю… — ослабил узел галстука.       — Присядь, — Елена кивнула, и ему тут же подставили стул.       Он посмотрел на неё с раздражением. Попытался встать — и не смог.       — Я перейму. Не переживай, — улыбнулась нежно, хлопая его по плечу.       Марко нахмурился сильнее. Хотел повернуться к отцу — и не смог сделать это сразу.       Елена шагнула вперёд.       Медленно.       Спокойно.       — Раз мужчина не способен, я, как примерная жена, сделаю за него, — произнесла еще как невеста. — Никто ведь не против?       В зале послышались возмущённые выкрики. Кто-то привстал, но тут же сел обратно. Елена смотрела спокойно. Внимательно. Чётко отмечая недовольных. Отмечая испуганных.       — Ты… — Марко вновь повысил голос, и это получилось резко, некрасиво. — Ты… что ты…       — Елена! — выкрикнул отец, но тоже схватился за голову.       Она обернулась, молча оценила бледный цвет лица Роберто и вернулась к гостям.       Мужчины перед ней корчились в муках.       Кто-то держался за грудь, не понимая, почему не хватает воздуха.Кто-то пытался встать — и падал обратно, глухо ударяясь о кресло.Кто-то смотрел на неё широко раскрытыми глазами, в которых впервые не было снисхождения.       Елена слегка присела на край стола, оперлась ладонями о холодную поверхность. Как будто собиралась вести не светскую беседу, а разговор с друзьями.       Движение было почти небрежным. Неположенное примерным дочерям. Неположенное дамам.       Она не торопилась, дала тишине лечь на зал. Позволила мужчинам понять, почувствовать, кто здесь хозяин.       Гул смолкал. Головы медленно поворачивались в её сторону. Звуки замирали. Тишина звенела.       — Что ж, теперь, когда мне, несмотря на мой пол, удалось заполучить ваше внимание, — голос холодный, мрачный, спина прямая, — давайте поговорим о власти.       В зале никто не засмеялся. Даже те, кто ещё минуту назад шутил.       — О настоящей власти.       Она встала и сделала пару шагов, словно говорила перед студентами.       — Вы привыкли думать, что власть — это сила.       Кулаки.       Пушки.       Кто громче — тот и прав.       В зале кто-то шумно сглотнул.       — Но власть — это терпение. Расчёт. Ум.       Кто-то усмехнулся — и тут же замер, потому что губы не послушались. В зале стало ещё тише.       — Вы забыли об этом. Вы решили, что власть — это пол.       Пауза.       Она улыбнулась, как будто вспомнила шутку. Чуть склонила голову. И добавила ровно:       — И именно поэтому. Вы сейчас. Умираете.       В дальнем конце зала кто-то попытался встать — и сел обратно так тяжело, будто его уронили.       Елена молчала, давая словам осесть.       Впитывала страх сорока испуганных пар глаз.       Их отчаяние.       Понимание.       Вдохнула разочарованно и отвернулась. Лекция была окончена.       Она вернулась к столу, подняла бокал, отпила немного.       Прошлась глазами по залу.       Остановилась на Марко.       Задумчиво вскинула брови, словно ей в голову пришёл хороший пример для демонстрации.       Медленно, без спешки, наклонилась к нему, аккуратно взяла его за запястье и сняла часы.       Дорогие. Тяжёлые.       Его взгляд мог бы убить. Но она только улыбнулась.       — Спасибо.       Оперлась о стол, положила часы рядом.       — Тридцать минут.       Голос не дрожал. Звучал ровно. Почти устало.       — Моя мать была невероятно умной, — продолжила Елена. — Умнее моего отца. Умнее каждого мужчины в этой комнате.       Поднялась. Задумалась, словно погружаясь в воспоминания.       — Она знала цифры. Людей. Связи. Она знала, где вы врёте, где боитесь, где продаётесь дешевле всего. Где грешите, — в голосе — почти религиозное уважение. — Она была самой способной.       Замолчала. Сжала челюсти.       — Она была дочью каппо.       Но каппо стал мой отец.       В зале кто-то тихо выдохнул.       Не из жалости — из узнавания.       Где-то звякнула тарелка.       Один из стариков попытался перекреститься — и не смог довести руку до груди.       — Роберто, угомони её, — выкрикнул один, на кого яд действовал не так быстро. Нико Савари, — отметила Елена.       — Что ж, я смотрю, ещё не все убеждены, — голос весёлый, почти детский. — Я знаю, вы думаете, что это бред сумасшедшей. Что вы сейчас просто скажете всё, что мне хочется слышать, получите противоядие и потом отомстите.       Елена улыбнулась и пожала плечами.       — Что ж, как я и говорила, вы недооцениваете женщин. Недооцениваете меня.       Она щёлкнула пальцами. Двери в зал распахнулись, и слуги внесли папки.       Тяжёлые.       Одинаковые.       Их раскладывали перед каждой семьёй — аккуратно, почти почтительно.       Открывали руками в белых перчатках.       Отступали на шаг.       — Если вы перестанете так паниковать, — произнесла поучительно, — то сможете почитать.       Довольно интересный материал.       Елена обвела взглядом зал.       Снова лекция. Незрелые студенты, думающие, что знают мир лучше нее.       — Я нашла четвёртый ключ, — дала информации осесть. — Тот, что вы десятилетиями называли легендой.       Она слегка наклонила голову.       — В этих папках — вся ваша подноготная. Деньги. Имена. Сделки. Ошибки. Те, о которых вы помните, о которых забыли, и которые надеялись похоронить.       Кто-то потянулся к папке медленно, будто боялся, что бумага укусит. Кто-то просто уставился на Елену, не в силах оторвать взгляд.       Их привычный и удобный мир — мир мужчин — рушился на глазах.       — Сучка! Тварь.       Марко хмыкнул. Нервно.       Он дышал хрипло, рвано. Глаза бегали, не фокусируясь, пальцы скребли по подлокотнику, будто искали опору, которой больше не существовало.       — Думаешь, раз ты сумела обмануть нас один раз, — он усмехнулся зло, — разыграла овечку, то можешь…       Он замолчал. Глотнул воздух.       Лицо налилось красным.       — Ты никто, — выдавил он. — Слышишь? Никто. Как только я приду в себя… И они… Никто не потерпит… Ты нужна только, чтобы рожать.       В зале стало тише. Замерла даже бумага.       Елена смотрела на Марко. Спокойно. Почти с жалостью.       — Ты прав, — сказала она. — Я долго была никем.       Она опустила руку под юбку.       Нож.       Тот самый.              С засохшей тёмной полосой у основания лезвия.       Кровь Киарана.       Кровь, которую ей пришлось пролить.       Им пришлось. Холод разлился по телу, как будто они стояли здесь вдвоём. Нож лёг в ладонь как в родную. Елена шагнула ближе, обошла Марко, медленно проводя пальчиком по воротнику, по шее. Обхватила его подбородок, запрокинула голову, заглядывая глубоко в глаза.       — Но сегодня, — продолжила она ровно, — я говорю.       И протянула по шее.       Ровно.       Без дрожи.       С улыбкой.       Марко замер.       Глаза расширились.       Рот открылся,       будто он хотел что-то сказать — но не успел.       Елена почувствовала, как рука чуть дрогнула. Не от страха. От ясности.       Внутри что-то расслабилось, словно перестало зудеть место, куда не дотянуться.       Вытащила нож.       Кровь брызнула на белое платье — ярко, почти красиво.       Марко рухнул на колени.       А потом — на пол.       Тишина стала гробовой.       Упал стакан. Звякнула вилка. Кто-то открыл рот, но звук не вышел. Вдох замер на середине.       Запах железа ударил в нос. Кровь тихим узором растекалась по дорогому костюму. Тёплые капли медленно сползали по щеке.       Елена с досадой оглядела испорченное платье, липкой массой прилипающее к ноге. Салфеткой вытерла руки. Нож. Опять оперлась о стол и оглядела всех.       Задержалась на Хероне. В его глазах теперь был страх и...восторг.       — Так где мы остановились?       Она посмотрела вниз. Кровь медленно подбиралась к её ногам, и Елена элегантно отступила. Прошла вглубь зала.       — Я могу уничтожить каждого из вас, — её голос стал холодным. Деловым. Больше никакого кокетства, только сила. — Тихо. Законно. Навсегда.       Зал застыл. Даже слуги боялись дышать.       Она небрежно махнула рукой.       — Ваши счета уже заморожены. Посмотрите на телефоны.       Зал зашевелился.       Медленно.       Неловко.       Кто-то сам вытащил телефон дрожащими пальцами. Кому-то в этом помогли слуги в белых перчатках. Они уже тоже принадлежали Елене.       Экраны загорались — лица менялись. Свет темнел.       — Вы у меня в руках даже в том случае, если получите противоядие.       Потому что яд — это временно.       А знание — навсегда.       Она сделала паузу, давая словам осесть.       — Я предлагаю вам выбор. Пауза       — Не между жизнью и смертью. А между будущим и вымиранием.       Повернулась к отцу. Он сидел прямо. Слишком прямо. Лицо побелело, губы посинели, но взгляд всё ещё был живым — злым, неверящим, полным ужаса от того, что мир рухнул не по правилам.       Елена взяла его руку.       Потянула за кольцо. Оно сидело плотно, словно не хотело сползать. Но Елена не спрашивала — покрутила, сжала палец до белых костяшек. Всё равно.       Сняла. Отпустила. Рука со стуком ударилась о стол.       Холодное. Тяжёлое.       Елена улыбнулась, подержала в ладони секунду и надела.       Замерла, свыкаясь с ощущением.       — Противоядие у меня, — добавила она, спокойно отламывая кусочек хлеба. — И времени у вас, — посмотрела на часы, — ровно столько, сколько нужно, чтобы решить.       Елена выпрямилась.       — Кто из вас готов строить новый порядок.       — Кто готов ждать.       — А кто умрёт вместе со старым.       Тишина в зале стала плотной, почти осязаемой. Никто не шевелился.              Елена села на своё место рядом с отцом, расправила салфетку на коленях. Вилка с радостным звоном ударилась о хрустальную вазу, когда она набирала салат. Пузырьки шампанского игриво ударили в нос.       Кто-то всхлипнул — быстро, как ошибка.       Отец зашевелился.       Сначала — почти незаметно. Пальцы дёрнулись, словно он хотел поправить пиджак. Потом грудь поднялась слишком резко, дыхание сбилось.       Он попытался вдохнуть — и не смог сразу.       Елена выдохнула недовольно, словно её потревожили. Отложила салфетку.       Наклонилась.       Медленно.       Задумчиво.       Как к надоедливому соседу по столу.       — Я могла бы убить тебя одним движением руки, — сказала она спокойно, салфеткой вытирая капающую слюну с уголка его рта.       — Но я не буду этого делать, — улыбнулась.       Он смотрел на неё снизу вверх. Глаза были полны ярости и ужаса — наконец-то честных.       — Ты забрал у неё всё. Забрал власть, — продолжила Елена почти сочувственно. — Ты измывался над ней. Пользовался её умом, а потом сделал вид, что его не существует.       Она чуть выпрямилась.       — Поэтому ты будешь умирать .....медленно, — пожала плечами, словно услышала милую шутку, и вернулась к салату.       Ела спокойно.       С наслаждением.       — Если кто ещё не верит в действие яда, — обратилась к внимательной публике, — мой отец получил дозу посильнее.       Для демонстрации.       Как раз в это время Роберто закашлял. Судорожно. Тело начало предавать его — не сразу, по очереди. Сердце сбивалось. Лёгкие забывали, что должны делать дальше. Мысли ещё были, но сигналы больше не доходили туда, куда нужно.       Елена смотрела.       Наслаждалась.       Запоминала. Потом развернулась и пошла дальше. Элегантная. Холодная.       Она медленно переворачивала страницы в досье семей, пододвигала, отмечала, как хорошо кто-то вышел на фотографии с голыми школьницами.       Кто-то зашевелился слишком активно.       Один из молодых — мускулистый, со злыми глазами — полез под пиджак.       Медленно. Осторожно. Думая, что ещё может что-то изменить.       Елена остановилась, присела на стол. Медленно скользнула рукой по бедру. Улыбнулась.       Нож вошёл в руку быстро. Твёрдо. Пригвоздил к столу.       Мужчина вскрикнул.       Оружие глухо ударилось о пол.       Крошки хлеба рассыпались по скатерти.       — Как нехорошо, — сказала Елена и вытащила нож. Вытерла салфеткой. Шла дальше. Нож сверкал в пальцах.       Она говорила негромко, словно сама с собой, но каждый слышал.       — Старое поколение привело вас в такую ситуацию.       Привело нас, — она развела руками, показывая, что тоже не в восторге. — Подумайте хорошо. Хотите ли вы, чтобы ваши старики получили противоядие? Мне нужно только двадцать подписей. Не сорок.       Тишина стала тяжёлой.       Елена выпрямилась.       — Потому что это уже не мой выбор, — добавила она. — Это ваш. Мой сделан.       Она вернулась к столу.       Посмотрела на застывшего в смерти Роберто.       На открытые глаза,       скрученные пальцы,       пену у рта.       И легко столкнула его со стула.       Тело с глухим стуком повалилось на пол. Кровь Марко сразу же потянулась к дорогому костюму.       Елена медленно опустилась на свой стул. Опять расправила салфетку на коленях. Подвинула канапе.       Воск лениво стекал по свечам. Пламя замерло. Слуги стояли истуканами.       Елена позволила залу дышать. Если это ещё можно было назвать дыханием.       — Хорошо, — сказала она наконец, салфеткой вытирая губы. — Надеюсь, всем хватило времени подумать.       Обошла стол, кивнула прислуге, и кто-то сразу же перенёс стул Роберто вперёд, поставил перед столом. Перед публикой.       Елена опустилась неспеша. Опёрлась ладонями о подлокотники, подвигала спиной, словно пробуя стул по размеру. Улыбнулась, довольная.       — Хорошо, — повторила она буднично. Глянула на часы. — Время не ждет.       Посмотрела на зал.       — Те из вас, кто решился жить, подойдут сейчас и присягнут мне на верность.       Пауза.       Она почти безразлично откинулась в своём троне и закинула ногу на ногу. Завертела нож в руках.       — Остальные — могут объявлять мне войну.       Нож со стуком вошёл в подлокотник.       Елена слегка наклонила голову, обвела всех прищуренным взглядом. Улыбнулась.       — Этой ночью власть перейдёт тем, кто готов менять мир, а не гнить в нём.       — Сто дней, — раздался голос из глубины зала.       Он прозвучал хрипло, с трудом, но достаточно отчётливо, чтобы его услышали все.       Елена подняла взгляд. Мико Оливьери. Пятый сын.       Кивнула впечатлённо, разрешая продолжать.       — На любые изменения, — продолжил он, — всегда даются сто дней. Мы можем дать тебе… — он запнулся, перевёл дыхание, — мы можем дать тебе поддержку. Временную. Сто дней, чтобы ты доказала, что способна.       В зале снова зашевелились.       Медленно.       Осторожно.       Это было не согласие — поиск компромисса. Удержание остатков власти.       Елена молчала. Так долго, что кто-то решил: сейчас она зарежет смельчака. Но Елена думала о другом.       Она смотрела на мужчин, как на фигуры на доске, где партия уже выиграна, но ещё не доиграна до конца.       Грация бы не согласилась. Но она не была Грацией. Она знала: правит не только сила, но и разум. Ей нужна была не свора, готовая в любой момент разорвать её, а последователи.       — Хорошо, — сказала она наконец. — Мне нравится, что кто-то знает традиции, дон Оливьери. Мы хотим создать новые, но не стирая старых, а перепроверяя.       В зале выдохнули.       — Сто дней, — продолжила Елена. — Я докажу, что женщина может быть начальником. Предводителем. Не потому, что женщина, — она сделала акцент, — а потому, что сильнее.       Её голос был ровным.       — Я собрала четыре ключа.       Я найду архиватора и докажу, что в Первом Завете не стоит — править должен мужчина.       Там стоит — править должен сильнейший.       Она обвела зал с вызовом во взгляде. Все склонили головы.       Она улыбнулась победно и взглянула на часы.       — Пять минут, мои господа.       Первым поднялся молодой Оливьери.       Тихо.       Почти торжественно.       Оставляя старика сидеть на месте.       Подошёл.       Опустился на одно колено.              — Famiglia sopra tutto.       Поцеловал кольцо на ее руке.       Подписал присягу.       Елена наклонилась и положила ему в рот кусочек хлеба.       Тихо.       Возвышенно.       Словно отпускала грехи.       Приближала к богу.       Они подходили медленно.       Один за другим.       Смотрели в глаза.       Кто-то преданно.       Кто-то с ужасом.       Сглатывали — слишком громко.       Кто-то захлебнулся крошкой и тут же выпрямился, будто на кашель тоже нужно было просить разрешение.       Поцелуй.       Подпись.       Кусочек хлеба.       Взгляд.       Колено.       Восхищение.       Дева.       Плоть.       Причастие.       Похороны старого мира.       Когда подошёл Херон, воздух, как всегда, сжался, но теперь Елена чувствовала себя в нём уверенно — почти как дома.       — Ты переиграла нас всех.       — Ты сомневался?       — Нет, — в глазах только абсолютный восторг.       — Famiglia sopra tutto.       Он открыл рот, и она положила ему кусочек хлеба.       — Ну что ж, — Елена хлопнула в ладоши, наблюдая, как зал оживает. — Из сорока вас осталось двадцать шесть. Шесть, которые были довольны старым правлением. Или, которые посчитали себя неспособными. Выбор ваш.       Не стала объяснять. Пусть каждый поймёт по-своему.       — Теперь перейдём к самому главному.       Она поднялась и кивнула слугам. Нет, не убрать трупы — разлёгшиеся на стульях, словно хозяева. И не чёрную лужу крови, как подумали многие. Не сменить платье на менее кровавое. Не подать салфетку, чтобы стереть кровь с лица и рук. Подать еду.       — Несите горячее. Наш новый повар просто маг на кухне.       Никто не посмел ослушаться. Ложки застучали по тарелкам.       Елена элегантно опустилась на свой стул и сжала кулаки под скатертью, еле сдерживая широкую улыбку. Сердце рвалось из груди.       У неё всё получилось. У них.       Через час Елена устала держать спину — день был тяжёлым. Кивнув всем на прощание и попросив назначить разговоры через Херона, Елена без страха повернулась спиной и гордо покинула зал. Шаги чётко отдавались под сводами праздничного зала. Кровь тёмным пятном застыла на полу.       Завернув за угол, Елена ускорила шаг. Побежала. Прошмыгнула в гараж, открыла дверь.       Вдохнула. Засмеялась. Закружилась по комнате.       — У нас получилось, Ки, у нас всё получилось.       Улыбка расплылась по её забрызганному кровью лицу. Наручники металлом стукнули по холодному полу.