Книга 2. Глава 13: Пепел и песто.

      Самолёт на шесть не перенесли.       Остался на четыре.       Но Херон к самолёту так и не пришёл.       Согласился ли он на её условия или нет — Елена так и не поняла. Да и сил думать об этом уже не было.       Она практически переползла с кровати в машину. Из машины — в самолёт. Прошла в свою спальню и сразу упала на кровать. На всякий случай она закрыла дверь изнутри. Грация.       Впереди было больше десяти часов в небе.               Ей снился Киаран.       Они сидели на берегу реки — наверное, возле хижины. Что-то ели, смеялись.       Тёплый ветер шевелил листву, путался в траве, как ее пальцы в его волосах.        Киаран закрыл глаза и откинул голову назад, подставляя лицо солнцу. Блики воды дрожали на его лице. Лучи скользили по коже.              Елена не двигалась.       Смотрела.              Он был таким расслабленным.        Спокойным.        Счастливым.       Таким, каким мог бы быть только если бы родился подальше от неё.              Она запоминала.              Киаран открыл глаза, улыбнулся и протянул руку, убирая прядь волос ей за ухо.       — Чем я это заслужил… Eve.       Его глаза светились любовью.       И в этот момент руки Елены вдруг стали чужими.       Кожа менялась прямо на глазах.       Но он не замечал.       Смотрел всё с той же любовью. Был счастлив.              Но не с ней.              С Ив.              Чужое тело медленно обволакивало Елену, не давая двигаться, запирая внутри. Она пыталась закричать, пыталась вырваться, но Киаран не слышал.       Он улыбался другой. Улыбался Ив.       Любил ее.        Прикасался к ней.              А Елены становилась всё меньше.              Меньше.              Пока не превратилась в маленькую звездочку где-то глубоко в груди Ив.       И не исчезла совсем.              Растворилась.               А он даже не заметил.              Киаран был счастлив.       Наверное, впервые по-настоящему.       С Ив.              Елена проснулась с криком, резко выбиваясь из одеяла.       Пот. Жар. Сердце билось где-то в горле.       Несколько секунд она не понимала, где находится. Была только одна мысль — позвонить и приказать найти ее. Найти его. Запереть. Спрятать.        Трясущимися руками Елена схватила телефон, зрение еще расплывалось, дыхание сбитое. Пальцы сами нажимали цифры. Елена лишь мельком глянула на экран и замерла.       Она набирала не номер охраны.               Его номер.              Елена улыбнулась и выдохнула. Откинулась на подушки. Прижала телефон к татуировке. К сердцу.        Нет, ей было однозначно не все равно, кто такая Ив, но она подождет.              Туман за стеклом иллюминатора прорезался мерцанием звезд и рассыпанных по побережью городов.        Они приближались к Италии.

***

      Начало года, но город встретил их аномальной жарой и душным липким воздухом. Машина уже ждала у самолета — несмотря на глубокую ночь, им нужно было отдать честь главе Семьи — дяде Грации. При виде женщин водитель кивнул и передал что-то по ко́му. Никаких излишеств.       Только долг.        Только работа.        Город у подножия Везувия не спал даже ночью, будто боялся снова не проснуться. Свет в окнах, белье на веревках, открытые двери ресторанов, обрывки музыки, целующиеся парочки, смех.        Чёрное море.       Редкие огни лодок.       Золотая россыпь города по берегу.       Чем выше по серпантину, тем красивее. И почему-то жутко.       Тяжёлые кованые створки открылись словно по мановению палочки. Гравий зашуршал под колесами.       Дорога к дому аккуратная, почти стерильная. По бокам, как солдаты, кипарисы. Тихо. Спокойно. Но отчего-то Елену не покидало ощущение, что это дорога ведет на эшафот.       Машина мягко остановилась у лестницы в дом. Несмотря на поздний час, она была заполнена людьми в черном.              Их ждали.               Только мужчины.               Молодые и старые. Грузные и мускулистые, но все как один темные, они стояли по сторонам, образуя проход к двери и громко о чем-то переговариваясь. На самом верху лестницы, перед роскошными двойными дверьми в темноте вырисовывался силуэт — невысокий, сбитый, одинокий.       Как только дверца машины открылась, голоса замерли. Оборвались на полуслове, будто кто-то отключил звук. Грация медленно вышла из машины. Никто не издал ни звука, но все головы разом повернулись к фигуре на вершине лестницы.       — Грация. — Мужчина кивнул, но не шелохнулся.        — Антонио. — Грация кивнула в ответ.       Мужчина снова замер.       Ждал чего-то.       Елена в машине тоже ждала, не смела “мешать старшим”, но, когда ничего не произошло, тоже медленно вышла из машины.        Головы разом повернулись к ней. Повернулись наверх.        — Bella! Mia cara! — Силуэт у двери ожил, словно в нем наконец-то повернули ключ. По толпе ветром прошел благоговейный шепот.       — Zio. — Кивнула Елена.       Медленно разводя руки, он спускался к ней. Елена нахмурилась и посмотрела на Грацию, та стояла, низко опустив голову. Елена хотела тоже опустить, но не успела. Мужчина подошел ближе и опустил руки Елене на плечи, расцеловал в обе щеки. Его дыхание смердило дорогими сигарами и виски, и Елена щелкнула ногтем, чтобы не отпрянуть. Целовала обратно.        — Девочка моя, я так долго ждал тебя.        — Грация, — мужчина повернулся к матери, расцеловал ее. — Ты вырастила прекрасную дочь. Добро пожаловать, женщины тебя заждались.        Елена внутренне сжалась, ожидая взрыва Грации, но та только кивнула.       — А мы пока поговорим. Расскажешь мне, как обстоят дела в Америке.        Мужчина обнял Елену за плечи и повел наверх.        Лестница казалась бесконечной. Девять ступенек, но сотня мнений. Елена ловила на себе тяжелые взгляды, слышала шепот, видела, как крестятся, чувствовала тяжелую руку на плече, груз ожиданий и тихие шаги Грации за своей спиной.        — Добро пожаловать в сердце Семьи, — произнес мужчина, и огромные двери распахнулись, пропуская Елену во дворец.              Особняк оказался больше, чем она ожидала. Не «большим» — чужим по масштабу.       Холодный мрамор. Массивная позолота. Лепнина. Высокие потолки. Яркий свет резал лучами, заставлял жмуриться. Сжиматься, будто грозил проткнуть насквозь.        И тишина.       Не уютная.       Пустая.       Как в музее.              Со стен глядели портреты.       Тяжёлые взгляды.       Тёмные костюмы.       Массивные перстни.              Только мужчины.        Solo uomini.              Женщины не имели права.        Не здесь.              Елена интуитивно выпрямила спину, смотря им прямо в глаза, принимая вызов. Когда-нибудь здесь будет и их портрет. Она и Грация. Прямо над камином. Она сотрет эту надменную ухмылку с холеных мужских лиц.               Кабинет оказался таким, каким Елена себе его и представляла — как у отца, только в три раза роскошнее: занавески – тяжелее, стол – массивней: и виски выпить, и труп разделать, кресло – почти престол.              Даже от входа Елена чувствовала притяжение этого трона.       Его голод.       Чувствовала литры крови, пропитавшие монстра.               Под кожей мелко заискрилось. Кровавая заурчала.        Потянулась, ощущая себя на своем месте.        Сбрасывая оковы.        Забывая свет.               Антонио уверенно сел в кресло, и на мгновение Елене стало почти обидно. Зло.        Он достал два стакана, плеснул виски — старый, дорогой. Отсалютовал. Отпил. Вел себя с Еленой не как с племянницей, не как с женщиной, как с главой. Как вел бы себя с отцом.        Только сила имела значение.       Только кровь на руках.               Елена откинулась в кресле напротив.               Тоже кровавом.               Зажмурилась.        Наполнялась довольством.        Тьмой.       Она была уверена: сюда еще не ступала нога женщины.        Не в таком качестве.               — Я слышал о тебе, — заговорил наконец Антонио. — Мы все слышали. Семья гордится тобой, миа кара.        — Спасибо.              Смотрела прямо в глаза.        Не девочка.        Не племянница.        Глава.               Антонио прищурился и ухмыльнулся довольно.       — Мне никогда не нравился Роберто. Он был слаб. Я рад, что ты вернула дело в Семью.         Признание в его словах возрождало кровавую из пепла. Именно это признание, эту реакцию, удивленный шепот и взгляды на лестнице она ожидала от Киарана и Лины после помолвки.       Этот блеск в глазах.       Это преклонение.        Вместо этого они назвали ее... сумасшедшей.        От воспоминаний Елена скривилась.        Сидящий же сейчас напротив нее человек, который без зазрения совести перерезал бы, или может быть даже перерезал, горло собственному отцу ради власти, был от Елены в восторге. Он понимал ту её часть, которую остальные называли чудовищем.        Принимал ее.        Лелеял.       И это пугало и грело одновременно.        — Как тебя приняли семьи?       — Ничего, с чем бы я не справилась.       Антонио кивнул, словно она прошла какой-то экзамен, и достал сигары. Не предложил, но и не отказывался сам, как сделал бы при каждой другой женщине. Вместе с сигарами на стол легла маленькая коробочка. Деревянная. Простая.        — Семья гордится тобой.               Перстень.               Тяжелый.        Семейный.        Не женский.       Она почувствовала это прежде, чем взяла его в руки — та же самая тьма. Словно Антонио давал ей кусочек наследия. Чтобы всегда носить с собой. Чтобы не отвыкать.       Елена хотела отказаться, но золото легло как влитое. Рука сразу же обрела стабильность.        Силу.       Губы против воли расплылись в улыбке.        Никакая Ив ей не помеха.         Улыбнулась Антонио.        Подняла бокал. Антонио кивнул. Закурил.       Елена откинулась в кресле. Рассматривала кабинет. Представляла, что здесь изменит, Какие занавески повесит. Как падает свет из окна. Наклонила голову к плечу, и на лицо упал локон. Откинула и … замерла.        Задела рукой по скуле.        В горле тут же разлилась горечь.        Боги, что она творит?!       Елена поставила стакан, опустила руки под стол. Крутила перстень, но не смела снять — словно вросла.       — Возможно, — выдавила через силу, поглаживая место с татуировкой. — Нужно спросить Грацию.        Антонио отмахнулся от ее слов, как от назойливой мухи       — Никого не волнует мнение Грации.        — Она глава семьи.       — Ты. — Антонио наклонился к ней через стол. — Ты та, кто сделала всю работу. Ты вырвала зубами власть. Кромсала. Билась. И нужно быть ужасно глупой, чтобы отдать ее.       — Но я, — нажала на татуировку, будто она помогала выйти словам. — Я делала это для… для нее..       — Не разочаровывай меня, миа кара.        Замолчал.       — В порту есть небольшие проблемы. Нужно будет наладить поставки.        — Об этом…, — она запнулась на полуслове. Еще вчера вечером Елена была уверена, что найдет Архивариуса и передаст дела, но сейчас, в этом кабинете, с кольцом на пальце, когда с места над камином ей уже улыбался ее портрет, власть растекалась сладостью. И Елена застывала в ней, как муха в сиропе — смертельно, но сладко. — Об этом поговорим позже.        Антонио откинулся на спинку кресла.       — Ты мне нравишься. Наша кровь. Власть это не то, что может нести каждый. Только сильнейшие. Только те, кто согласен вымазывать руки.       Кровавая улыбнулась и подняла бокал.        — Вы правы. Власть идет не каждому. Famiglia solra tutto.       

***

             С утра, едва занялся рассвет, они уже были в пути. В Италии существовала власть более сильная, чем глава мафии — его мать.        Старая Беатриче жила далеко за городом, на виноградниках, которые когда-то купила и вырастила вместе с мужем вдали от семейного поместья — “склепа”, как называла его Беатриче.        Несмотря на все богатство семьи, Беатриче проклинала “семью” как могла и на дух не переносила все их деньги.        Тем не менее, она была старейшиной семьи и за благословением и советом всегда ездили к ней. Как оказалось позже, благословения больше походили на проклятия, но все списывали на итальянскую страсть и темперамент.        Наслушавшись за завтраком сдержанных причитаний Антонио и Грации, и вдоволь насмотревшись на их кислые лица, Елена приготовилась к тяжелому дню. Перстень на цепочке под кофтой грел душу, руки чесались взяться за работу, но традиции в семье были важнее всего, и ей пришлось смириться.        Автомобиль катился по пыльной дороге на встречу восходящему солнцу.        Постройки города постепенно уступали место одиноким фермерским домикам.        Камень сменился землей. Дома — виноградниками.       Воздух тоже изменился.       Море исчезло. Теперь пахло горячей травой, кипарисами и влажной землей после ночного полива. Где-то далеко жгли сухие ветки, и дым тонкой горечью ложился на язык.       Елена приоткрыла окно. Ветер тут же растрепал волосы.       Вдохнула.       Впервые за долгое время ей вдруг стало спокойно.       Словно здесь дышалось иначе.       Старше.       Медленнее.       Словно здесь даже смерть не спешила.       Машина свернула с основной дороги на узкую каменную тропу. Ветки лоз почти царапали окна. Впереди показался маленький дом.       Белый. Низкий. С облупившейся штукатуркой. Совершенно не похожий на место, где могла жить мать главы семьи.       Никакой охраны. Никаких ворот. Только старый виноградник, кусты роз у стены и белье, сохнущее на веревке.       Машина остановилась. Грация тяжело нахмурилась, словно нужно было выпить горькую пилюлю. Антонио, который с каждым метром от ворот все больше втягивал голову в плечи, сейчас был похож не на главу мафии, а на рыхлый кусок теста.        Елена тоже замерла, боясь дышать.       Никто не осмеливался выйти из машины, пока на крыльце не появилась худая старая женщина. В темном платье и фартуке, испачканном мукой.       Антонио тяжело вздохнул и кивнул остальным, словно они были командой, и открыл дверь.        Женщина замерла словно истукан. Сухая. Перекрученная временем, как старая виноградная лоза. Смерть уже наверняка давно должна была забрать старушку, но наверняка просто побаивалась.        Седые волосы собраны в пучок. В одной руке полотенце. В другой деревянная ложка, словно оружие.       — Buongiorno, mamma.       Антонио склонил голову и потянулся к женщине, но чуть не получил ложкой по голове. Вовремя отпрянул.       Женщина смотрела на Грацию.       Недолго.       — Buongiorno, Nonna       Женщина – назвать ее старушкой не поворачивался язык — сплюнула в сторону.       — Ты стала похожа на него.       Грация едва заметно напряглась, но промолчала,       Тишина. Лишь песни цикад в траве, за мычание коров откуда-то с лугов.        Жужжание мух в виноградниках и запах свежей земли.       Беатриче медленно перевела взгляд на Елену — и вдруг замерла.              Совсем.              Словно увидела привидение.              Елена внутренне сжалась.               Потом женщина подошла ближе. Очень близко. Морщинистые пальцы коснулись щеки Елены.       — Madonna santa… — прошептала она. — Глаза Элены.       Не Грации.       Не Роберто.       Элены.       Ее Элены – единственной дочери. Матери Грации.       Что-то в груди болезненно дрогнуло.       Старуха резко выпрямилась и махнула ложкой в сторону дома.       — Вас там вообще не кормят? — ткнула Елену в костлявый бок. — Руки мыть и за стол.       Антонио что-то пробурчал, но послушался. Грация бесприкословно за ним.        Елена замерла. Не от страха. От неожиданности на реакцию матери.       — Не стой столбом, — прикрикнула на нее Беатриче и, развернувшись, скрылась в доме.       После яркого солнца глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к полумраку, поэтому запахи пришли первыми: смесь из ароматов свежего хлеба, душистого розмарина и соленого оливкового масла. Старое дерево прохладно скрипело под ногами — старое, но живое, как Беатриче. Устланные яркими дорожками полы призывали прилечь и переждать жаркое солнце.               Запах кофе и свежего теста вывел их на кухню. Здесь ели не в гостиной: кухня – сердце дома. Тяжелая деревянная дверь была открыта настежь, впуская внутрь утренний ветер с виноградников. На длинном столе уже стояли корзинки с хлебом, масло, домашний сыр, миска с инжиром и огромная сковорода с еще шипящими помидорами.       Беатриче двигалась между плитой и столом с деревянной ложкой в руках, как генерал на поле боя.       Потом наконец-то села и подставила лицо солнцу. Закрыла глаза. Застыла на секунду.        Все ждали.        Молчали.       Никто не торопил.       Не торопился.       Казалось, даже Антонио вдруг превратился в простого паренька с виноградников, которым мог бы быть, если бы не Семья. Даже его черты смягчились.        И только Грация легко поджимала губы, скрывая недовольство.        Беатриче наконец-то открыла глаза.        — Перестаньте уже пялиться и принимайтесь за еду. Не надо ждать, пока я умру. Не дождетесь.        Она резко поставила перед Еленой тарелку. Теплая фокачча. Масло. Розмарин. Запах был таким живым, что внутри болезненно кольнуло.       — Ешь. Ты худая.       Потом ткнула ложкой в Грацию.       — А ты перестань делать лицо, будто тебя ведут на казнь. От этого морщины.       Подвинула к Елене еще одну тарелку.       Антонио осторожно потянулся к сладкому, ложка тут же ударила его по пальцам.       — Сначала что-нибудь нормальное.       Антонио потер пальцы и пробурчал себе под нос.       Завтрак тянулся медленно.       Антонио молчал и расслабленно кружил взглядом по полям. Елена не могла перестать есть и переживала, что покажется невежливой обжорой. Грация сидела прямо и мелкими глотками пила капучино. Беатриче наслаждалась, будто и не было здесь больше никого.        Иногда Антонио мягким голосом спрашивал что-то про вино и поля. Про бочки. Воск. Беатриче отвечала ворчливо, но по делу. Но как только он заикался о Семье или ее здоровье, в воздух взлетала деревянная ложка и капо Неаполитанской мафии вжимал голову в плечи.       И чем дольше они ели, тем сильнее Елена чувствовала странную вещь: здесь от нее ничего не требовали.       Ни власти.       Ни крови.       Ни решений.       Только чтобы она ела.       Это было почти страшно.       Через некоторое время, когда солнце уже почти взошло над полями, а Елена начала переживать, что сейчас лопнет, Беатриче поднялась. Антонио следом. Все вместе молча убирали со стола. Даже Антонио. Даже Грация.        Никаких возмущений.        Никакого бунта.        Будто делали это каждый день.        Ветер приносил с полей жужжание пчел и чувство сюрреальности происходящего: Грация на кухне, Грация опускает голову, Грация убирает посуду.        Елена даже потрогала собственный лоб, чтобы проверить, не температурит ли.        — Антонио, — Беатриче не смотрела. — Привези мне ростки лимонов от Миграччио.        — Signore, Mamma, чем тебя не устраивают твои. Туда ехать почти час.        Беатриче не стала слушать.       — Вот и возьми с собой эту бездельницу и дай ей лопату. Пусть хоть раз потрогает землю.       — Bene, mamma.       Грация тоже только кивнула. Елена тоже.       — А ты куда?       Бросила суровый взгляд на Елену.       Елена замерла.       — Поможешь мне с тестом.       Тишина.       Грация медленно повернулась. Впервые за весь день в ее глазах мелькнуло что-то настоящее. Не злость. Не раздражение.       Удивление.              Она стояла еще секунду, потом коротко кивнула и вышла.       Елена смотрела им вслед, пока тяжелая дверь не закрылась. Она еще не знала, будут ли последующие часы наказанием или подарком.       На кухне стало тихо.       Только шепот ветра в лозах да далекий лай собаки.        Беатриче насыпала на стол муку.       — Не стой. Руки мой.        Елена послушно подошла к раковине.       Теплая вода. Запах лимонного мыла. Мука на деревянной столешнице.       Все казалось настолько нормальным, настолько родным, что почти выбивало почву из-под ног. Елена не могла избавиться от ощущения, что это все уже происходило.       Бьянка говорила, что дежавю случается, если ты подходишь слишком близко к предначертанному тебе судьбой пути. И сейчас было невероятно приятно осознавать, что здесь, на этой кухне, в тишине и мире с собой, в маленьком домике посреди безбрежных полей Италии она была на своем месте. Елена улыбнулась.       К тесту не приступали – готовились, как к таинству.       — Масло достань.       Настоящее фермерское, в промасленной бумаге.       — Нарезай.       — Толсто?       — Ты что, француженка? Конечно тонко.       — Теперь оливковое. Нагрей на солнце.        — Доску натри.        — Нож разогрей.        Наконец Беатриче крякнула довольно. Вытерла руки полотенцем.        — Пошли.       — Куда?       — Дышать.       Сказала это так, будто Елена занималась чем-то крайне глупым все предыдущие годы.              — Иди сюда.        Беатриче поманила Елену к себе. К двери, через которую ярко светило горячее солнце Италии.        Виноградники тянулись до самого горизонта. Солнце уже поднялось высоко и медленно грело плечи. В траве трещали цикады.       Беатриче остановилась на крыльце.       Закрыла глаза.       Подняла лицо к солнцу.       Елена неловко замерла рядом.       — Не пялься. — Беатриче даже не смотрела. Знала. — Закрой глаза и молчи.        — Зачем?       — Чтобы голова заткнулась. Тесто покой любит.        Ветер шевелил седые волосы у ее висков, лицо старухи расплылось, словно масло на солнце, и Елена неожиданно улыбнулась.       — Ты слишком много думаешь, ragazza. Не чувствуешь.       Елена еще посмотрела, потом тоже медленно повернула голову к солнцу. Закрыла глаза.        Тепло легло на лицо, как руки матери, которых не было. Горячие лучи медленно скользили по коже, проникая до самых глубин. Прогревая. Запахом пшеничных полей и оливкового масла выжигая тьму. Наполняя светом.       И впервые за долгое время внутри стало тихо.              — Когда тяжело — подставь лицо солнцу.       Говорила Беатриче.        — Когда страшно — подставь лицо солнцу.       Когда счастлива — тоже.       И стой.       Земля умнее нас, ragazza.       Она всегда знает ответ раньше.              Елена неожиданно рассмеялась. Тихо. Искренне.       Беатриче открыла один глаз и посмотрела на нее с прищуром.       — У тебя улыбка моей Элены.       Сердце кольнуло. Захотелось обнять эту сухую вредную женщину. И Елена неожиданно сделала это.        — Ну что творишь, теперь иди опять руки мой, — забурчала старушка, и тут же отвернулась, скрывая слезу.        Мыло пахло лимоном. Елена вытерла руки и неожиданно что-то сверкнуло в зеркале - перстень. Он больше не грел — холодил, будто даже солнце его не брало. Елена сняла цепочку и положила в карман. Так лучше.        Взялись за тесто.        Не дави. Складывай. Поворачивай. Раскатывай. Маслу дай подышать. Солнцем прогрей.        Елена аккуратно повторяла движения, разговаривала с тестом, пела ему итальянские песни, как Беатриче. И сама не заметила, что смеялась, рассказывала про кафе, про Лину, спрашивала советы про выпечку, пропорции и традиционные рецепты, умалчивая, что готовила на помолвку.        Беатриче ворчала, отвечала, сыпала муку, словно фея волшебную пыльцу.        — Кто тебя учил?       — Никто. Я сама.       — Хм.       Это “хм” почему-то ощущалось как похвала.       Они работали молча. За окном шумели виноградники. Пахло кофе, теплым тестом и розами из сада.       — Кому ты это печешь? — спросила вдруг Беатриче.       Елена не сразу поняла.       — Кто будет хвалить твои Pigna? Очень важно знать, для кого. Тесто чувствует. Старуха фыркнула.       — А ты улыбаешься в тесто как идиотка. Значит, кто-то есть.       Елена опустила глаза, но улыбку спрятать так и не смогла.       — Cavolo, — Беатриче закатила глаза. — твое сердце больше не с тобой. Кто он?       — Никого нет.       — Madonna, еще и врешь плохо!       Беатриче вытерла руки о фартук и прищурилась.       — Любишь?       Щеки Елены неожиданно потеплели.       — Это сложно.       — Значит любишь.       Старуха кивнула сама себе, будто давно уже все решила.       — Покажи мне.        — Как?       — Позвони ему, — Беатриче замудренно выругалась на итальянском глупости Елены.        Елена вытерла руки, потянулась к телефону и тут же напряглась. Беатриче проследила за ее взглядом. Кивнула, понимающе.        Открыла дальнюю шубладку — ту, куда кладут все, чем редко пользуются или жалко выбросить: ключ для закатки банок, осиротевшие крышки, резинки, какие-то инструкции, в которые никто никогда не заглядывал, гаечный ключ, пару ручек и прочее — и выудила оттуда чудо техники — дорогущий телефон самой последней модели. Сверху в углу блеснуло сердечко — Елена была уверена, бриллианты чистой воды. Беатриче небрежно стерла с телефона мелкий мусор, проверила заряд батареи, удивилась и протянула Елене.        На вопрос во взгляде только пожала плечами.       — Они вечно приносят мне всякую ерунду, будто могут купить меня.              После третьего гудка Киаран поднял трубку.        — Принцесса?       Голос хриплый. Сонный. У него была глубокая ночь. Семь часов разницы.        У Елены тут же потеплело внутри.       — Привет.        Она улыбнулась, и Киаран облегченно выдохнул.        Беатриче бесцеремонно сунула нос ближе.       — Пусть свет включит. Мне не видно, — приказала на итальянском.       — Ты где? У тебя все хорошо?        — Да. — Елена слегка вжала голову в плечи. — Тут такое дело. Это моя прабабушка. В общем, она хочет с тобой познакомиться. Включи свет, — выдала на одном дыхании, пугаясь его реакции. Но Киаран только хмыкнул и включил лампу, будто каждую ночь знакомился со странными итальянскими старушками.         — О, — хмыкнула Беатриче и толкнула Елену локтем в бок. — Какие плечи!        — Nonna…       — Сразу видно, умеет работать руками.       Она улыбнулась Киарану, он широко улыбнулся в ответ.        — И зубы все на месте. Бери.        Выдала она вердикт и снова заулыбалась Киарану, будто хотела отбить его у Елены.        Киаран на том конце насторожился.       — Что происходит?       Елена подавила смешок.       — Моя прабабушка проводит тебе собеседование.        — Аммм?       Беатриче выхватила телефон.       — Скажи, пусть покажет, что ниже плеч. Надо все оценить.        Подмигнула Елене. Елена уже смеялась в голос, чувствуя, как щеки заливает краска.       — Она пытается отбить тебя у меня.        — Пожалуйста, поподробнее. — Киаран сложил руки на груди. — Ей наверняка не больше тридцати.        Елена перевела, и Беатриче тут же расплылась в широкой улыбке, погрозила Киарану пальцем.       — Если обидишь ее — я тебя отравлю.       Елена закрыла лицо руками.       Беатриче довольно хмыкнула.       — Смотрит так же идиотски, как и ты.       Потом неожиданно мягче добавила:       — У вас будут красивые дети.       У Елены до боли перехватило дыхание.               Елена с наслаждением жмурилась на солнце и разговаривала с Киараном. Разговаривала, будто была самой простой девчонкой из итальянской деревни, а он ее обыкновенным парнем, где-нибудь на учебе или каникулах у дяди. Будто не было между ними крови, памяти, боли.        И сама не заметила, как переложила перстень в сумочку. Подальше от тела.       Беатриче не выходила. Давала им время. А когда Елена положила трубку и расплылась в улыбке, неожиданно появилась из-за угла, цокнула, взглянув на довольную Елену и уселась рядом на лавочку, оперлась спиной и горячую стену дома.        Сидели молча.        Слушали пение цикад в траве, шепот ветра в первой листве. Где-то далеко звон церковного колокола перебивал мычание коров. Тонкая ручка Беатриче касалась Елены, наполняя душу спокойствием и солнцем.        И чем-то еще.       Тем, чего в её мире никогда еще не было по-настоящему.        Домом.              Беатриче тихо крякнула и толкнула Елену локтем.        — На. Возьми.        Елена открыла глаза. Прабабушка протягивала ей маленькую шкатулку для украшений. Сама же сидела с закрытыми глазами лицом к солнцу, будто давала какую-то безделушку.        — Бери быстрей, не глухая. — Даже глаз не открыла.       Елена осторожно взяла. Внутри лежало потертое золотое кольцо с деревянным ободком в середине.        Елена посмотрела с вопросом, и старуха поняла, словно видела.        — Это кольцо твоего прадеда. Отдашь своему мускулистому.        — Но я…       — Девочка, в нашей семье женщины не ждут, пока мужчины созреют для брака, они сами делают предложение. Мужчины все время воюют и тупят. Умирают рано. Любишь – бери.        Елена замерла, не зная, что сказать.        — Эта чертова Семья забрала моего Чисоре, — добавила тихо Беатриче. — Видишь четыре креста за оградой. Это он. — Сглотнула. — И три наших сына. Он из Семьи?       Елена покачала головой.       Он нет.       Она.       — Не дай этой системе забрать его у тебя. Выгрызай, если понадобится.       К горлу неожиданно подступил ком… но какой-то новый. Будто стало слишком приятно за один раз.        Беатриче насторожилась.        — Только не разводи мне тут сырость, — охладила Елену. — Парень видный. Ты не спросишь, я спрошу. Мне тоже понравился.              Елена улыбнулась и откинулась на теплую стену. Сжала коробочку в руке. Смотрела на поля. Видела, как по ним бегают дети Киарана. Их дети.              — Спасибо.               Грация и Антонио вернулись как-то слишком быстро, хотя уже и вечерело. С Беатриче Елена прощалась со слезами на глазах. Та лишь похлопала ее по спине и буркнула что-то, хотя в глазах блеснула слеза. Или это просто роса с полей?        Перед отъездом Беатриче позвала Елену на кухню. Кивнула на дальнюю шубладку.        — Возьми себе там один, — буркнула сухо, заворачивая масло в бумагу. — Мои не прослушиваются.        В ящике среди всякого хлама лежали еще несколько дорогущих телефонов.        — Но я..       — Избавь меня от этого мусора. Даже дорожку ими не выложить — перегреваются.        Елена кивнула.        — Спасибо.        — Там номер есть, звони, спрашивай про тесто, а то отравишь еще моего красавца.        Елена улыбнулась.       И когда уже сидела в машине, и Антонио нажал на газ, попросила остановить и выбежала.       Обняла Беатриче.       Прижала кольцо прадеда на груди.        — Я вернусь.       И сама испугалась, насколько сильно этого захотела.       Беатриче только махнула рукой.       А Елена вдруг поняла: ей теперь было куда возвращаться. Куда хотелось.