Часть 21.1: Я победила

      Зима в этом году заставила себя ждать. В суете последних дней Рождество подкрадывалось почти незаметно — и только сегодня вдруг похолодало.       Посреди ночи Елена открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, прислушиваясь к дому, к себе, к странной лёгкости внутри. Будто она несла что-то хрупкое слишком долго — и вдруг донесла. Справилась.       За окном было светлее обычного. Елена повернула голову, приподнялась на локте и улыбнулась.       Снег.       Настоящий, густой, тихий — он крупными хлопьями сыпал с неба, ложился на карнизы и ветви, белым мехом затягивал улицы — прятал следы и кровь, делая мир аккуратным, почти правильным. Снег стирал, обнимал, позволял начать сначала.       — Ну вот, — прошептала Елена, а потом резко встала, тихо накинула халат, ботинки и без звука выбежала на улицу. Стояла, запрокинув голову к небу, вглядывалась в темноту, в хлопья, в того, кто их сыпал. И просила, чтобы… Нет, благодарила. Только тихо. Чтобы никто не услышал и не увидел. Не маленькая ведь уже. Улыбалась, потому что не могла по-другому. Смотрела, как изо рта вырываются облачки пара. Неспешно ловила на рукава снежинки. И оттаивала в этом холоде.       Зима — самое время начинать новую жизнь.       Когда пальцы уже замёрзли так, что не могли двигаться, Елена ещё раз до края наполнила лёгкие морозным воздухом и, стараясь ни звуком не нарушать тишину момента, вернулась в дом. По-детски мумией завернулась в тёплое одеяло и почти сразу уснула. Проснулась ещё до будильника. И первым делом выглянула в окно. Снег белым мехом покрывал мир, и улыбка расползлась на её лице.       — Хорошее знамение.       Протянула руку — Тильда ткнулась лбом в её ладонь. Елена почесала кошку, медленно, с удовольствием, чувствуя, как под пальцами шевелится живое тепло. — У нас сегодня много дел, — сказала она негромко, почти радостно. — Очень много.       Покружившись по комнате, Елена открыла шкаф и замерла. Что надеть? Вечный женский вопрос сегодня был особенно актуальным.       Её девочковые платья однозначно не подходили. Они были слишком мягкими. Слишком нежными. Они подходили другой Елене — той, которой нужно было нравиться другим, казаться безопасной, удобной. Рваные джинсы и футболки, которые она носила, когда оставалась только с Линой, были для Елены-бунтарки, для подростка — незрелой, неуравновешенной. Тоже не то.       Елена стояла перед открытым шкафом, и радость утра меркла, словно фонари поутру. Как же она заранее об этом не подумала?! Грация бы…       — Мама!       Елена улыбнулась и закрыла дверцу. Ну конечно!       Воровато выглянув в коридор, Елена торопливо перебежала к комнате в конце коридора. Суетливо отворила дверь, прошмыгнула внутрь. Застыла ребёнком, словно ей опять шесть.       Комната встретила её полумраком и тишиной. Шторы были задвинуты не до конца, и холодный зимний свет ложился на спинки стульев, на аккуратно застеленную кровать, на величественный портрет над камином. Комната её матери. Она не заходила сюда уже год. С тех самых пор.       Вздохнула тяжело. После переезда к отцу Елена повесила её одежду в старой комнате. Не как память. Как… Просто потому что так и не смогла выбросить.       Елена сделала шаг — и остановилась. Пахло духами. Не выветрившимся, слабым воспоминанием, а настоящим запахом: глубоким, холодным, узнаваемым до дрожи. Как будто Грация была здесь совсем недавно. Как будто просто вышла и вот-вот вернётся.       Елена замерла так резко, будто ей приказали стоять. На секунду закрыла глаза. — Ты… рядом, — выдохнула еле слышно.       Благоговейно, словно и вправду была маленькой девочкой, которая втайне хотела покрасоваться в маминых туфлях, прошмыгнула к гардеробу и отворила створки. Свет упал на красиво расставленную обувь, на ряд платьев и костюмов. Пальто. Украшения.       Одежда матери всегда была правильной. Грация знала, как выглядеть так, чтобы не задавали вопросов. Как сидеть, как стоять, как молчать. Её платья не украшали — они утверждали. Костюмы не подчёркивали — они фиксировали.       Елена провела пальцами по ткани. Холодной. Тяжёлой. Идеальной. — Ты бы оценила, мама. — почти улыбнулась она. — Я дошла.       Она выбрала не самое броское. Не то, что сразу кричало о власти. А то, в чём Грация выглядела опасной — потому что не старалась. Спокойный брючный костюм из дорогой шерсти. Немного небрежный, но оттого выглядящий ещё более благородным.       Елена не торопилась. Каждое движение было точным, выверенным, будто она повторяла давно выученный урок. Ткань легла на плечи правильно. Как будто всегда была её. — Я доросла до твоих платьев, мам.       Перед зеркалом замерла. Из отражения на неё смотрела не девочка. И не просто женщина. Дочь своей матери.       Она и сама не заметила, как заплела волосы — не так, как привыкла сама, а так, как делала мать. Аккуратно. Строго. Без единой лишней пряди.       — С Рождеством, мама, — улыбнулась Елена.       Тильда неуверенно мяукнула. Елена хотела её поднять, но побоялась, что шерсть останется на костюме, поэтому просто пригнулась и погладила. — Поищи себе тут уютный уголок. Мы переезжаем.       Она сбрызнула шею любимыми духами Грации, расправила плечи, взяла пальто и вышла из комнаты. За дверью начинался её день. Её королевство. Преддверие Рождества. Самое время заканчивать старую жизнь.

***

      Коридор показался слишком пустым, слишком неоформленным. Она замедлила шаг, огляделась, будто впервые видела этот дом по-настоящему — холодные стены, строгие цвета. Мрак и жестокость. Надо украсить, мелькнула мысль. Рождество всё-таки. Свет. Ёлка. Свечи. Запах хвои. Здесь же дом, а не контора. Елена улыбнулась. Обязательно нужно украсить. Когда Киаран вернётся…       В груди защемило от этой мысли, и ей даже пришлось прикусить губу, чтобы удержать влагу в глазах. Как бы она желала, чтобы он сегодня был рядом.       Но ничего, — успокоила сама себя, — ещё будет время. Он поймёт. Обязательно поймёт.       Вчера вечером… хмм — горькая усмешка тронула её губы — вчера он совсем ничего не понял. Вчера всё было неправильно.       В памяти вспыхнуло: кровь, платье, собственное дыхание, сбитое, слишком тяжёлое. И этот детский восторг, живой, наивный, громкий, который сейчас казался ей глупым. И его лицо. Не восторг. Не гордость. Не зависть, как у многих в тот вечер. Страх.       — Елена! — он кинулся к ней, насколько позволяли цепи. — Что случилось? Ты ранена?       Она только рассмеялась.— Это не моя кровь! Это их! Марко.       Она повернулась, делясь с ним самым невероятным, и наткнулась на этот взгляд — будто перед ним не победительница, а что-то сломанное. Будто он видел не власть, а беду. Ну конечно, раздражённо подумала Елена. Кто бы поверил в хозяйку мира, когда она вся в крови и дрожит, и прыгает?       Она тогда была слишком… настоящей. Слишком открытой. Слишком ребёнком.Это сбивает. Это путает.       Он так и не понял её. Тихо звал в свои объятия, горько вздыхал, сжимал кулаки. А она даже шампанское подготовила. Самое дорогое. И ужин. Но он даже не притронулся. И она ушла.       Елена задержалась на секунду и оценила своё отражение в окне до пола. Костюм сидел идеально. Волосы — строго, без единой слабости. Ни одной лишней детали. Ни одного намёка на вчерашнюю ночь. Сегодня всё будет иначе.       Сегодня она приедет к нему не как женщина после бойни, а как та, кем стала. В этом костюме. С этой осанкой. С этим спокойствием. Сегодня не нужно будет доказывать. Сегодня ты просто поймёшь.       Сразу поймёшь, подумала она, входя в кабинет отца. Её кабинет.       Комната встретила её знакомой усталостью: здесь всё было пропитано старым порядком, старой логикой, чужой уверенностью. Елена поморщилась.       Здесь тоже нужно будет всё переделать. Перекрасить. Переставить. Убрать лишнее. И лишних. Найти своих людей. Свои методы.       Словно прочитав её мысли, комната наполнилась уже привычным холодом. Херон. Ей даже не нужно было оборачиваться, но тишина не двигалась слишком долго, и Елена обернулась. Он стоял истуканом. Разглядывал её, и по его лицу скользило что-то похожее на удивление, на тень испуга, если бы мёртвые могли пугаться. Елена не дрогнула, вскинула бровь. — Доброе утро?       Херон кивнул и чуть перенёс вес на трость. — Старая рана, — ответил на её вопросительный взгляд. — Приступим?       Работа началась не с приказов — с бумаг. Их принесли много. Слишком много. Папки, листы, отчёты, таблицы, какие-то пометки на полях, чужие сокращения. И всё требовало подписи. Срочной.       Говорили все разом. — Конечно, это временно, пока вы… привыкнете, — Ваш отец подписывал это без вопросов,       Осторожно, вежливо, с подстраховками. Кто-то объяснял, как «принято». Кто-то заранее оправдывался. Кто-то пытался сразу предложить решение — удобное, проверенное, не новое. Елена слушала молча. Вникала.       — Здесь нужно подписать,       — Тут подтвердить.       — А вот здесь… лучше, если вы поставите инициалы.       Елена держала ручку в пальцах и замечала, как они дрожат. Глубоко вдохнула, и аромат Грации наполнил лёгкие.       Щелчок.       Опять молчала, но теперь уже по-другому, позволяя им разогнаться. Она откинулась на спинку стула и наблюдала за беспокойными мужчинами, ведущими себя чуть ли не как на базаре. Никого из тех, кто был вчера — все свежие. Неиспуганные. Думающие, что смогут оторвать у власти лакомый кусок. Елена выбрала самого уважаемого, того, кого пытались не перебивать. Не старого, просто жестокого. Говорящего с нажимом, с попыткой занять пространство.       Положила ручку на стол — и тишина собралась сама.       — Вы, — сказала она, не повышая голоса. — Семья Рионо. Ваши прибыли с порта в последние два квартала упали на двадцать процентов. А у вас новая яхта.       Все как один отхлынули от стола, оставляя мужчину один на один с её взглядом.       — Сегодня в два вы принесёте мне все отчёты за этот год. И расскажете, — добавила она, — где именно вы даёте. Сколько. Кому. И почему вы решили, что этого никто не заметит. Без лирики.       Мужчина побледнел.Открыл рот — снова закрыл.       — Или же порт уйдёт к, — она провела пальцем по толпе, сверяя в голове цифры и лица, — Мидари. Дон Мидари, ваша семья сумеет с этим справиться, или вы тоже меня разочаруете?       Мидари быстро кивнул. — Свободен.       В кабинете замерло дыхание.       — Кто ещё считает, что у него ко мне нетерпящие отлагательств дела?       Толпа сникла, словно каждый пытался слиться с другим. Только Херон позволил себе едва заметную улыбку. Это была его форма власти. Правильная. Сухая. Жёсткая. — Замечательно. Оставьте все документы. Я свяжусь с вами, когда разберусь.       Дальше всё пошло быстрее. Подписи. Печати. Короткие диалоги. Иногда — один вопрос. Иногда — одно «нет». Никто не спорил. Все записывали.       Херон стоял у окна, наблюдал, как она работает, и время от времени улыбался — с тем выражением, которое появляется у людей, когда их ожидания начинают превышать даже их собственную жестокость.       К вечеру в кабинете стало душно. Елена поймала себя на том, что медленно меняет позу. Спина ныла. Не резко — ноюще, как после долгого, непривычного усилия. Она не позволила себе потянуться. Ещё не время.       Когда она закрыла последнюю папку и откинулась на спинку кресла — на долю секунды, ровно настолько, чтобы никто не заметил, хотя никого и так не было, — Елена прислушалась к себе. И замерла.       Удовлетворение было… не таким. Не тем светом, о котором столько говорили. Власть должна была наполнять. Давать тепло, уверенность, ощущение правильности. А внутри было всё ещё пусто. Сухо. Как будто она сделала недостаточно.       Но всё-таки улыбнулась — Победителям положено быть довольными.       Значит, мало работала.       Значит, нужно ещё.       Чтобы привыкнуть.       Чтобы прочувствовать.       И он тоже поймёт.       Ему тоже просто нужно время.       Она выпрямилась, потянулась к следующей папке.       Читала долго, внимательно. Медленно. Проверяя факты.       Закрыла, когда начали болеть глаза. За окном было темно. В доме тихо.       Захватив с кухни бутерброд с сыром — перекусывая на ходу, — Елена отправилась к Киарану. Не хватало ещё упасть перед ним в голодный обморок.

***

      Перед железной дверью в подвал Елена замерла. Сердце тянуло её вперёд. Забежать, запрыгнуть к нему на колени, закопаться носом в шею и дышать. Просто дышать его запахом. Но она не позволила. Стояла, вдыхала медленно, глубоко. Остужала беспокойное сердце. Она больше не ребёнок.       Вошла тихо. Не так, как вчера — без спешки, без переполненного дыхания, без крови. Шаги размеренные, движения скупые, уверенные. Дверь закрылась аккуратно. Елена не смотрела, хотя чувствовала его взгляд, слышала, как дёрнулись и застыли цепи.       Она прошла вглубь кухни и чинно села за стойкой напротив него. Правильно. Выверенно. Нет, она не пряталась, но так было легче не дотронуться. Не пока он не признал её.       — Привет, — сказала спокойно, наконец-то встретившись с ним глазами.       Киаран смотрел долго, будто сверял. Будто не совсем был уверен, что это действительно она. Потом кивнул. Откинулся на стену. — Привет.       Она опустила руки на колени, туда, где он их не видел, и впилась ногтями в руку, лишь бы не завыть. Спина прямая. Голос ровный. — У меня сегодня был… продуктивный день.       Он ждал. Не перебивал.       Расстегнула рукав и впилась в кожу почти у локтя — на кистях нельзя — увидят. — Я была на высоте. Они хотели меня задавить, но я не дала, — продолжила она. — Я разобралась с портами. Семья Рионо, — произнесла значимо, но он не впечатлился. — Ты бы видел его лицо, когда я сказала, что если к двум часам он не принесёт все отчёты, порт уйдёт к Мидари.       Елена не чувствовала восторга, но её голос был тем выше, чем глуше было внутри. — Он пришёл. В два. Приполз. С бумагами. Со всеми. Даже с теми, которые я не запрашивала. Почти рыдал. Пауза. Она позволила себе лёгкую, почти деловую улыбку. — И знаешь что? Теперь они будут платить больше, чем платили отцу.       Она сказала это и перестала дышать. Смотрела на него, как на волшебника: вот сейчас он поймёт, и его восторг зажжёт её. Секунды капали в вечность. Чуда не происходило.       — Елена… — начал он осторожно и посмотрел на неё — не на поверхность, а внутрь — так, что ей стало страшно.— Ты наверху. Я понял, — сказал он тихо, медленно, словно искал слова. — Ты сильная. Ты...       Она поджала в предвкушении пальцы ног. — Ты ела сегодня?       Елена моргнула. — У тебя здесь есть еда? Нормальная. Без успокоительного. Тебе нужно поесть. Ты с ног валишься.       Тишина резко сменилась чем-то плотным, горячим. — Что? — спросила она медленно. Он смотрел на неё так же, как вчера. Не с восхищением. Не с гордостью. С тревогой. Он опять ничего не понял. Хотелось взорваться. Расплакаться по-детски. Разгромить здесь всё. Но вместо этого Елена только сильнее впилась ногтями в нежную кожу с обратной стороны локтя. Выдохнула.       Сила в терпении. — Чем ты сегодня занимался? — спросила голосом правильной взрослой.       Киаран ответил не сразу, словно и вправду серьёзно раздумывал. — Ничем особенным. Читал. Спал. Думал.       Она кивнула. Ещё секунду сидела молча, будто давая этому разговору устояться. Он сидел у холодной стены, положив вытянутую руку на поднятое колено. Его полусонные из-за успокоительных глаза потеряли остроту, но всё равно смотрели в глубину, и Елена чувствовала себя раздетой.       — Елена, — он ждал, пока она не подняла на него глаза. — Когда ты спала в последний раз? Ты засыпаешь на ходу? — выдох. — Девочка моя…       Он наклонил голову и протянул руку, приглашая в объятия. И в этот момент она почти сорвалась. Дёрнулась. Побежала к нему. Это было то, что нужно! …но она не могла себе это позволить. Не пока он не признал.       — Вот оно, — она резко встала. — Вот почему.       Прошлась по комнате, будто вдруг стало тесно. Ногтями впилась к ладони, но тут же опустила — царапины. — Ты такой же, как все, — продолжила уже громче. — Ты любил меня, пока я была маленькой. Беспомощной. Слабой. Пока ты был героем. А как только я стала сильнее тебя — она задохнулась. — Ты испугался.       Он вдохнул легко, словно хотел что-то сказать, но она не дала.       — Знаешь что?! — горько засмеялась. — Ты просто завидуешь. Не можешь вынести, что я сильнее. Что девочка забралась на вершину. Да как я посмела стать сильнее тебя?! Я же просто женщина. Просто кукла. А теперь со мной нужно считаться.       Он смотрел ровно, словно не слышал. И ей показалось, что она отделена толстым стеклом. — Я выиграла, — закричала она что есть силы, ударяя пальцем в грудь. — Я! Понимаешь? Я сделала. Я смогла. Я работала над этим годами. Работала больше, чем каждый из мужчин. И они все ползают теперь у меня в ногах, а ты… Замолчала. Дышала тяжело. Смотрела с ненавистью.       — …Ты смотришь так, будто я заболела. Будто сломалась. Киаран слушал. Не перебивал. Не отворачивался. Не защищался. Смотрел. Внимательно. Как на головоломку. На задачу, которую нужно разгадать.       Силы покинули, и она опустилась на пол посреди комнаты. Вне зоны его досягаемости. Оперлась о шкаф. Подтянула колени.       — Ты просто не выносишь сильных женщин, — сказала она с надломом. — Как и мой отец. Как и Марко. Как и все они.       Тишина наливалась свинцом. Казалось, не двинутся ещё секунду — и навсегда станут каменными изваяниями.       — Тебе холодно? — прозвучало вдруг совсем неподходяще.       Она не сразу поняла.       — Ты дрожишь.       Елена повернула голову. Киаран протягивал покрывало. Её будто ударило током.       — Ты… — она подпрыгнула, схватила покрывало и швырнула в сторону. — Ты вообще слышал, что я сейчас говорила? — Её лицо начало гореть. — Тебе совсем неважно?       — Мне важна ты. Важно, что происходит с тобой, — сказал он тихо.       — У меня всё прекрасно! — выкрикнула ему в лицо. — Я победила. Я их всех победила. Видишь. Мне хорошо. Я счастлива. Счастлива.       Слёзы текли по ее лицу, но он только крепче сжал губы, продолжая смотреть на неё тем же полным жалости взглядом, словно на неизлечимо больного, словно на… щенка.       Тело обожгло металлом, будто её всю заковали в наручники. — Ты просто трус.       Киаран медленно поднялся. — Елена, — сказал он тихо. — Я не…       Воздух рывками входил в грудь. — Ты прав. Это я, — она засмеялась. — Я дура. Я думала… Я надеялась.       Ухмыльнулась горько.       Откинула голову.       Выдыхала долго.       Тряслась.       — Я ошиблась.       Дверь захлопнулась с лязгом.       Елена шла, не оглядываясь. Сдерживая себя от бега. Замерла у двери матери.        Нет. Нельзя. Взрослые не плачут.        Развернулась — и побежала в свою детскую. Упала на кровать и разразилась слезами.

***

      Проснулась разбитая. Она сидела в своей старой кровати, обхватив колени, и меньше всего ей сейчас хотелось идти куда-то и принимать решения. Вести взрослую жизнь.       Скользнула взглядом по комнате и зацепилась за книги. В чём-то отец оказался прав — в новой жизни ей было не до учёбы. Сожаление жжёной карамелью обожгло язык, но Елена тут же спрыгнула с кровати и направилась в комнату матери — нельзя раскисать. Если она позволит себе переживать ещё и из-за этой чепухи, то она явно недостойна.       Они все сейчас мечтают быть на её месте.       Колледж решением воли был выброшен из головы, но вот Киаран… с ним было не так просто. — Ну почему он не понимает?       Перед тем как одеться, Елена позволила себе минутку нежности с котёнком. — Мама бы поняла. Даже ты. Ты бы поняла, если бы умела. Мы бы подружились, — она гладила благодарную Тильду по шерсти, робко наслаждаясь единственным живым прикосновением последних дней. — Ты бы не стала мне завидовать. Не стала бы злиться. Ты бы убедила его. Ты…       Елена засмеялась и потянулась к телефону. — Ну конечно, — воскликнула чуть громче положенного и тут же понизила голос до шёпота, — у нас же есть Лина.       

***

День прошёл даже легче, чем вчера.Елена работала собранно и сухо: приказы, подписи, отчёты. Но часто ловила себя на улыбке и тут же отдёргивала — не положено. В голове всё время крутилось одно и то же: Лина поймёт.       Лина не будет смотреть, как он.       Не будет осуждать.       Завидовать.       Лина — женщина.        К вечеру Елена даже поймала себя на том, что поёт, убирая документы в сейф. Она забежала в свою комнату, чтобы быстро прибраться перед приходом, и уже задвигала дыру в стене креслом, когда осеклась — огляделась вокруг. Комната вдруг показалась ей такой убогой, слабой, нищей, что Елене почти стало стыдно. Неужели такой она была? Нет. Они больше не будут прятаться в её комнате. Не будут довольствоваться малым. Она не будет.       Елена приказала накрыть в главном зале, зажечь свечи, открыть самое дорогое вино. Она переоделась «в хорошее». Не в своё — в материнское, но «обыденное», почти пижамное. В то, что отец бы не позволил надеть для гостей. Но теперь решала она.       Лина опаздывала на четыре минуты. Елена тигром расхаживала по ковру у камина. Что это? Неуважение? Но Лина всегда опаздывала. Так, может, она никогда её не уважала? Никогда не воспринимала всерьёз?       Её мысли перебили быстрые шаги по лестнице вниз. — Я, как обычно, побежала наверх.       Лина подняла глаза и на секунду застыла, как человек, который попал не туда. Посмотрела на стол, на Елену. На свою одежду. — Мы… Блин, я не знала, что это официально. Дашь мне какой-нибудь пиджак накинуть?       Она прошла к Елене, обняла её и чмокнула в щёку. Потрогала костюм за воротник. — Чёрт, ты прям копия матери. Жутко, — зашептала быстро и скривилась. — Это отец тебя заставил. Ах, — она выпучила глаза. — Только не говори, что Марко всё детство был влюблён в Грацию и теперь хочет…       Елена хотела возмутиться, но успокоила чувство. Она ещё поймёт, что это не костюм. — Они оба мертвы.       Лина ухмыльнулась и закатила глаза. — Мечтать не вредно, — взяла протянутый бокал. — В случае чего оставь Марко мне, я его перевоспитаю.       — Я не шучу.       Бокал Лины с грохотом разбился о плитку. — Бедняжка, — в одно мгновение она рванулась к Елене и крепко сжала в объятиях. Гладила по волосам. Потом отпрянула, обняла лицо. В глазах стояли озёра слёз. — Что… Когда… Как ты? Почему сразу не позвонила, я бы… Мне так жаль, — она опять крепко, до боли, обняла Елену.       Слёзы капали за воротник, стекали по плечам, но Елена не оттолкнула. Наслаждалась теплом, прикосновением. Лина пахла улицей, холодом, чем-то живым. Настоящим. Чем-то почти забытым.       Наконец Лина отпустила её и присела на диван.       — Что произошло.       — Я убила их. Елена рассказывала. Лина слушала, не перебивала, теребила подол. Елена улыбалась, жестикулировала, местами смеялась, будто пересказывала не события последних дней, а содержание какой-то книги. Она постоянно смотрела на Лину и ловила себя на том, что ждёт. Вот сейчас. Сейчас Лина скажет, сейчас признает, восхитится…       Но... ничего. Лишь глаза Лины расширялись всё сильнее, что, казалось, не поместятся на лице. — Ты как? — спросила Лина наконец, когда Елена закончила. — В смысле? — Это всё…       — Тяжело, — нашла Елена за неё слово. — Да… устаю. Ты же понимаешь. Правление всей этой империей.       Последние слова она особо выделила, с ожиданием смотря на Лину, но та не изменилась в лице. Так и сидела испуганная. — И сегодня опять приходили. Те, кто вчера ещё пытался торговаться, — Елена откинулась на спину кресла и прищурилась. — Сегодня — совсем другой тон.       Лина слушала молча.       — Даже подарки приносили.       Без изменений.       — Ты знаешь, как они меня боятся: одному вчера, ради смеха, сказала, что не приемлю длинные волосы у мужчин — сегодня трое пришли лысыми.       Она засмеялась.       Громко.       Театрально.       Уже теряя терпение.       Но Лина только нахмурила брови.       — Они боятся, — продолжила Елена, наклоняясь ближе. — И это… правильно. Так и должно быть.       Подняла глаза в ожидании огня, но Лина уже даже не тлела — затухала.       Елена нахмурилась.       Подсела ближе,       заглянула в глаза.       — Лина, — потрясла её за плечо. — Я победила. Я сделала то, чего не смогла моя мать. Чего не смог никто из них.       — Елена, — Лина, наверное, впервые за вечер посмотрела в глаза, — ты убила человека, — в голосе дрожь, — убила отца. Это ужасно.       Елена встала и дёрнула плечами, словно стряхивая с себя эмоции Лины. Хмыкнула. — Это необходимо, — в голосе сталь. — Покуда они не поймут.       Наливала себе виски.       — Мужчины не выносят, когда женщина сильнее. Даже…       Она тяжело вздохнула, замерла перед камином. Смотрела на огонь.       — Киаран тоже. Он просто… Он даже не поздравил меня, — говорила больше с собой, чем с Линой. — Он завидует.       Лина обошла и встала напротив, смотрела на неё долго. Серьёзно. — Ты правда думаешь, что он…       В груди у Елены что-то холодно щёлкнуло.       — А что ещё? — смотрела почти с надеждой.       Лина вздохнула. Дотронулась до плеча.       — Не Киаран, Эль. Ему всё равно на всё это, — Лина обвела рукой и наклонилась ближе, заглянула в глаза. — Он любит тебя, дурочка. Он переживает. Он боится.       — Что я справлюсь?! — вырвалось резко.       Лина отпрянула.       Тишина упала тяжёлая, как занавес.       — Как и ты? Ты тоже завидуешь?       Лина сделала шаг назад и закусила губу, словно держала слова внутри. — Я думаю, — она медленно выдохнула и взяла сумку. — Эль, ты сейчас не очень похожа на себя.       — Конечно, — Елена развернулась и со злой усмешкой смотрела на подругу, которая пятилась к выходу, словно боялась повернуться спиной. — Конечно. Теперь, когда у меня есть власть и деньги, когда я чего-то добилась, оказывается, что со мной что-то не так, что я…       — Эль, — почти криком перебила её Лина, стоя в безопасности входной двери, — это не ты. Ты не такая. Ты… Ты не заставляешь людей стричься, чтобы унизить. Ты не твоя мать. Не твой отец.       — Может, он был прав! — отрезала Елена, делая шаг вперёд. — Иначе нельзя. Если я ослабну — меня сожрут. Они заберут всё.       Лина покачала головой.— Эль…       — Потом. Потом можно будет всё изменить, но не сейчас. Сейчас мне нужно показать силу.       — Елена, сейчас тебе нужна помощь.       Это слово повисло между ними.       Елена медленно прищурила глаза.       — Значит, ты считаешь, что я…       — Пойдём со мной, — Лина протянула руку, другой включая телефон. — Я сейчас позвоню Ронану, и он заберёт нас. Отвезёт подальше от этого места. Отвезёт в… — осеклась.       — В больницу?       Елена рассмеялась.       Коротко.       Резко.       — Потрясающе, — сказала она. — Просто потрясающе.       Приближалась медленно. Зло. — Я думала, что ты… Отец был прав… Вы все завидуете. Все…       — Елена… — начала Лина.       — Нет, — перебила она. — Не важно. Не нужно.       Глубоко вдохнула. Сжала бокал двумя руками. — Уходи, — тихо. Холодно. — Я справлюсь сама.       Лина прижималась к входной двери, не зная, обнимать ли её, говорить ли что-то ещё. — Я всегда рядом. Позвони.       Дверь тихо закрылась.       Слишком тихо.       Она осталась одна.       Без друзей.       Без признания.       Без радости.       Свечи догорали.       Еда остывала нетронутой.       Елена закричала и бросила стакан в камин. На секунду огонь разгорелся ярче, но не согрел. Не ту дыру в её груди, из которой тянуло стужей. — Бьянка, — позвала она наконец, — украсьте дом. Ёлка. Свет. Гирлянды.       Рождество всё-таки.

***

      Она не ходила к нему пару дней.       Зачем. Он всё равно не поймёт.       Нужно просто выбросить его из головы.       Уволить. Ноо от этой мысли мгновенно сжимало в груди, словно там ещё где-то было сердце, и Елена сразу же отказывалась.       Подумаю об этом позже.       Но позже не наступало. Она так изнуряла себя работой, что засыпала, как только заходила в комнату. Иногда прямо в одежде.       Её правление стало по-настоящему кровавым — на столе постоянно стояла выпечка, никто не смел отказываться, если она предлагала, и никто не знал, как долго он после этого проживёт. В какой момент отовсюду хлынет кровь.       Иногда — день. Иногда — три. В некоторых вообще не было яда, но человек успевал сойти с ума от ожидания. Один даже застрелился прямо в её кабинете, лишь бы не брать пирожное.       Елена ухмыльнулась и съела сама. Угостив и Херона, который с недавних пор вёл себя как её верный пёс и был готов принять от её рук что угодно: власть или смерть.       Все боялись.       Система наладилась.       Задержки прекратились.       Воровство сошло на нет.       Прибыли росли.       Херон смотрел с обожанием,       и только один голос нет-нет да пробивался в сознание.       «Девочка моя»       и эти глаза.        И она становилась ещё жёстче.       Ещё кровавее.       Елена смотрела в окно. Докладывающий трусился перед ней. Она резко повернула взгляд и упёрлась в его брови, наблюдая, как там собираются капельки пота. Голос докладчика тут же сбился. Он злил, и Елена уже хотела предложить ему отравленное печенье — лёгкое, без мучений, зато быстрое — как на стол запрыгнула Тильда.       Белая кошка по-королевски прошагала по бумагам, хвостом задела по скуле. Елена интуитивно повторила движение костяшками пальцев.       «Девочка моя».       Ей стало невыносимо дышать. Власть вдруг перестала согревать, словно ветер сдул тонкую картонку, прикрывающую огромную дыру в стене.       Елена сорвалась и твёрдым шагом оставила кабинет. На минуту. Хотя даже если на сутки — никто не двинется.       Прошла по коридору, медленно — словно в склеп, — открыла дверь в свою старую комнату — туда, где они были вдвоём — и осторожно уселась на кровать. Провела рукой по скуле, по простыням, которые она запретила менять с тех самых пор.       Он был внутри неё.       Всё время.       Неважно, что она делала, как доводила себя, скольких убивала — он не отпускал.              Его глаза всё время преследовали,       отравляя счастье.       отравляя власть.       — Вот оно! — Елена даже привстала от неожиданности, чувствуя, как дыру опять затягивает чем-то более надёжным.       Если из-за него она не чувствует счастья.       Что ж, значит, нужно заставить его замолчать.       Она поднялась и уверенным шагом вернулась в кабинет.        Однозначно нужно украсить дом ярче.       Однозначно.