Потанцуем?

Бал.... Воздух в бальном зале Nevermore звенел от притворного веселья и скрытого напряжения. Маски скрывали лица, но не могли скрыть тревогу, витавшую в атмосфере. Уэнсдей Аддамс, облаченная в своё чёрное платье-саван, стояла у края зала, её глаза, словно радары, сканировали толпу. Рядом, ощутимо нервничая, переминался с ноги на ногу Уэйн Маккалоу. На нём был единственный костюм, который он согласился надеть — поношенная кожаная куртка поверх чёрной рубашки, джинсы и ботинки, начищенные до блеска, но всё равно выглядевшие неуместно в этой готической роскоши. Он был собой. И именно это делало его идеальным партнёром. — Он здесь, — беззвучно прошептала Уэнсдей, её взгляд остановился на директоре Барри Дорте. Тот, в своём нелепом бархатном камзоле, похаживал вокруг Хестер Фрамп, источая фальшивое обаяние. Бьянка Барклей, его орудие, стояла поодаль, её лицо было бледным и отрешённым — верный признак работы сирены под чужой волей. — Он готовится сделать ход. Ему нужны деньги моей бабушки. — И что будем делать? — хрипло спросил Уэйн, его рука непроизвольно потянулась к молотку, спрятанному за поясом. — Мы дадим ему то, чего он хочет. Зрелище, — ответила Уэнсдей, и в её глазах вспыхнул холодный огонь. Она повернулась к Энид Синклер, которая, словно яркая тревожная птица, металась в толпе. — Энид. План «Хаос». Твой выход. Энид замерла, её лицо озарилось восторгом, смешанным с ужасом. Она кивнула и скользнула в сторону Агнес Демилль, своей неожиданной союзницы. Через мгновение музыка сменилась — с мрачного вальса на оглушительно-энергичный ритм, который, казалось, встряхнул самые камни академии. Энид, сбросив нарядную накидку, оказалась в костюме, отдалённо напоминающем костюм для карате, но расшитом блёстками и светящимися полосами. Агнес, её партнёрша, растворилась в воздухе — буквально. И началось нечто невообразимое. Танец Энид был яростным, диким, абсолютно неуправляемым. Она носилась по залу, круша декорации, опрокидывая подносы с напитками, вовлекая в свой хаотичный вихрь ошеломлённых гостей. Это был не танец, а ураган в облике девушки-оборотня. Идеальный отвлекающий манёвр. Пока все глаза были прикованы к Энид, невидимая Агнес, пользуясь своими способностями, прокралась к директору Дорту. Ловким движением она сорвала с его шеи массивный медальон — древний артефакт, защищавший его от силы сирен. Дорт, ослеплённый жадностью и уверенностью в себе, даже не заметил потери. Уэнсдей кивнула Бьянке. Та сделала шаг вперёд. Её голос, обычно мелодичный, обрёл металлическую, неумолимую силу, усиленную годами подавления и яростью. — Барри Дорт! — прозвучало в наступившей внезапно тишине. — Говори! Говори правду! Всю правду! Директор замер, его лицо исказилось гримасой ужаса и борьбы. Но без медальона он был беззащитен. Его собственная воля была сломлена в мгновение ока. — Я… Я хотел денег! — его голос, срывающийся и хриплый, понёсся под своды зала. — Денег Хестер Фрамп! Я подчинил Бьянку! Заставил её мать помочь! Мы хотели обманным путём заставить старуху подписать бумаги! Все эти нападения, паника… всё это было для отвлечения внимания! Я… я… Он говорил, выкрикивая свои грязные секреты, разоблачая себя перед всем собравшимся обществом. Зал замер в шоковом молчании. А потом начался хаос. Кто-то крикнул, кто-то бросился вперёд. В возникшей потасовке Дорт, пытаясь бежать, оступился и с оглушительным грохотом рухнул с балкона вниз, на каменный пол. Звонкая тишина, а затем предсмертный хрип стали точкой в его грязной игре. Хестер Фрамп наблюдала за этим со своей ледяной, хищной улыбкой. —Что за восхитительный вечер, — произнесла она, подходя к Уэнсдей. — Мои деньги в безопасности. Благодаря тебе, внучка. У тебя есть потенциал. Настоящий деловой. Думай о будущем. О нашем… партнёрстве. Уэнсдей посмотрела на неё, затем на своих родителей — Мортишу и Гомеса, которые, пробившись через толпу, стояли рядом, их лица выражали тревогу и гордость. — Семья — это не бизнес-партнёрство, бабушка, — холодно ответила Уэнсдей. — Это проклятие. Но это моё проклятие. Я выбираю их. Хестер фыркнула, но в её глазах мелькнуло нечто похожее на уважение. Она развернулась и удалилась, оставив их среди рухнувшей иллюзии праздника. 💀 Музыка смолкла. Гости разбегались. Энид, запыхавшаяся и сияющая, обнимала невидимую Агнес. Бьянка, освобождённая, плакала, и её друзья-сирены окружили её кольцом защиты и поддержки. А Уэйн стоял рядом с Уэнсдей, чувствуя, как адреналин медленно отступает, сменяясь странной, непривычной пустотой. Всё было кончено. Снова. — Твой план сработал, — хрипло констатировал он. — Хотя и был безумным. — Единственный адекватный ответ на безумие — превзойти его, — парировала Уэнсдей, поправляя складки на платье. Её взгляд упал на его руку. — Ты… не танцевал. — Я не танцую, — буркнул Уэйн. — Я ломаю вещи. — Это частный случай одного и того же, — неожиданно сказала она. И протянула ему руку. — Нарушим ещё одно правило. Пока все в панике. Он посмотрел на её протянутую руку, потом в её тёмные, непроницаемые глаза. И, повинуясь импульсу, которого сам не понял, принял её. Они вышли на пустую площадку в центре зала. Музыканты разбежались, но откуда-то из глубин академии доносились тихие, призрачные звуки старого вальса — то ли по воле случая, то ли по воле самой Уэнсдей. Их танец не был похож на танец. Это было противостояние. Две стихии, пытающиеся найти общий ритм. Уэйн был тяжёлым, неуклюжим, его движения отдавали грубой силой и нежеланием подчиняться. Уэнсдей — лёгкой, точной, неумолимой, как сама судьба. Она вела, он сопротивлялся. Они наступали друг другу на ноги, их тела сталкивались, а не сливались в грациозном движении. — Я же сказал, я не умею, — проворчал Уэйн, едва не отправляя её в падение. — Молчи и двигайся, Маккалоу, — приказала она, её пальцы вцепились в его плечо с силой, которой он не ожидал. — Это не танец. Это битва на истощение. И я не собираюсь проигрывать. Он посмотрел вниз, на её бледное, сосредоточенное лицо. На губы, которые он чуть не поцеловал в пыльном подвале. И что-то в нём дрогнуло. Его движения стали чуть менее резкими, чуть более податливыми. Он начал угадывать её шаг, предвосхищать лёгкий толчок, следовать за её порывистой энергией. Они кружились под призрачную музыку, два одиночества в море хаоса, который сами же и создали. Её платье развевалось вокруг его ног, его кожаная куртка скрипела в такт их движениям. Он не танцевал. Он сражался. Но впервые в жизни он сражался за что-то, а не против. — Спасибо, — вдруг сказала она, так тихо, что он едва расслышал. — За что? — удивился он. —За то, что не сбежал. За то, что был там. В подвале. В морге. Здесь. Он остановился, заставив её замолкнуть. Музыка умолкла. Они стояли посреди пустого зала, держась друг за друга, дыша в унисон. —Я никуда не уйду, Аддамс, — прошептал он. — Пока ты не найдёшь свою машину. В её глазах промелькнула тень улыбки. —Лжец. Она не отпустила его руку. И он не отпустил её. Где-то вдали слышались голоса, шаги приближающейся охраны, плач Бьянки, торжествующий смех Хестер. Но здесь, в их центре бури, было тихо. Было только обещание, данное без слов. Обещание продолжения охоты. Обещание новых падений. И новых почти-поцелуев в темноте. ——— Тишина, наступившая после отъезда последних гостей и тела Дорта, была гулкой и неестественной. Nevermore, обычно кипящее скрытой жизнью, замерло в оцепенении. Уэйн и Уэнсдей остались в опустевшем бальном зале, где воздух всё ещё был пропитан запахом страха, лжи и её духов — полыни и холодного камня. Они стояли друг напротив друга, всё ещё ощущая эхо их неуклюжего танца, этого странного боя, который оказался ближе к истине, чем любое слово. Рука Уэйна всё ещё чувствовала жгучее тепло её пальцев на своей коже, сквозь грубую ткань рубашки. — Твоя бабушка — сука, — хрипло нарушил молчание Уэйн, отряхивая с плеча несуществующую пыль. — Но ты была великолепна. — «Великолепна» — это сентиментально и неточно, — парировала Уэнсдей, но в её глазах, уставших и тёмных, как сама ночь, промелькнула искра чего-то, что могло бы быть признательностью. — Я была эффективна. Как и ты. Твоё присутствие… отвлекало Дорта. Он видел в тебе грубую силу, но не рассчитал хладнокровия. Она сделала шаг к нему, её взгляд скользнул по его лицу, остановившись на свежей царапине, оставленной летящим осколком во время потасовки. —Ты истекаешь. — Пустяки, — буркнул он, но не отстранился, когда её пальцы в чёрных перчатках легонько коснулись его скулы. Прикосновение было холодным, но от него по его коже пробежали мурашки. — Кровь всегда свидетельствует о слабости барьера между внутренним и внешним, — прошептала она, и её голос приобрёл низкие, бархатистые нотки, от которых у него перехватило дыхание. — Уязвимость. Но именно в уязвимости кроется сила. Ты доказал это сегодня. Её пальцы медленно, почти гипнотически, провели по линии его челюсти, затем опустились к вороту рубашки, где пульсировала жила на его шее. Он чувствовал каждый её вздох, видел, как зрачки её глаз расширились, поглощая весь свет в полумраке зала. — Аддамс… — его собственный голос прозвучал чужим, сдавленным. — Что ты делаешь? — Изучаю, — ответила она, и её лицо было так близко, что он чувствовал её холодное дыхание на своих губах. — Реакцию организма на стресс. На близость. Твой пульс участился. Температура кожи повысилась. Зрачки расширились. Это… интересно. Её рука скользнула ниже, легла на его грудь, чуть выше сердца, которое билось так, будто пыталось вырваться из клетки рёбер и прильнуть к её ледяной ладони. —Ты хочешь убежать? — спросила она, и в её голосе впервые прозвучало нечто похожее на любопытство, лишённое сарказма. — Нет, — выдохнул он, и это была правда. Вся его жизнь, его бегство от всего и вся, остановилась в этот момент. Здесь. С ней. — Хочешь ударить меня? Оттолкнуть? — Нет. — Что ты хочешь, Уэйн Маккалоу? — её шёпот был похож на шелест шёлка о лезвие ножа. Он не ответил. Вместо этого он наклонился и прижал свои губы к её губам. Это был не тот яростный, почти-поцелуй в подвале. Это было медленное, неизбежное падение. Грубость против изящества, жар против холода. Её губы были такими же твёрдыми и прохладными, как он и ожидал, но когда она ответила на его поцелуй, в нём была такая же яростная, неконтролируемая потребность, что и в нём самом. Её руки вцепились в его куртку, притягивая его ближе, стирая последние остатки дистанции. Его собственные руки обвили её талию, чувствуя под тонким тканью платья гибкую силу, хрупкость и несгибаемую сталь. Он чувствовал вкус её — полынь, металл и что-то тёмное, сладкое, как запретный плод. Они дышали в унисон, их тела прижимались друг к другу в немом отчаянии, словно пытаясь слиться в одно целое, найти в другом спасение от одиночества, которое каждый из них нёс в себе всю жизнь. Именно Уэнсдей первая оторвалась, её грудь вздымалась, на её обычно бледных щеках пылал румянец. Её глаза, тёмные и бездонные, смотрели на него с таким голодом, что у него перехватило дыхание. — Это… осложняет всё, — выдохнула она, и её голос дрогнул — впервые с тех пор, как он её знал. — Перестань думать, — прошептал он, прижимая лоб к её лбу, чувствуя, как дрожит её тело в его руках. — Хотя бы на минуту. Просто почувствуй. Она закрыла глаза, и её длинные чёрные ресницы легли на щёки. Он чувствовал, как бьётся её сердце — быстро, яростно, в такт его собственному. — Я не знаю, как это делать, — призналась она тихо, и в этом признании было больше уязвимости, чем во всём, что он от неё слышал. — Я тоже, — хрипло сказал он. — Но мы можем… разобраться. Как с двигателем. Она открыла глаза, и в них вспыхнула знакомая искра. —Твои аналогии ужасны, Маккалоу. — Зато действенные, — он ухмыльнулся и снова поцеловал её, короче, но с той же жаждой. Они стояли так, в опустевшем зале, среди обломков вечера, и мир за стенами академии перестал существовать. Были только они — девушка-смерть и дикарь с молотком, нашедшие друг в друге не спасение, а родственную душу, такую же повреждённую, такую же яростную. И где-то в глубине сознания Уэйн понимал, что это не конец истории. Это было началом чего-то нового. Что-то более опасного, чем любой монстр, любая тайна. Нечто, что могло сломать их обоих. Или сделать сильнее. Но пока его губы были на её губах, а её руки цеплялись за него, как за якорь в бушующем море, его это не волновало. Единственное, что имело значение, — это её холодная кожа под его пальцами и огонь, который она разожгла в нём.