Книга 2. Глава 17: Ее чудовище

      Тшшшш…       Пффуууу…       Пик-....-пик…-пик              Тшшшш…       Пффуууу…       Пик-....-пик…-пик              Квадрат луны на полу.        Сонно вздымающаяся от ветра занавеска.               Тшшшш…       Пффуууу…       Пик-....-пик…-пик              Белая.        Прозрачная.       Легкая, как фата.       Елена наклоняет голову к плечу и закусывает губу.        В ее глазах смех.        Столько смеха.               Тшшшш…       Пффуууу…       Пик-пик-пик…              Пальцы вцепились в ручку, дернули, но напрасно. Эти идиоты заперли его!       Киаран шумно втянул носом воздух и опять уставился на занавеску. Они не смогут его заставить. Он не будет.       Закрыл глаза, погружаясь в любимую фантазию.        Стыдную.        Девочковую.        Невозможную.        О которой не рассказывал даже ей.        В которую не верил даже сам, но…              Тшшшш…       Пффуууу…              — Объявляю вас мужем и женой.        Киаран протягивает руку и убирает непослушную прядь с ее лица. Наклоняется ближе.       Сердце бьется где-то в горле.        В ушах.        В пальцах.              “EVE” шепчет он ей в самые губы…              Пик-пик-пик-пик-пик       Тшшшш…       Пффуууу…       Пик-пик-пик-пик-пик              Нет, он не сдастся.        Они не заставят.        Он продержался этой фантазией три года.        Киаран зажмурил глаза.               “EVE” шепчет он ей в самые губы.       “EVE” отвечает она и улыбается, кладя тонкие пальцы на его щеку.              Пик-пик-пик-пик-пик-пик-пик-пик…       Пик-пик-пик-пик-пик-пик-пик-пик…              — Блядь!              Ноги сами понесли его к ее кровати.        К ее руке.        К ней.              Замер.        Уперся взглядом в руку.        Только не смотреть на это искалеченное тело. Не запоминать ее такой.              Рука.        Тонкие пальцы. Длинные лунки ногтей. Шрам на мизинце              Рассматривал, словно пытался убедиться, что это не она.        Что она не могла.        Потому что он уже…              А она еще дышала.        Обманывала.              Задержав дыхание, Киаран медленно дотронулся пальцем до ладони.        Рука дрогнула.       Кожа мягкая.        Теплая.        Живая.               Киаран резко выдохнул и уже не смог остановиться.        Он гладил ее лицо. Волосы. Прикладывал свой лоб к ее. Шептал что-то. Смеялся. Ругался.         Вдыхал ее запах — привычный, родной.              Это была она.        Здесь.         С ним.               Запутанная словно в паутину в провода и шланги, в шнуры, в белый кокон, но живая.       Настоящая. Даже в больнице пахнущая фиалками и тестом. Как, черт возьми? Как?              Киаран забрался с ногами на кровать и осторожно обнял ее руками и ногами, словно пытался отогреть. Защитить. Удержать.       Или удержаться?       Словно извинялся за то, что недосмотрел.       Наконец дышал.        — Только не умирай, пожалуйста, — шептал тихо, наплевав на стыд. — Не оставляй меня одного. Не еще и ты тоже.               Ветер трепал занавеску-фату.               Ресницы слегка подрагивали во сне.              Тшшшш…       Пффуууу…       Шумела равномерно дыхательная машина.               Пик…пик…пик…       Четко отсчитывал удары электрокардиограф.              Тук…тук…тук       Ровно билось сердце Киарана.               Одно на двоих.               На двоих одно.       

***

      Это был уже третий день.        Третий.        А он до сих пор не заходил к ней.        Никогда не боялся крови. Не боялся пыток. Смерти. А вот ее боялся.        Боялся увидеть не ее, а чужое мертвое тело. Что запомнит ее серой куклой с ввалившимися глазами, а не озорной девчонкой, вытирающей с лица муку.               И боялся ее разочарования.        Больше всего боялся.       Если она выживет, то увидит. Не сможет не заметить. И ее глаза, когда она все поймет. Когда увидит его настоящего. Увидит Пустошь. Ту, которую он так и не смог прогнать. Даже ради нее.        Возможно, Пустошь и была его настоящей сущностью. Потому что быть ею было легче, чем человеком.       Чувства — боль.       Пустота — свобода.               Возможно смерть родителей не сделала из него это, а всего лишь освободила.              В то утро он вышел из склада уже под утро.        Дождь всё ещё шёл. Падал на лицо, охлаждал кожу, но не смывал запах крови и чужого пота.               Всю ночь он методично делал свою работу — иглы, кости, кровь.       Не потел. Не переживал. Не злился.       Только Пустошь.        Только функция.               Под утро исполнитель сдался. Выдал имена.        Пустошь хрустнула костями — закончила работу.       Ни жалости.        Ни удовлетворения.        Только зеленая галочка в графе “статус миссии”.              Валькирия стоял у машины. Молчал. Ждал.       Он знал Пустошь. Знал даже лучше остальных. Понимал. Потому что сам держал в себе демона. Знал сладкий вкус крови. Ее притяжение.       Пустошь, Валькирия и Рут — троица, о которой шептались. Те, кого выпускали, когда остальные методы заканчивались.        А потом они заперли своих демонов. когда потеряли контроль. Когда стали зависимыми. Ведомыми, а не ведущими.        Когда пытали всю ночь.        Без жалости.        Детей.       Двоих мальчишек и девчонку лет восьми.        Видели не людей, не детей - цисточник информации.       Знали, что не правильно, но не чувствовали ничего. Только миссия. Только выполнение.              После этого они ушли.        Рут заперли.        Более семи лет пытались вести нормальную жизнь. Ни одного убийства. Ни одной грязной работы. Только сопровождение. Перевозки. Охрана.       До этой ночи.              Киаран закурил, протянул вычищенную до блеска Рут. Хотя сам – в крови, в каких-то ошметках мяса. Девушки важнее.               Дождь припустил сильнее, словно злился, что никто не обращает внимания. Ни Пустошь, ни Валькирия не дрогнули – не дождю с ними тягаться. Валькирия лишь прикрыл Рут, засунув в багажник и заперев на ключ.               У стены с тени дрогнул красный огонек.        Тлел. Силился выстоять в дожде. Но сдался. Потух. Исчез в кармане — духи не оставляют следов.       Коммандир. Смерть. Последний из двух ныне живущих, кто знал Пустошь.               Он смотрел на Киарана, но видел не того человека, который пробирался к Елене в окно и прятал от нее взгляд. Не влюбленного парня, а мальчишку из руин, который стоял на армейском плацу и был готов убивать ради еды. Видел демона, которого помог взрастить.               — Заказчики.       Пустошь зевнул, потрясывая уставшей левой рукой, которая так и не переставала дрожать после отравления. Подставил лицо дождю. Закрыл глаза.        Пожал плечами.        — Я продолжу. — Командир легко отпружинил от стены.       — Поздно. — Пустошь не дрогнул. — Я переборщил.       Гаррет ухмыльнулся. Киаран молчал. Знал, что командир не верит в неконтролируемость Пустоши. Слишком часто видел в действии.       — Теряешь хватку.       Пустошь опустил взгляд на руку, сжал кулак и погладил большим пальцем костяшки.       — Возможно.        Кивнул и ушел в дождь, но Гаррет заметил: он гладил правую руку.        Не больную.        Ив.              Не Пустошь.        Киаран. 

***

             К ней он тогда не пошел. Что толку, что он знал имена ее заказчиков? Виновные все равно еще дышали.        И эта въевшаяся кровь под ногтями. Она не одобрит. Он держал Пустошь под контролем все это время. Ради нее. Даже те три года. Словно боялся, что она узнает и не простит, словно даже тогда надеялся, что еще будут вместе.        Даже набил эту чертову EVE.        Словно верил во что-то.       Дурак.              И вот теперь в буквы въелась кровь.         Так нельзя.         К ней нельзя.               И еще этот кубик.        Киаран покрутил его и ухмыльнулся. Верхний уровень наконец-то сходился.               Домой тоже не поехал — Ронан заставит идти в больницу. Отправился в очередную заброшку, каких у духов было полно.       Душ.        Еда.        Сон.        Ночью в больницу.        Пробрался, словно вор. Не к ней. К коридору. Просто, чтобы увидеть на табличке у двери ее имя и знать, что она еще…что…       Четыре руки в мгновение скрутили его. Ольга кивнула, открывая дверь. Толчок. Удар двери. Поворот ключа.        Киаран с силой ударил, но напрасно.        — Мы здесь, Ки. Мы здесь.               И теперь он лежал с ней.               Шланги.       Лампочки.        Кабели.              И мирное, почти усыпляющее пиканье.        Ее сердце.        Тшшшш…       Пффуууу…       

***

      Через неделю ее отключили от машин.       Сердце билось, но сознание не возвращалось.        — Надо ждать, — сказал врач. — Ждать и надеяться.        Сидеть и бездействовать — слышал Киаран. Сгорать от боли.        И перестал сдерживать Пустошь.       Стал слугой смерти.        Если она не выживет, то и они тоже нет.               Дом превратили в больницу. Медсестры, мягкий свет, запах антисептика.       Тишина.        Страх.              Елена и Грация — в комнатах почти напротив.       Киаран и Херон в коридоре.        Напротив дверей.        Два пса у ног хозяек.              Влево-вниз-середину два раза.        Черт.        Влево-вниз.              Она пару раз приходила в себя, но его не было. Он возвращался под утро, когда знал, что она не проснется — слишком много снотворных. Не хотел, чтобы она видела его.       Чтобы видела то, что он всегда знал.       Что она ошибалась.       Что считала улыбки чудовища.        Монстра.       Но не мог не видеть ее.              Как вор пробирался в окно, хотя мог войти через дверь. Нежно, почти восторженно притрагивался к ее пальцам, к самым кончикам, чтобы не вымазать. Сидел так, перебирал.        Уходил в коридор, как только она шевелилась — не дай бог проснется.        Крутил кубик.        Ждал.       И молился.               Никогда бы себе не признался, но молился какому-то там богу.        Всем богам.        Дьяволу — не важно. Что тебе нужно?        Душу?Сердце?Пустошь?       Все что угодно, только верни её.              Дверь скрипнула, Киаран вздрогнул.        Сгорбленный бледный Херон практически растворялся в темноте, будто смерть действительно пришла за Еленой. Киаран ощетинился. Херон кивнул.       — Рано еще.        Киаран не понял — или сделал вид, что не понял. Снова отвернулся к Елене.       Её пальцы лежали неподвижно. Приборы ровно отсчитывали дыхание.       — Этой ночью костлявая забрала ДеСанти.        Киаран не дрогнул.        — Разжевала и выплюнула, разбросала ошметки по кабинету, будто даже псы смерти побрезговали его мясом.       Херон замолчал.        Где-то в стенах хрустнули доски, словно дом дышал.               — Смерть собирает жатву, — продолжил во тьму, словно говорил сам с собой. — ДеСанти, Милано, Ровейро. Все, кто собирались праздновать погребение Елены.       — Хочешь последовать? — огрызнулся Киаран.       — Я уже там. — Голос сухой, тусклый. — И им давно пора.       Херон долго смотрел на Киарана. На пальцы Елены в его руках.        — Костлявая послала тебя за жатвой, но всадники Смерти редко возвращаются в свет.        — Плевать.       — Они засасывают других. — Говорил не страх. Опыт.        Киаран проследил за взглядом Херона и резко отпрянул от Елены. Отпустил пальцы.        Херон кивнул.        — Ты принес других, но костлявая чует запах женщин. Нам нужно ее обмануть.        Киаран повернул голову. И впервые увидел не Херона — зеркало. Из тьмы на него смотрели те же самые глаза: страх, любовь, готовность отдать себя.        Всего.        Без остатка.              И он согласился.       — Я слушаю.               Херон кивнул — медленно, будто ждал этих слов.       — Забирай её, — сказал он. — Забирай и уходи.       Киаран посмотрел на него с неверием, но Херон только наклонил голову,       — Слышишь?       В стенах тут же что-то зашуршало. Забегало.        Дом жил.        Теперь Киаран это тоже чувствовал.               Слышал и предыдущие ночи, когда приходил с кровью глав семей на руках. Тогда дом тянулся к нему своей тьмой. Словно чуял кровь. Словно хотел слизать.       Херон повернулся к нему полностью.       — Мы уже в гробу, — шептал Херон, и его голос растворялся в стенах. — И кислород потихоньку заканчивается. Дом ждет.              Тишина.              Киаран сжал челюсть.       — О чём ты говоришь?       Херон не ответил. Вышел.        Киаран следом.              Коридор молчал, но в каждом скрипе половиц, в полете сквозняка слышалось дыхание зверя. Он сучил ногами, но привязь еще держала.                Кабинет был тяжелый. Темный.        Темнее других комнат.              — Садись.       Киаран не двинулся. Как завороженный смотрел на кресло в свете луны. Кресло, которое изменило ее.        — Садись, — повторил Херон. И Киаран сел.              Медленно. С благоговением.        Кресло давало власть.        Сладкое чувство превосходства.        Всемогущества.        Уверенность в безнаказанности.               — Нравится? Забирай.       Киаран и сам не заметил, как улыбнулся во тьму, уселся поудобнее.               Потом ткань под руками будто зашевелилась. Кресло сжималось, словно запирало его в тиски. Выбивало кислород.        Киаран резко поднял взгляд.       — Это сердце тьмы, — спокойно сказал Херон, — иллюзия. Ты думаешь, что правишь, и сам не замечаешь, как тебя закутывают в паутину, как с твоих костей сползает мясо…       Киаран дёрнулся, хотел встать, но не мог.       — Твои кости сгибаются, вытягиваются, вплетаются в его скелет, — продолжал Херон, и его голос звучал из стен. — И вот ты сам уже паук. Уже дом. Уже не правишь, подчиняешься. Но все еще веришь, что это ты.       Ткань подлокотника чуть натянулась, устраивая руку поудобнее, Киаран повел спиной, погружаясь в мягкость дорогой кожи, в запах власти. Страх проходил, движения кресла ощущались не шевелениями, а массажем. И Киаран двигал спиной в их ритм. Наслаждался.              Херон смотрел на него внимательно. Потом придвинул свое лицо к Киарану.        Близко.        Слишком близко.        Провел носом вдоль щеки, втягивая запах.               — Ты уже пахнешь гнилью. Уже там — сказал тихо. — И она.              Киаран резко вскочил.       Кресло откатилось. Хрустнуло.       Дом щелкнул, заскрипел.              Херон закрыл глаза, вслушивался в дом, сливался с ним. Давно был его частью.        — Твоя ярость сладка. Ты приносишь кровь. Дом ликует. Я слышу.       Пауза.              Из комнаты Грации донеслось бормотание и Херон резко вздрогнул, словно скидывал экстаз, на мгновение превращаясь в человека. Заговорил быстро, тихо.       — Если ты не хочешь, чтобы она стала этим… забирай её. Уходите. Сейчас же.              Где-то за стеной продолжал ровно пищать аппарат, отсчитывая секунды. Отсчитывая кислород.        Ее кислород.              И Киаран побежал.              — А ты, — спросил уже в коридоре.       Херон остановился напротив двери Грации. Оперся о трость.       — Когда долго живешь во тьме, свет становится ядом.        Он опустился на пол, откинулся на стену и тростью открыл дверь в комнату Грации.        — Мы дома.        Он впервые улыбался.        Киарана пробила дрожь. Он почти бегом кинулся прочь. Не оборачивался. Спина еще помнила мягкость кресла, сладость в груди. Удобство.       Нет!       Забрать Елену и уехать. Далеко. Быстро. Пока еще можно.               Войдя в комнату, Киаран схватил сумку и, не раздумывая, начал закидывать ее вещи. Все что угодно. Хоть что-нибудь. На первое время. Чтобы не возвращаться.        Дом сопротивлялся, кряхтел стенами, тянулся, зазывал воем в стенах, призывая вернуться в кресло.        Уговаривая.        Пугая.              Но Киаран уже видел последствия. Видел свою могилу. И она сидела в коридоре у двери Грации.        Двери Елены. Ее могилы.       Закинув сумку на плечо, Киаран уже хотел поднять Елену, как увидел свои руки. Замер. Пачкать ее кровью. Очернять.       Он прятал чудовище.        А она говорила, что видит в нем человека. Так долго убеждала, вылепливала, что он и сам почти поверил.        Но монстры не становятся принцами.        Они превращают принцесс в монстров.               Бросил взгляд на ванную комнату, но никак не мог избавиться от чувства, что дом уже близко. Дышит. Нагнетает. Что стенки гроба сжимаются.        Киаран выдохнул и поплотнее подоткнул вокруг нее одеяло — даже если прикоснется, она выдержит. Она сильная.               И замер.        Она была легкой, как свет.       Легче, чем в тот вечер, когда уснула у его комнаты. Тоньше. Темнее. Словно растворялась.        И от этого ему стало страшнее.        Киаран вцепился.        — Не пропадай. Только не пропадай.        Вниз по ступенькам, через лунную тьму, через тени, которые ставили подножки, через завывания, зовущие к креслу, через паутину, тянущую в безопасность власти, в ее защиту, в шепот о спасении Елены.        О власти, которую ему даст это кресло.       Руки.       Сильные.       Безжалостные.       Возможность уничтожить всех, кто хотел ей зла.       Возможность спасти ее от монстров.        Возможность стать самым страшным монстром.        Ее монстром.       И он уже чувствовал, как это приятно.       Как страшно удобно быть чудовищем ради любви.       И даже Пустошь стала бы довольной. Была бы дома.       С этой мыслью замер в двери. Еще может вернуться. Елена вздохнула в его руках, повернулась и закинула руку на его плечо. Прикосновение обожгло кожу.        — Ки, — позвала во сне.        Голос слабый. Почти прозрачный. Как из детства.       Но он разрезал тьму лучше любого ножа.               Херон в темном коридоре.        Писк аппаратов Грации.        Безнадежность.              И Киаран понял, что тогда он утопит их обоих. Что не сможет перестать. Он уже видел это. Несколько минут назад.       — Я тут.        Я не твой свет, но и твоей тьмой я не стану.        Сделал шаг.        Дверь с чавканьем лязгнула за его спиной.       Киаран ехал как можно быстрее, как можно дальше, и с каждым километром становилось легче дышать. До соседнего города, где зов почти не был слышен. И где у духов была заброшка. Такая же, как та, в которой он прятал Елену — не дом, не уют. Безопасность.       Медленно поднялся с ней в квартиру, ловя дежавю того полудня.       — Видишь, все-таки кто-то перенесет тебя через порог в день твоей свадьбы.       Воспоминание ударило болью.        Целая вечность и все же слишком мало времени — он еще не успел надышаться ею. Не успел натрогаться.        Насмотреться.        И не успеет.        Если она выживет, то он все равно уедет. Спрячет ее, уничтожит всех, кто хотел ей зла, и уедет. Потому что рано или поздно она увидит монстра. Увидит его настоящего.        И он не вынесет.        Лучше сам.       Выжил три года, выживет и дальше, лишь бы ей было хорошо. Лишь бы смеялась. Она справится.        У нее вон и кольцо на шее.        Обручальное.        Чужое.       Но так лучше.              Проглотив злость на судьбу — ни к чему ему — Киаран аккуратно опустил Елену на кровать, проверил окна и двери и тоже лег. Лежал там же, на одной кровати с ней, но за километры от нее, на совсем другом конце. Слушал, как она дышит. И боялся уснуть — проснется и все закончится. Но все же уснул.