Глава 22. Переворот судьбы.

Поместье Грин-де-вальдов. Геллерт наконец вернулся домой. Особняк встретил его привычным, почти осязаемым безмолвием — мрачной, звенящей тишиной, которую лишь изредка нарушал едва слышный шорох шагов домовиков. Он переступил порог массивного коридора, и его разноцветные глаза хищно скользнули по знакомым стенам, жадно впитывая пространство. Тяжелая дорожная мантия всё еще давила на плечи, напоминая о долгом пути. Щелкнув пальцами, Геллерт призвал служанку. — Возьми мою мантию, Поппи, — небрежно бросил он, не глядя на эльфийку. Поппи, вцепившись маленькими ручками в тяжелую темную ткань, почтительно склонилась. Она поспешно развернулась, стремясь исчезнуть в тени коридора, но Геллерт удержал ее коротким, леденящим вопросом: — Астерия в своей комнате? — спросил он буднично, хотя в глубине его необычных глаз уже зажегся недобрый огонек. Эльфийка замерла. Тело ее окаменело, а дыхание перехватило. Солнце уже клонилось к закату, а дочери всё еще не было дома. Поппи нервно затеребила край мантии, переминаясь с ноги на ногу, и лишь спустя мучительную паузу, не смея поднять взгляда, прошептала: — Она ушла, хозяин... С этими словами она еще ниже склонила голову, буквально вжимаясь в пол в ожидании неминуемого наказания. Взгляд Геллерта стал опасно острым. Это не был открытый гнев; это была нечто куда более пугающее — обволакивающее, пронизывающее до самых костей спокойствие хищника, который уже загнал добычу. — И... где она? — Его голос изменился. Исчезла вежливость, исчезла мягкость. Остался лишь стальной, ледяной тон, от которого по коже пробежал мороз. Внезапно тишину разорвал резкий хлопок трансгрессии. Магия поместья, словно живое существо, приняла пришедшую, рассеиваясь волнами по порогу. Астерия возникла в коридоре, тяжело дыша. Ее разноцветные глаза расширились — не от страха, а от шока: она никак не ожидала увидеть отца так рано. — Отец.— начала она, глядя на его широкую, неподвижную спину. Воздух в коридоре мгновенно загустел, став тяжелым и наэлектризованным. Астерия кожей чувствовала его ярость, спрятанную за маской ледяного безразличия. — Иди за мной, — бросил он, резко развернувшись. Его движения были пугающе уверенными и стремительными. Он зашагал вверх по лестнице, не оборачиваясь. Астерия двинулась следом, но на мгновение замерла. Она бросила короткий взгляд на Поппи: взгляд домовика был полон подавленности и скрытого горя. Девушка сжала губы, заставляя себя продолжить путь. Даже если это непослушание станет ее последней ошибкой. Геллерт с силой дернул ручку двери, распахивая кабинет. Его высокая, властная фигура в белоснежной рубашке и темных брюках замерла в центре комнаты. Он повернулся к дочери лишь боком, создавая ощущение непреодолимой преграды. — Заходи, — произнес он, наконец встретившись с ней взглядом. Его глаза сканировали ее насквозь, словно он пытался испепелить ее прямо на пороге. Астерия переступила порог, чувствуя, как его пристальный взгляд впивается ей в спину. Это молчание было хуже любого крика. Когда он вошел следом, она невольно вздрогнула: от него пахнуло привычным, терпким ароматом — горькой полынью вперемешку с пряной корицей. Этот запах, всегда даривший уют, сейчас казался удушающим. Она спрятала руки за спину, пытаясь сохранить лицо, но тело предательски выдавало ее: бледная кожа и едва заметная дрожь пальцев. Геллерт сел за массивный дубовый стол и откинулся на спинку кожаного кресла, принимая позу контролирующего ситуацию судьи. — Где ты была? — вопрос прозвучал как приговор. Он не предложил ей сесть. Он требовал, чтобы она стояла и принимала на себя всю тяжесть его внимания. Их глаза встретились. Астерия не отвела взгляд — она знала, что если отступит сейчас, то проиграет окончательно. В глубине ее мантии спрятанная книга казалась теперь неподъемным слитком свинца, давящим на грудь и выдающим ее тайну. — В Шотландии, — честно, но оборванно призналась она. В ее глазах вспыхнул огонь вызова, за которым скрывалась глубокая тревога. Геллерт медленно вскинул светлую бровь. — Допустим, я тебе поверил. Что дальше? — он сделал паузу, смакуя каждое следующее слово, словно медленно нанося удары. — Зачем ты туда трансгрессировала? Ты хоть понимаешь, что твои... внезапные перемещения неизбежно привлекут внимание Министерства? Его глаза, так похожие на ее собственные, превратились в два острых осколка льда. Астерия лишь прищурилась в ответ, готовясь к этой битве. — Я хотела встретиться с подругой. Она живёт там, — ложь сорвалась с её губ прежде, чем разум успел выстроить защиту. Слова прозвучали слишком быстро, слишком поспешно, выдавая её с головой. Взгляд Геллерта мгновенно потяжелел, наполнившись недобрым предчувствием. Он медленно поднялся из-за стола, не разрывая зрительного контакта. Его глаза, словно микроскопы, сканировали каждую черточку её лица, каждое мимолетное движение ресниц, каждую микроскопическую дрожь губ, выискивая малейший след обмана. — Подруга? Не та ли это Мария Блэквуд, дитя мое? — в его голосе проскользнула ядовитая ирония. Он начал медленно сокращать дистанцию, и воздух между ними, казалось, превратился в густой, вязкий кисель, который было трудно вдыхать. — Именно так. Не веришь? — Астерия не отступила. Она вскинула подбородок, и в её голосе прозвучала та же колючая ирония, которой он сам научил её. Она смотрела ему прямо в глаза, хотя внутри всё кричало о желании сбежать. Геллерт снова усмехнулся — коротко, сухо, почти беззвучно. Эта девчонка была либо невероятно храброй, либо пугающе глупой. Никто и никогда не смел так дерзить ему, глядя в лицо с таким ледяным вызовом. — Я бы сказал, что я тебе верю. Но... — он обошел её, заходя со спины, и наклонился к самому её уху. Его дыхание коснулось кожи, вызывая невольную дрожь. — Блэквуды, насколько мне известно, там не живут, — прошептал он вкрадчиво, и этот опасно тихий тон был страшнее любого крика. По спине Астерии пробежал табун ледяных мурашек. Его присутствие за спиной давило на неё физически, лишая возможности дышать свободно. Это раздражало её до безумия: она хотела, чтобы он смотрел на неё прямо, чтобы конфликт был честным, а не этой психологической игрой. Но Геллерт выбрал другой путь — более хитрый, более хищный. Он наслаждался тем, как она пытается скрыть свой страх быть расстёгнутой врасплох за маской невозмутимости. — Я и не говорила, что они там живут, отец, — медленно, чеканя каждое слово, ответила она. Она чувствовала, как каждое её слово — это тонкая льдинка под ногами. Она пыталась защититься, не давая ему лишней зацепки, выстраивая вокруг себя баррикады из осторожности. Геллерт едва заметно ухмыльнулся. Он оценил её холодную, расчетливую ложь. Она играла на тонком льду, пытаясь обороняться избытком информации, и это было... почти похвально. — Ты стала остроумнее, Астерия. Но сомневаюсь, что это тебе поможет, — произнес он. Он резко отстранился, моментально обрывая напряженность момента, и вернулся к своему столу, словно между ними снова выросла непроницаемая стена. — Иди к себе. Поппи позовет тебя на ужин, — его тон снова стал деловым, но в конце он добавил, и это прозвучало как удар хлыста: — У меня есть новости. Последние слова повисли в воздухе, пропитанные тяжелой, интригующей тайной. Астерия не шелохнулась. Она не сводила с него глаз, пытаясь уловить хоть малейшую тень сомнения или намек на то, что именно он скрывает. Но отец был непроницаем. Наконец, она развернулась и вышла, оставив за собой лишь звенящую, удушающую тишину кабинета. Астерия рывком сорвала с себя удушающую темно-синюю мантию, едва не запутавшись в тяжелой ткани, и выхватила из складок ту самую книгу. Она сжала ее так сильно, что костяшки пальцев побелели, а кожа на руках задрожала. Взгляд, гипнотически прикованный к переплету, казался пустым и одновременно лихорадочным. Допрос отца оставил после себя горький привкус пепла. Нет, странным был не сам факт его вопросов — типичные подозрения для той, кто тайком сбежал из дома, — пугало другое. Его леденящее молчание. Он не сказал ей ни слова, не проронил ни единого упрека, и это отсутствие эмоций пугало куда сильнее ярости. «Он поверил? Или он просто делает вид?» — эта мысль ядовитой змеей обвилась вокруг сердца. Астерия отчаянно отказывалась верить в его снисходительность, но и выложить правду не осмелилась. Она знала: стоит ей произнести лишь слово, и их хрупкий мир рухнет, пойдет ко дну, увлекая за собой всё, что ей дорого. Хотя они оба понимали — за этой ложью скрывается нечто куда более темное и разрушительное. Разговор с Эваном буквально впился в её душу, высасывая жизнь. Астерия чувствовала, как эта боль сжимается в груди тугим, раскаленным узлом, не давая сделать ни одного полноценного вдоха. Безвольно рухнув на кровать, она замерла, уставившись в потолок. Книга тяжело лежала на её груди, словно камень. — Что он хотел сказать на самом деле? — прошептала она в пустоту комнаты. — О том, что я переведусь в другую школу? О том, что мне больше нельзя здесь оставаться? Горькая, ироничная усмешка тронула её губы. — Интересно, когда он поймет, что я и так всё знаю? Но смех тут же оборвался, сменившись липким страхом. Кто-то её разоблачил. Кто-то узнал правду. И этот «кто-то» теперь был где-то рядом, наблюдая за ней из тени. Собрав остатки воли, девушка поднялась. Оставив древний фолиант на смятых простынях, она подошла к письменному столу. Бледная, почти прозрачная рука потянулась к ящику, вытягивая из него чернильницу и чистый лист. Перо, обмакнутое в густые, как сама ночь, чернила, заскрипело по пергаменту, выводя изящные, полные завитков буквы. «Мария, здравствуй. Ты, должно быть, помнишь секрет, который я доверила тебе. Я знаю, что ты не смогла его забыть. До меня дошли пугающие слухи: меня исключили из Дурмстранга. Но почему? Кто-то выдал моё происхождение. Пожалуйста, не думай, что я обвиняю тебя — я не смогу сделать этого, не получив ответа. Мне нужно знать правду, Мария. Ты была единственной подругой, которой я решилась открыться спустя столько лет. Мне нужно твоё слово. Мне нужно знать, что происходит. Астерия Блэк». Астерия отложила перо и глубоко, судорожно вздохнула. Сердце колотилось о ребра. Она до последнего отказывалась верить, что предателем может быть она, но ведь Мария была единственной, кто знал... Свернув письмо и туго перевязав его бечевкой, Астерия подошла к подоконнику. Там, на замерзшем стекле, сидела черная сова с глазами цвета яркого сапфира. — Держи, Дарт, — тихо позвала она, протягивая сверток. — Отправь это в Болгарию. В поместье Блэквудов. Лично в руки Марии Блэквуд. Сова издала глухое уханье и требовательно прижалась клювом к прутьям клетки. Девушка открыла дверцу, и птица, грациозно взмахнув крыльями, опустилась ей на плечо. Но Дарт не спешил брать письмо. Он замер, склонив голову набок, и уставился на хозяйку своими огромными, пронзительными голубыми глазами, словно оценивая её состояние. Астерия слабо улыбнулась, чувствуя, как ком в горле немного отступает. — Что, опять выпрашиваешь угощение? — она потянулась к миске с печеньем. — На, держи. И... — она сделала паузу, заглянув птице прямо в душу, — будь вежливее у Блэквудов. Не заставляй их ждать. Дарт довольно ухнул и, резко выхватив письмо, расправил крылья. Астерия распахнула окно, впуская в комнату холодный ночной воздух. Черная тень совы метнулась в небо, растворяясь в сумерках над горизонтом. Девушка проводила её взглядом и медленно, с тяжелым сердцем, закрыла створку. Вечер опустился на поместье, когда солнце окончательно утонуло в черных силуэтах древнего леса. В коридорах старого дома царил полумрак. Астерия шла по длинным галереям; подол её простого черного платья мягко шелестел по каменному полу, создавая едва слышный, почти призрачный звук. Длинные волнистые волосы, обычно распущенные, она собрала в низкий, строгий хвост, оставив лишь несколько прядей у лица, чтобы они обрамляли её бледное, осунувшееся лицо. Внезапно она замерла. Проходя мимо тяжелых дубовых дверей кабинета отца, она услышала гул голосов. Девушка затаила дыхание, вжимаясь в тень стены. Один голос заставил её кровь заледенеть. Этот голос... пронизывающий, опасно ласковый, обволакивающий, как яд. Он всё еще преследовал её в самых кошмарных снах, возвращая в тот страшный день, когда её, маленькую и беззащитную, вырвали из приюта. Винда Розье. При одном упоминании этого имени в голове Астерии вспыхнула тревога. Её разноцветные глаза сузились, становясь пугающе узнаваемыми в своей настороженности. Девушка даже не успела осознать, как её план подслушивания рухнул: тяжелая дверь кабинета с негромким скрипом отворилась, и наружу вышла статная, безупречно стройная женщина. Зоркие изумрудные глаза Винды мгновенно сканировали пространство. Её иссиня-черные волосы были уложены в идеальную, строгую прическу — безупречный французский стиль, который подчеркивал её фамильное высокомерие. Увидев замерший силуэт Астерии, Винда очаровательно улыбнулась. Но это не была улыбка матери или доброй знакомой. Это был хищный, расчетливый оскал. Она видела Астерию насквозь. Винда была до жути проницательна, и Астерия с болезненной ясностью признавала это. Взгляд этой женщины всегда был изучающим, препарирующим, словно Розье знала твои планы еще до того, как ты успевала их обдумать, прикрывая всё это маской вежливой учтивости. — Астерия, дорогая... — раздался её приторно-нежный, как густой сироп, голос. — Ты даже не поприветствуешь меня? Геллерт, услышав начало этого диалога, не спешил уходить. Напротив, он вальяжно придвинулся ближе к дверному косяку и оперся на него, наблюдая за сценой с плохо скрываемым любопытством. В его взгляде читалось ожидание: он ждал от дочери хотя бы крупицы вежливого гостеприимства, пусть даже показного. — Ну же, Астерия, не заставляй мадам Розье ждать слишком долго, — произнес Геллерт. В его тоне сквозило наставничество, смешанное с едкой, едва уловимой усмешкой. — Это дурной тон, дитя мое. Астерия стиснула зубы так, что челюсть свело судорогой. Сделав глубокий вдох, она медленно повернулась к женщине. Она не стала выдавливать из себя фальшивую улыбку — вместо этого она нацепила свою самую надежную броню: маску ледяного, абсолютного безразличия. — Здравствуйте, мадам Розье, — бросила она. Голос прозвучал сухо и отчужденно, а её разноцветные глаза впились в изумрудный взгляд ведьмы, словно клинки. Винда лишь иронично приподняла бровь, и её улыбка стала еще шире, становясь почти пугающей. — Я была рада видеть вас, господин, — она изящно кивнула в сторону Геллерта. Тот ответил ей едва заметным, коротким кивком. Женщина начала медленно, выверенно спускаться по лестнице. Каждый удар её каблуков о каменные ступени гулким эхом отдавался в пустом поместье, ударяя Астерии по нервам. Когда звук шагов наконец затих, девушка позволила себе облегченно выдохнуть. Воздух в коридоре будто стал чище без присутствия этой женщины. — Твое лицо говорит громче любых слов, Астерия, — раздался над её ухом низкий голос отца. Он прошел мимо неё, на мгновение задержав взгляд на её глазах, и тяжело положил ладонь на её плечо. Его пальцы ощущались как стальные тиски. — Lass dich nicht von deinen Gefühlen in deinem Urteilsvermögen trüben, — произнес он на немецком. («Не позволяй эмоциям затмить твой разум»). Голос отца, звучащий на родном языке, всегда резал глубже, чем любой крик. Он заставил её замереть. — Спускайся за мной, — бросил он уже на английском, обрывая контакт. Астерия осталась стоять на месте, глядя ему в спину. Его слова были мудрыми, но как ей следовать им? Как усмирить ярость, которая клокотала в груди, направленная и на эту женщину, и на весь этот лживый, прогнивший мир? Простояв еще минуту в звенящей тишине, она заставила себя развернуться и направиться к лестнице. Нутро, обостренное годами выживания, уже предвещало: то, что ждет её внизу, будет пропитано злорадством и чем-то очень нехорошим. Гробовая тишина, воцарившаяся в обеденном зале, казалась почти физически ощутимой. Она давила на плечи, лишала возможности дышать. Астерия сидела напротив отца, чувствуя, как это безмолвие медленно душит её. Ей нестерпимо хотелось сбежать — исчезнуть, зарыться в самой темной глуши, где её никто не найдет, не позовет и, самое главное, не заставит снова чувствовать эту невыносимую пустоту. — Что она здесь делала? — голос Астерии прорезал тишину, как острое лезвие. В нем сквозила неприкрытая горечь и глухое раздражение; появление этой женщины в их доме ощущалось как осквернение памяти. Геллерт не спеша, с пугающим изяществом, отложил нож и вилку. Его взгляд, неподвижный и тяжелый, впился в глаза дочери. На его лице не дрогнул ни один мускул, словно он был высечен из холодного мрамора, но в глубине зрачков затаилось нечто темное. — Мы вроде бы договаривались, Астерия… — начал он. Его голос был пугающе тихим, лишенным каких-либо эмоций, что пугало куда сильнее крика. — Ты не вмешиваешься в мои дела. Терпение девушки лопнуло. Приборы со звонким, болезненным лязгом ударились о тарелку. — Я не хочу видеть её в этом доме, отец! — выкрикнула она, и в этом крике смешались обида и отчаяние. — Скажи мне правду… ты ведь просто пытаешься найти ей замену? Пытаешься заменить ею мою мать?! — Довольно! — рявкнул он. В его голосе, обычно ледяном, прорезались искры яростного раздражения. — Как ты посмела даже допустить подобную мысль? Твоя беспардонная прямолинейность когда-нибудь тебя погубит! ₽₽₽$ Его взгляд стал настолько тяжелым, что Астерии на мгновение показалось, будто воздух вокруг неё загустел. Она сжала челюсти до боли, чувствуя, как внутри всё клокочет от жгучей несправедливости. Гнев, горячий и беспощадный, подступал к горлу. — А разве это не очевидно?! — огрызнулась она, и её разноцветные глаза сверкнули первобытным пламенем. — Разве ты не уничтожил её? Ты просто вышвырнул её из жизни и заменил одной из своих преданных, послушных цепных псов! Она резко вскочила, её пальцы судорожно, до белизны костяшек, впились в край стола, словно она пыталась удержаться на краю пропасти. В глазах Геллерта вспыхнул опасный, хищный огонек. Его массивная, внушительная фигура не просто поднялась — он буквально переместился в пространстве, сокращая дистанцию одним стремительным, пугающим движением. Астерия вздрогнула и отшатнулась, но было поздно. Его рука, грубая и властная, мертвой хваткой обхватила её подбородок, заставляя смотреть прямо в его бездну. По её спине пробежал ледяной пот, а мурашки прошили всё тело от этого тяжелого, подавляющего взгляда. — Не смей обвинять меня в этом, дитя, — прошипел он, и в этом шипении слышалось сдерживаемое бешенство. — Ты ничего не знаешь. Ты не видела того, что видел я. Ты не знаешь и доли той правды, что скрыта за этими стенами. — Так скажи мне! — сорвалась она на крик, чувствуя, как слезы обиды подступают к глазам. — Почему ты молчишь? Почему ты лишаешь меня права знать, кем она была?! Геллерт медленно, почти небрежно, разжал пальцы. В мгновение ока его гнев улетучился, оставив после себя лишь пепел и ледяное безразличие, которое ранило сильнее любого удара. — Ты сама этого захотела, — бросил он и, резко развернувшись, направился к выходу. Астерия, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, бросилась за ним. Ярость разливалась по её жилам раскаленным свинцом. Она чувствовала всем своим существом: если она не узнает правду сейчас, она просто уничтожит этот дом, перевернет каждый камень, лишь бы вырвать ответы из этой мрачной тишины. Геллерт шел к своему кабинету. Каждый его шаг отдавался тяжелым, угрожающим гулом. Казалось, само пространство вокруг него искажалось от напряжения. Мерлин, и лучше бы кому-то не оказаться у него на пути — в такие минуты он был готов уничтожить любого, кто посмеет нарушить его движение. Подойдя к двери, он с силой дернул ручку, совершенно забыв о всяком приличии. Ворвавшись в кабинет, он действовал решительно и быстро, словно преследуя цель, которую ждал долгие годы. Его руки потянулись к глубокому ящику комода. Астерия вошла следом. Она замерла в дверях, её взгляд был колючим, сверлящим, полным немого вызова. Она ждала. Она требовала. Наконец, Геллерт извлек обрывок старого, пожелтевшего пергамента и демонстративно, почти с вызовом, бросил его на центр стола. — Что это? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. — Твоя правда, — бросил он, сверля её взглядом, в котором промелькнула лишь холод. — Читай. Её бледные, ледяные пальцы коснулись края бумаги. Пергамент казался необычайно тяжелым, словно он был пропитан не только временем, но и чужим горем. С нарастающим, липким беспокойством Астерия начала разворачивать письмо. В тот миг, когда первые строки коснулись её глаз, мир вокруг перестал существовать. Звуки исчезли, свет померк, и она осталась один на один с голосом из прошлого: "Геллерт, Не знаю, найдёшь ли ты это письмо, но в глубине души верю — судьба всё же приведёт его к тебе. От тебя, я знаю, невозможно что-то скрыть. Я долго думала, прежде чем я решилась написать и принять окончательное решение. Не стану скрывать — мне надоело жить в плену неизвестности. Ты никогда не открываешь своих истинных намерений и целей, тщательно скрывая их от меня. Но я знаю всё. Я закрыла глаза на то, что тебя исключили из Дурмстранга за применение непростительных заклятий на учениках. Однако даже в самом мрачном сне я не могла представить, что твоё желание начать магическую войну — это правда.Ты больше не увидишь нашу дочь. Она не будет жить в мире, где ты обязательно превратил бы её в подобие себя — в монстра, манипулирующего ради собственной выгоды. К этому моменту меня, возможно, уже не будет, но знай — в глазах своей дочери ты пал как тень, потерявшая любое достоинство. 24 марта 1926 года.        Адриана Гриндевальд (Блэк)" Читая эти строки, Астерия почувствовала, как горло сдавливает спазм. Слезы, обжигающие и невольные, застилали зрение. Она впилась ногтями в края пергамента, словно пытаясь разорвать его, испепелить проклятым, ядовитым взглядом. В голове пульсировала одна единственная мысль: «Лучше бы я промолчала. Лучше бы я не сорвалась. Лучше бы не спорила с ним, как капризный ребенок». Она отчаянно хотела вырвать эти слова из памяти, стереть их, словно клеймо на коже. — Ну что? — раздался впереди её привычно холодный, пропитанный ядом и насмешкой голос. — Нравится твоя «истина»? Именно такова она на вкус. Геллерт стоял перед ней, непоколебимый и пугающе спокойный. — Ты думаешь, почему я хранил это в секрете? — он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. — Потому что ты — мой ребенок. У нас одна кровь. Ты — Гриндевальд, и это выше любых откровений. — Прекрати! — выкрикнула она, встряхнув головой. Она судорожно смахнула тыльной стороной ладони горячую слезу, пытаясь вернуть лицу маску ледяного безразличия. — Ты серьезно ждешь, что я поверю тебе после этого? Что все твои действия продиктованы любовью к дочери? Не лги! Ты используешь меня так же, как использовал её! Геллерт хищно прищурился. В уголках его губ заиграла едва заметная, пугающая усмешка. — Нет-нет, дитя, ты ошибаешься, — его голос стал вкрадчивым, почти нежным, что было в сто раз страшнее крика. — Твою мать я не использовал как инструмент. Она сама сделала свой выбор. Она добровольно приняла правила моей игры. И я уверен, она разгадала мои намерения относительно войны задолго до того, как мы связали свои судьбы. — Согласилась?! — Астерия едва не задохнулась от ярости. Она швырнула смятый, паршивый лист на стол. — Она пишет, что хочет сбежать! Что не хочет, чтобы я стала такой же, как ты! Её разноцветные глаза вмиг вспыхнули опасным, неистовым блеском. Она была на грани, на самом краю бездны. Геллерт не стал отвечать на её необузданный гнев. Он был слишком опытным игроком, чтобы поддаваться на провокации. Он знал: если ответить агрессией на агрессию, маска контроля окончательно треснет. — Я не посвящал её в свои планы лишь для того, чтобы обезопасить её... и тебя, — он подошел еще ближе. Его рука медленно поднялась. Астерия внутренне сжалась, ожидая удара, но его пальцы замерли в сантиметре от её плеча, не решаясь — или не желая — коснуться. — Ты понимаешь меня, Астерия? Мы похожи гораздо больше, чем тебе хотелось бы верить. Астерия с ледяным отвращением отступила назад, словно ужаленная. — Не смей. Не смей говорить, что мы похожи. Этим ты только что похоронил последнее, что связывало меня с тобой. Мое доверие окончательно пропало. Она резко развернулась, намереваясь навсегда покинуть этот проклятый кабинет, но колкий, режущий голос за спиной заставил её застыть на месте, словно пригвожденную заклинанием. — Доверие — это слишком хрупкая вещь, — его голос доносился уже почти вплотную. — И вряд ли оно у тебя было с той самой секунды, как мы встретились. Он сделал шаг вперед и почти заботливо, почти по-отечески, коснулся кончиков её волос, собранных в хвост. Но в этом жесте не было тепла — лишь жуткий контроль. — Если ты посмеешь сбежать или еще раз проявишь непослушание... поверь, я не буду милосерден. Даже к собственному ребенку. В его голосе зазвучала такая сталь, что по позвоночнику Астерии вновь пробежал ледяной ток. — И что же ты сделаешь? — она спросила тихо, почти шепотом, но её голос прозвучал отчетливо и твердо. Она не обернулась, боясь, что если увидит его взгляд, то сломается. — Убьешь меня? Геллерт лишь негромко, сухо усмехнулся. — Иди к себе, Астерия. Тебе нужно отдохнуть после столь тяжелого дня. Последние слова ударили наотмашь, словно резкий, унизительный удар хлыста. В этой иронии была такая жестокая правда, что воздух в комнате стал горьким. Астерия вылетела из кабинета, захлопнув дверь с такой оглушительной силой, что стены содрогнулись. Геллерт остался стоять в тишине. На его губах заиграла едва заметная, торжествующая ухмылка. Спустя долгие годы он наконец увидел это — настоящий, неукротимый огонь, который она так долго и тщетно пыталась скрыть за маской безразличия. Теперь игра становилась по-настоящему интересной.