Глава 6 Алый призрак узнаёт про Ангела Музыки и про Призрака Оперы, невдупляет над ситуацией и уже строит баррикаду из действий

— Кристина, ты там точно головой не ударилась? Случайно, во время падения в обморок? — спросила я, внимательно глядя на это невинное создание. Иначе объяснить её поведение было сложно. Передо мной сидела Кристина Даэ — та самая Кристина, которую я знала с детства. Голубоглазая, светлая, хрупкая, будто её вырезали из фарфора и забыли предупредить, что в этом мире фарфор имеет дурную привычку разбиваться от первого же неосторожного движения. После обморока она выглядела бледнее обычного, но в глазах уже снова появилась жизнь — слишком яркая, слишком взволнованная, слишком счастливая. — Нет, всё в порядке. И Камилла! — ангелочек со всей возможной радостью буквально упал на меня и сжал в объятиях так, словно мы не виделись лет десять, а не просто пару лет. — Я так по тебе скучала! Я не думала, что ты придёшь сегодня! Нужно было мне написать, я бы тебя встретила, и мы смогли бы успеть пообщаться. И я так волновалась… думала, не смогу оправдать ожидания многих, но я справилась! Я смогла ради папы это сделать! А как я тебе на сцене? Скажи, пожалуйста, насколько плохо всё было… Или лучше не говори ничего! Её голубые глаза поднялись на меня с таким отчаянным ожиданием, что я на миг даже потеряла способность язвить. И Да, вокруг меня одни голубоглазые. Смиритесь. — Но, Кристина, неужели ты меня не помнишь?! — донеслось рядом. Моська Рауля в данный момент обижена. И, как бы, да, я понимала почему. Ведь не каждый день твой друг детства сначала делает вид, что тебя не узнаёт, а потом кидается обниматься с человеком, который когда-то присматривал за вами обоими. Мы все вместе играли. Слушали сказки её отца. Бегали, мечтали, верили в эти самые сказки так искренне, как могут верить только дети. Кристина, кажется, только сейчас осознала, что рядом стоит ещё и Рауль. Она несколько раз моргнула, словно возвращаясь из какого-то странного сна, и перевела взгляд на юного виконта. — Ох, Рауль… Разве я могла забыть того юношу, что помчался за моим шарфиком, словно рыцарь за платком принцессы? То есть мы сейчас будем делать вид, что она не узнала его сразу, а меня признала безошибочно? Ладно. Принято. Будем подыгрывать. — Ну да, а потом слёг с простудой и провалялся в кровати целую неделю, — усмехнулась я, подыгрывая, и заодно оглядывая гримёрную. Комната на первый взгляд была простой, но только на первый. Чем дольше я смотрела, тем отчётливее замечала: здесь всё подобрано со вкусом и неброским богатым изяществом. Мебель, зеркало, ткани, мелкие детали — всё соответствовало статусу примы Оперы. Не кричаще, не вульгарно, но достаточно дорого, чтобы любой случайный гость понял: в этой комнате находится не рядовая артистка. — Камилла, это сейчас, между прочим, вообще не к месту! — возмутился Рауль. Его брови нахмурились к переносице, а руки скрестились на груди. Ну прямо грозный-грозный. Сейчас ещё ножкой топнет — и можно будет вызывать Филиппа, чтобы тот забрал своего взбунтовавшегося младшего. — Тебя там Филипп потерял, небось, — заметила я. — Смотри, явится к нам эта курица-наседка и устроит такой переполох, что мы все не то что по струнке стоять будем, а лежать. — Это не так! Я выгнула бровь. Рауль выдержал мой взгляд ровно пару секунд. — Ну ладно, возможно… — его поза немного расслабилась, — чуть-чуть так и будет. Хорошо-хорошо! Да, так и будет, как ты сказала. Но, Кристина, тебе лучше? Может, мы все вместе сходим отпраздновать твой дебют? Он перешёл на «ты». Очень хорошо. Молодец, мой мальчик. Быстро учишься. Но Кристине сейчас явно нужно было не праздновать, а отдыхать. Доктор ранее подтвердил мои собственные суждения, так что я приняла единственно верное решение: отправить Рауля за едой, а самой остаться с Кристиной, чтобы та хоть немного пришла в себя. К моему искреннему удивлению, все согласились с моим планом. Особенно удивила уступчивость Рауля. Обычно этот вечный оппозиционер находил особое удовольствие в том, чтобы препираться со мной буквально по любому поводу. Скажи ему я, что небо голубое, и он обязательно начнёт доказывать, что при определённом освещении оно скорее сероватое. Но сейчас он, видимо, действительно волновался за Кристину, поэтому согласился без лишних споров. Хотя использовать виконта на побегушках было весьма выгодно. Правда, как бы потом слухи не пошли, что младший де Шаньи бегает по моему велению, дабы привлечь моё внимание. Хотя, с другой стороны, хрена с два я стану такое опровергать. Мне реально плевать на мнение высшего круга. Когда-то я, конечно, думала устроить модную революцию по правам защиты женских брюк и помочь профессору Валериусу, сделать что-нибудь полезное, грандиозное, прогрессивное для прав женщин. Но где гарантия, что меня потом за это не сожгут? Или не казнят? Вот именно — нет такой гарантии. Да и носить платья, как оказалось, можно без корсета. Или вовсе не обязательно затягивать его так туго. Да, вроде как надо, туго дабы органы собрали Чемоданы поехали на вокзал и сказали нахуй. Но точно не мне. Поэтому пошло всё лесом. Сейчас важнее было подумать о Кристине. И, пожалуй, к лучшему, что Рауль ушёл. Мы с Крис какое-то время вели ничего не значащую беседу: о её самочувствии, о выступлении, о волнении, о том, как всё прошло. Она отвечала охотно, но в её голосе то и дело проскальзывала напряжённость. Словно внутри неё сидела какая-то мысль, которую она старательно прятала. Я не люблю, когда от меня что-то прячут. Особенно если это касается людей, за которых я переживаю. Поэтому, выждав момент, я затронула нужную тему. — Крис, это что было? — Она непонимающе посмотрела на меня. — О чём ты, Ками? — Ты прекрасно понимаешь, о чём. Ты сказала Раулю, что не помнишь его. Но вы же с детства не разлей вода — От моих слов она дрогнула. Едва заметно, но я уловила робкое движение рук. А потом, кажется, она побледнела ещё сильнее. Не к добру это. — Я просто переволновалась, — тихо сказала она. — Прости. Когда пришла в себя, возможно, и правда его не узнала… Мне показалось, что это кто-то другой. Всё же голос и внешность Рауля изменились. Она начала оглядывать гримёрную. Пальцы её сжали ткань платья, перебирая подол так нервно, словно в этом движении она пыталась спрятаться. — Тогда чего ты боишься? — Я не боюсь. — Боишься, — спокойно сказала я. — Ты озираешься, перебираешь пальцами подол платья, сжимаешь его. Ты явно всё ещё волнуешься. Рассказывай давай на чистоту тёте Ками всю подноготную. И прошу, не делай вид, что ничего не понимаешь. Ты знаешь, я докопаюсь до правды любым способом. Кристина смотрела на меня с неверием. Её губы сжались, глаза стали тревожными. Несколько мгновений она молчала, будто решая, можно ли мне доверить то, что она так бережно хранила внутри себя. Наконец она выдохнула: — Хорошо. Только это мой секрет. — Ты знаешь, я могила. Точнее, труп в ней. Говори. Она слегка расслабилась. — Ко мне приходил Ангел Музыки. Я замолкла. Серьёзно? Вот так просто? — …Ага, — протянула я осторожно. — Тот самый Ангел Музыки, про которого твой отец нам рассказывал? Мол, он приходит как муза к творцам музыки и пения, обучая их… Тот самый Ангел Музыки? — Да-да-да! Он самый! — оживилась Кристина, и в глазах её загорелось такое искреннее сияние, что мне стало не по себе. — Помнишь, после смерти папеньки я не могла петь с чувством, как раньше? А он вернул во мне жизнь! Он исправил ошибки, над которыми мой отец трудился всю жизнь и так и не смог преодолеть их ни на йоту. А с ним у меня как будто и не было таких ошибок. — Кристина, но это ведь сказка. — Уверяю тебя, он реален. Ведь его голос — правда ангельский. Я медленно вдохнула. Ситуация начинала пахнуть не просто странно, а откровенно прискорбно. — Допустим. И он всегда здесь, в твоей гримёрной? Я предположила это почти наугад, совершенно не ожидая положительного ответа. — Да, наши занятия проходят здесь. Как бы я хотела, чтобы ты его услышала и сама поняла, что я чувствую! Так. Уже лучше. То есть хуже, конечно, но лучше в плане понимания. — Но ты его боишься. — Не его, — поспешно возразила Кристина. — А возможности его потерять. Ведь он говорит, что я должна отбросить земные наслаждения и не поддаваться плотским утехам. Я на секунду застыла. — А у твоего Ангела случайно не мужской голос? — Верно. Прекрасный мужской голос. Блять. Вот же паразит. Решил Кристину в свои сети запутать и использовать её наивность, чтобы она принадлежала ему. Чертов фанатик. Я убью тебя, как только узнаю, кто ты и где живёшь. Хотя… стоп. Как он вообще с ней общается? — Крис, а как он с тобой общается? Ты знаешь хоть, как он выглядит? — Он общается со мной из стен. И нет, не видела. Ведь он же ангел. И его голос со мной везде, то за моим ухом, то словно перед мной то позади. Сука. Он, видимо, чревовещатель. Использует технику чревовещания как средство общения. Не открывая рта, он производит голос наружу так, будто звук идёт откуда-то со стороны. Откуда я про это знаю? Да так, хотела когда-то в интернете проверить возможность говорить, не открывая рта. А что? Разыграть хотела Костяна. Узнала про чревовещание, пыталась научиться технике, да только ни фига у меня не вышло. Основу я поняла, а вот сама техника давалась с трудом. Всё-таки лучше учиться у профессионалов, чтобы они могли подправить, оценить действия, сказать, правильно ты всё делаешь или нет, и так далее по списку. Блин. Неужели мне представилась возможность наконец научиться чревовещанию?…Ладно. Сначала я заставлю мудака научить меня, потом грохну. А может, получится договориться? Я же не знаю, с какой целью он это делает и почему прячется. Хотя именно — прячется. Любой нормальный человек сначала разыграл бы, потом вышел знакомиться и сказал: «Прости, это была шутка, я просто хотел тебя удивить». Или что-то в этом роде. А тут — голос из стен, ангел, откажись от земных наслаждений, плотские утехи зло. Звучит как начало очень плохой истории. Может, он опасный преступник? Хотя такого я не помню в событиях Франции, чтобы прям убийца или преследователь, но почему именно Опера? — Крис, а сколько к тебе так Ангел приходит? — Три месяца. С тобой всё хорошо, Ками? Ты задумалась и смотрела в одну точку довольно долго. — Да всё в норме, не переживай. Именно в этот момент дверь открылась. — Я вернулся! Рауль прикатил к нам тележку с едой. Мммм… Как всё аппетитно выглядело. Запах свежей выпечки, фруктов, лёгких закусок сразу сделал комнату гораздо уютнее. Судя по виду тележки, виконт действительно подошёл к поручению ответственно. — Я набрал всего по чуть-чуть, — заявил он с довольным видом. — Сперва долго искал тележку, затем Филипп ко мне привязался, я долго пытался уйти от него, благо мне помогла мадемуазель Ла Сорелли, и уже потом я долго выбирал, что нам отведать. — Прекрасный выбор, Рауль. Я так думаю, ты ещё долго искал нам бутылочку белого полусухого и бокалы? — В точку, Ками! И ещё фрукты для Кристины. Ей нужно поскорее набраться сил. — Ох, Рауль, вы такой милый. Совсем не изменились, — Кристина прикрыла ладонью свой милый ротик. — Да, к моему сожалению, не изменился, — сказала я. — Малой, откроешь или мне открыть бутылочку? — Очень смешно, Камилла. Очень. Я тебе ещё припомню отсутствие благодарности за спасение. — Ой, да ладно! Прямо такой уж Спаситель? Я снова съязвила, но вдруг ощутила на себе чужой взгляд. Не просто взгляд. Скорее внимание. Тихое, пристальное, почти ощутимое кожей. Словно кто-то наблюдал за мной из темноты или из стен, не желая показываться. Предчувствие было не очень. Видимо, он здесь. Этот Ангел Музыки. Ну пускай смотрит. Всё равно не рискнёт выйти. А мы пока повеселимся. Посидели мы хорошо. Еда оказалась вкусной, вино — вполне приличным, а атмосфера постепенно становилась легче. Позже к нам присоединились подруги Крис: малышка Жамм, Мэг Жири и Сорелли. Сорелли. Неужели именно она встречается с Филиппом? Господи, она мазохистка? И надеюсь, Филипп не использует её… Потому что тогда я его раком поставлю. Стоп. У неё есть ещё кинжалик свой? Она мне уже нравится. — Так ты, значит, Камилла? — спросила Сорелли, внимательно меня рассматривая. — Говоришь, дочь отца, который взял в жёны одну из сестёр Филиппа и Рауля? Она всё это время косо на меня поглядывала. Не доверяла. Потому что не знала. Молодец. С незнакомыми так и надо. — Да. Габи вот уже родила двоих. Мне они младшие, а для Рауля и Филиппа — племянники. В этой системе семьи не понимаю, кто кому я прихожусь, поэтому мне проще так общаться с ними. С Раулем мы вообще душа в удушу. — Разве не «душа в душу»? — уточнила Жамм. Ну господи, какая она милая! Прямо как котик. Хочу её тискать. — Нет. Как я сказала, так и есть. — Эй! Между прочим, с тобой время проводить — тоже не на отдых съездить! — возмутился виконт. Я фыркнула. — Балбесик ты мой маленький, не бурзи, пока я добрая. Иначе позову дядю Филиппа, и он накроет эту лавку вместе с тобой. Точнее, этой лавкой тебе даст по самое не хочу по твоей светлой головушке. — Кстати, вы весьма красивы! — вдруг сказала Жамм. — Спасибо, Жамм. Так приятно слышать это от такой милашки, как ты. Потом познакомишь меня со своими котиками? — Да, конечно! Компания действительно оказалась приятной. Девушки смеялись, переговаривались, делились впечатлениями после спектакля. Я уже и забыла, какого это — просто сидеть среди людей и чувствовать, что вечер не обязан закончиться катастрофой. Хотя, зная себя, я могла бы и не расслабляться. — Все вы сегодня, девочки, прекрасно поработали, — сказала я, поднимая бокал. — Поэтому давайте выпьем за вас, мои хорошие! До дна! Я опрокинула бокальчик-другой, и за мной все повторили. Приятно сидеть такой компанией. Но вечер подходил к концу. Мы начали закругляться и собираться. — Крис, может, тебя проводить? — спросила я. Если вдруг этот её Ангел решит выйти и проследить за ней, мне хотелось хотя бы знать, что она добралась до дома целой. — Не нужно, Ками. Всё хорошо. Я вернусь домой к матушке сама. — Кристина, уже поздно, — вмешался Рауль. — Да и она права. Давай я тебя довезу до дома мадам Валериус. Нам просто так спокойнее будет за тебя. Да и прохладно ночами, а ты легко одета в своём платье. О-о-о. Кто-то научился правильно фильтровать базар. Быстро учится. — Крис, мы всё равно увезём тебя, — сказала я. — Я прям сейчас возьму тебя под бочок и утащу так. Ты знаешь. — Прям как в детстве? — она посмотрела на меня счастливыми глазами. Да. Бывало, я их мелких брала себе под бок и так катала. Тогда они были лёгкими, а я тренировалась, поэтому удержать их не представлялось мне чем-то трудным. — Да, как в детстве — Я уже собиралась отпустить тему, но в голове всплыл один вопрос— О, кстати, мне вот что интересно: почему в пятой ложе сегодня никого не было? — Да, я тоже заметил, — подхватил Рауль. И Мы оба удивились, как девушки резко стали оглядываться по сторонам. Мэг ещё сжалась, будто услышала что-то ужасное. Только Сорелли сохраняла спокойствие, хотя и нахмурилась. — Так чего это вы все так испугались, как будто призрака увидали? — пошутила я. Шутка повисла в воздухе. Кристина и Мэг побледнели. Ага. Значит, тут и правда ходит какой-то призрак. — Нельзя так говорить, Камилла, — тихо сказала Мэг. — О нём вообще нельзя. — И почему это, Мэг? Здесь реально живёт призрак? — Да, — дрожащим голосом ответила она. — Призрак Оперы. Едва мне удалось расслышать эти слова, как в меня врезалась малышка Жамм. — Жамм, осторожнее, — я взяла эту юлу за плечи. — Не стоит так резво крутиться. Уверена, ты не первый раз так во что-нибудь врезаешься. Она смутилась, но я уже снова посмотрела на Мэг. — Продолжай. — Простите, мне уже пора! — выпалила та. Ну вот. Сорвалась рыбонька. Я перевела взгляд на Кристину. — Кристина, может, ты что-нибудь расскажешь об этом призраке? — Нет, даже не проси. — Ладно-ладно, прости — Тут передо мной оказалась Жамм. — Можешь уточнить у новых директоров или у мадам Жири. Это мама Мэг. — Разве она не только что ушла? — Да, но ты можешь завтра к ней подойти и узнать. — Спасибо за совет. А как пройти к директорам? — Я тебя провожу, — сказала Сорелли. Мы попрощались с девочками и Раулем. Он всё-таки собирался отвезти Кристину к мадам Валериус, и я решила, что с этой задачей даже он справится. Вместе с Сорелли мы пошли по коридорам Оперы к кабинету новых директоров. Как выяснилось, старые ушли на пенсию, а эти двое только-только вступили в свои права. — Сорелли, скажи, тебе правда нравится Филипп? — спросила я по дороге. Она взглянула на меня холодно и прямо. — Мы не до такой степени знакомы, чтобы я делилась с тобой своими чувствами. Она точно не дура. Ладно. Мне главное, чтобы Филипп её не поматросил, не бросил и всё не запылесосил за собой, делая вид, что ничего не было. Больше я эту тему не поднимала. Всю дорогу мы молчали. Наконец нам попались двое мужчин. Один покрупнее, другой похудее. Они как раз выходили из кабинета и встретили нас в коридоре. — Господа директора, извините за поздний вечер, но с вами хочет поговорить мадемуазель де Лакруа, — представила меня Сорелли. Я сделала реверанс. — Ах, сама мадемуазель де Лакруа, рад познакомиться и увидеть вас воочию холодная леди, — проворковал один из них. Следуя вычурному этикету, он прикоснулся губами к тыльной стороне моей ладони. — Я Фирмен Ришар, а это мой коллега, Арман Моншармен — Второй лишь склонился в учтивом поклоне и тут же перешёл к делу: — Чем мы обязаны визиту столь прелестной особы? Пришли обсудить с нами постановку «Фауста». — У меня есть к вам несколько вопросов, если, конечно, вы не возражаете. — Конечно-конечно, — поспешил ответить Моншармен. — Прошу вас, мадемуазель, в кабинет. Там более спокойная обстановка. Я заметила, как Ришар бросил на коллегу раздражённый взгляд, но тот сделал вид, что ничего не заметил. Он провёл меня до кабинета и распахнул передо мной дверь. Я быстро попрощалась с Сорелли, и та тут же ушла. Кабинет директоров был обставлен солидно. Тяжёлая мебель, бумаги, дорогие мелочи — всё будто кричало: «Здесь принимают важные решения». Или делают вид, что принимают. Иногда разница бывает незаметна. — Мадемуазель, возможно, вас заинтересует возможность спонсировать Гранд-Оперу и стать её возможным спонсором? — начал Моншармен. Он даже не пытался скрыть желания вытянуть из меня деньги. Не люблю таких людей. Но, увы, за удовлетворение любопытства иногда приходится платить. — Всё зависит от вашего предложения и от того, что вы мне расскажете. — Тогда всё зависит от того, что именно вы хотите услышать, — ответил он почти заигрывающим тоном. Серьёзно? — О Призраке Оперы, — сказала я прямо. — Я слышала о нём от подруг, работающих здесь. Хотелось бы услышать вашу версию. Настроение директоров изменилось мгновенно. Улыбка сошла с лица Моншармена. Ришар нахмурился ещё сильнее. В кабинете будто стало прохладнее, хотя, возможно, это просто моё воображение решило включить драматичный режим. — Знаете, мадемуазель, время позднее, — заговорил Моншармен уже куда осторожнее, — и, думаю, мы можем всё обсудить завтра, если вы не против. Вы, наверняка, устали, да и мы тоже. Давайте отложим всё до завтра, чтобы подойти к разговору со свежими силами и мыслями. Я посмотрела на них. Они явно не хотели говорить сейчас. Что ж. Давить можно было, но не всегда нужно. К тому же и правда уже время полуночи поэтому я ушла на улицу и директора следом за мной. По итогу я проводила взглядом удаляющиеся экипажи директоров, пока те не скрылись за поворотом, оставив после себя только глухой перестук колёс по мостовой и неприятное послевкусие явной недосказанности. Вот не люблю я такие моменты. Когда взрослые, серьёзные, вроде бы уважаемые люди резко начинают вести себя так, будто им в штаны ледяной воды налили. До этого — улыбки, реверансы, «мадемуазель, прелестная особа», «возможность спонсировать Гранд-Оперу», «как мы рады вас видеть». А стоило произнести два слова — Призрак Оперы, — как всё. Лица вытянулись, атмосфера загустела, разговор срочно перенесли на завтра. Ну конечно. Очень убедительно. Прямо вообще не подозрительно. Я какое-то время стояла на крыльце, не спеша уходить. Ночь уже окончательно вступила в свои права. И не смотря на это на удивление стояло тепло. Париж вокруг был не тем сияющим городом, каким его любят изображать в открытках и романах, а живым, прохладным, немного тревожным. Фонари отбрасывали дрожащие круги света на мостовую, камень под ногами поблёскивал, будто его недавно тронула сырость, а величественное здание Оперы возвышалось позади меня огромной тенью. Да, на первый взгляд она и впрямь казалась великолепной. Даже слишком. В ней было что-то от дворца, что-то от храма, что-то от огромной ловушки, построенной для музыки, амбиций и человеческих тайн. Я уже, кажется, говорила это раньше, но повторюсь: дух захватывало. И, возможно, именно поэтому люди легко верили, что в таком месте может жить призрак. Потому что где ещё ему жить? Не в булочной же на углу. Хотя, если бы какой-нибудь призрак поселился в булочной, я бы его даже поняла. Тёплое место, вкусно пахнет, да и еда каждый день свежая. Я усмехнулась своим мыслям и наконец спустилась с крыльца. Домой. Нужно было возвращаться домой. Надеюсь, Рауль доставил Кристину к мадам Валериус в целости и сохранности. Хотя о чём это я? Конечно, доставил. Он, может, и балбес, но балбес ответственный. Особенно если дело касалось Кристины. И, скорее всего, если бы с ней, не дай бог, что-нибудь случилось, он бы сам первый себя закопал. Причём с табличкой: «Здесь лежит виконт, который не уследил». Вот же балбес. Он и в Африке балбес. Я пошла по улице, придерживая юбки, чтобы не цеплять ими грязь. Лёгкая прохлада пробирался под ткань, и я мысленно в который раз послала к чёрту местную моду, приличия, тонкие перчатки и все эти прекрасные идеи, придуманные явно не для удобства. Как же сейчас не хватало нормальной куртки. Или хотя бы худи. Или, боже, обычных наушников. Наушников особенно. Вот сейчас бы вставить их в уши, включить музыку погромче и идти под свой плейлист, отрезанная от мира ровно настолько, насколько это нужно, чтобы не начать знакомился с фонарными столбами лицом. Я меломанка, если могу себя таковой назвать. В моём плейлисте в прежней жизни чего только не было: рок, классика, современная классика, фонк, кей-поп, опенинги из аниме, каверы, какие-то случайные песни, найденные в три часа ночи и навсегда занявшие место в сердце. Половину из них я уже почти не помнила наизусть. Это бесило особенно. Память — странная дрянь. Какие-то совершенно ненужные вещи держит мёртвой хваткой, а слова любимой песни может выкинуть за ненадобностью, будто они ей мешали. Но иногда мелодии всё равно всплывали сами. Обрывками. Фразами. Припевами. Так, словно мозг пытался напомнить: «Эй, ты вообще-то была кем-то ещё. Не забывай». И я не забывала. Сложно забыть, когда внутри тебя постоянно сидит ощущение, что весь этот мир — одновременно и реальность, и какой-то безумный спектакль, в котором тебе забыли выдать сценарий. Ведь, когда вспоминаю, что мы вообще из настоящего, но попали в прошлое всегда берёт неверие и страх. При этом ничего сделать мы не можем кроме того, что наслаждаться жизнью здесь раз правда кто-то дал нам второй шанс. Но всё это скорее всего напоминает злую, дурацкую шутку и это осознание может накрыть с головой не хуже чем дурь. Я шла под фонарями и начала тихо напевать себе под нос мелодию. Cheri, Cheri Lady. Modern Talking. Или, как я называла их на русский манер, «Модерн Тэлкинг». Почему бы и нет? Не думаю, что кто-то в этом времени подаст на меня в суд за неправильное произношение. Да и вообще, кто здесь знает Modern Talking? Никто. Можно считать, что я сейчас культурно обогащаю улицы Парижа будущим музыкальным наследием. Сначала я просто мычала мотив, едва слышно, почти не раскрывая губ. Потом слова сами легли на язык, и я тихо запела: — Oh, I can't explain… Every time it's the same… Голос звучал негромко, но в ночной улице даже тихий звук казался заметнее. Я сделала паузу там, где привыкла делать её в голове, и продолжила: — Oh, I feel that it's real… Take my heart… Слова были неидеальными, произношение — ну, как получится, не на экзамене, спасибо. Но мне было плевать. Я не пела для публики. Я пела для себя. Для того маленького кусочка прошлого, который всё ещё жил где-то внутри и упорно не хотел умирать. — I've been lonely too long… Oh, I can't be so strong… Я чуть протянула последнюю фразу, чувствуя, как мелодия заполняет голову и вытесняет лишние мысли. На мгновение мне стало легче. Не полностью, конечно. Но достаточно, чтобы перестать думать о голосе, о Кристине, которая верит в Ангела Музыки, и о том осознание. — Take the chance for romance, take my heart, I need you so… Ночь вокруг будто слушала. Или мне показалось. Я перешла к припеву, уже чуть увереннее: — Cheri, cheri lady… Going through a motion… Love is where you find it… Listen to your heart… Фонарь впереди мигнул. Не погас, просто дрогнул. От ветра, наверное. Или от моего потрясающего вокала, кто знает. Я фыркнула сама себе и продолжила: — Cheri, cheri lady… Living in devotion… It's always like the first time… Let me take a part… На этом я замолчала, дальше продолжая петь уже про себя. Губы едва двигались, повторяя мелодию. Вряд ли у меня получилось бы спеть многоголосие, да и надеюсь, я никого не разбудила. Хотя если бы кто-нибудь проснулся и возмутился, я бы сказала, что это французская народная песня из далёкого будущего. Очень далёкого. Реакция была бы стоящая. — Cheri, cheri lady… Like there's no tomorrow… — почти беззвучно прошептала я. — Take my heart — don't lose it… Listen to your heart… Я сделала ещё несколько шагов. И только тогда поняла, что музыка в голове заглушила не всё. Что-то было не так. Это ощущение появилось не резко. Не как испуг, не как удар, не как внезапное «беги, дура». Скорее как тонкая ниточка, которую кто-то незаметно положил на плечо. Лёгкое прикосновение чужого внимания. Взгляд. Я остановилась не сразу. Сначала замедлилась. Потом обернулась. Улица позади была пуста. Фонари. Камень. Тени. Далеко — силуэт здания Оперы, уже не такой парадный, а скорее тёмный и молчаливый. Никаких шагов. Никакого движения. Никого, кто мог бы идти за мной открыто. Но это было обманчивое впечатление. Я знала, когда на меня смотрят. Не всегда, конечно. Я не ясновидящая, не охотник на нечисть и не героиня дешёвого романа, которая чувствует присутствие врага кожей, волосами и ресницами. Но иногда тело знает раньше головы. И сейчас оно знало. За мной наблюдали. — Ну конечно, — тихо пробормотала я себе под нос. — Просто замечательно. Я снова пошла вперёд, но уже внимательнее. Музыка в голове затихла, уступив место более полезным мыслям. Например: если за мной следят, то кто? Человек? Тот самый Ангел? Кто-то из театра? Любопытный прохожий? Карманник? Маньяк? Хотя маньяк в Париже ночью — это, наверное, не оригинально, зато весьма реалистично. Я прислушалась. Собственные шаги. Далёкий стук колёс. Где-то хлопнула дверь. Ветер прошёлся вдоль улицы, тронул ткань платья. И всё. Никакого второго ритма шагов. Никакого дыхания рядом. Никакого скрипа. Но взгляд оставался. Самое странное — я не чувствовала себя в опасности. Вот вообще. Обычно моя внутренняя биполярка, ответственная за предупреждения об опасности, включалась на полную мощность даже там, где угрозы не было. «Этот человек слишком долго смотрит — подозрительно». «Та дверь закрыта — подозрительно». «Рауль молчит дольше минуты — особенно подозрительно». Она любила орать, размахивать красными флажками и требовать немедленно держать нож под рукой. А сейчас? Сбой системы. Взгляд есть. Опасности нет. Как это понимать? Я повернула за угол, стараясь идти ровно и не показывать, что заметила наблюдение. Пусть тот, кто там прячется, думает, что я просто возвращаюсь домой, уставшая после вечера в Опере. Очень красивая, между прочим, уставшая девушка. Да, это важно. Через несколько домов я снова остановилась, будто поправить перчатку, и украдкой взглянула назад. Никого. — Ладно, — сказала я едва слышно. — Либо ты очень хорошо прячешься, либо я схожу с ума. Второй вариант, к сожалению, тоже нельзя было исключать. Мир, в котором я оказалась, уже сделал достаточно, чтобы расшатать психику даже самому устойчивому человеку. А я, будем честны, никогда не претендовала на звание образца душевной стабильности. Но всё же ощущение было слишком ясным. Слишком конкретным. Меня не просто проводили взглядом. Меня изучали. И вот это уже начинало раздражать. Я не люблю, когда меня изучают без моего разрешения. Хочешь смотреть — выйди, представься, скажи: «Добрый вечер, мадемуазель, я тот самый подозрительный тип, который следит за вами уже полквартала». Я, может, даже отвечу. Возможно, не ударю сразу. Всё зависит от тона. Но нет. Конечно, мы будем играть в тени, тайны и драматичное молчание. Спасибо, Опера. Очень в твоём стиле. До дома я добралась без происшествий. Если не считать того, что чужое внимание так и не исчезло полностью. Иногда оно отдалялось, иногда будто становилось ближе, но ни разу не превратилось во что-то осязаемое. Ни силуэта. Ни голоса. Ни шага. Только взгляд. У двери Я обернулась в последний раз. Тёмная улица ответила мне тишиной. — Если ты призрак, — тихо сказала я в пустоту, — то имей в виду: я в призраков не верю. А если человек — тем более не впечатлил. Ответа, разумеется, не последовало. Я фыркнула, вошла внутрь и только за закрытой дверью позволила себе выдохнуть. Дом встретил меня привычной тишиной. Той самой, в которой слышно, как где-то далеко скрипит дерево, как потрескивает остывающий воздух, как ткань платья шуршит при каждом движении. Я сняла перчатки, на мгновение задержалась в прихожей и прислушалась. Никто не кричит. Никто не бегает. Никто не сообщает, что Филипп уже здесь, Рауль пропал, Кристина похищена, а я должна срочно спасать всех, потому что иначе сюжет без меня развалится. Прекрасно. Значит, вечер можно считать почти удачным. Почти — потому что где-то в Опере сидит мужик, который разговаривает из стены, внушает Кристине отказ от плотских утех и, возможно, считает себя Ангелом Музыки. Где-то там же все боятся Призрака Оперы. Директора при упоминании этого призрака резко становятся похожи на людей, которые очень хотят жить. Мэг бледнеет. Кристина молчит. Жамм предлагает спросить у мадам Жири. А Сорелли носит кинжалик и, возможно, встречается с Филиппом. Да. Почти удачный вечер. И... Упустим тот факт, что теперь он знает, где я живу, придеться спрятать нож и револьвер сегодня под подушку, на всякий случай. Я поднялась наверх к своей комнате, стараясь двигаться тише. Раздеваться в этом веке — отдельный вид пытки. Особенно когда ты устала, хочешь просто упасть лицом в подушку, но вместо этого должна справиться со слоями ткани, застёжками и прочими радостями приличной женской одежды. Иногда мне казалось, что платья создавали не портные, а военные инженеры, специализирующиеся на осадах. Сняв наконец всё лишнее, я села на край кровати и потёрла лицо ладонями. Перед глазами снова всплыло лицо Кристины. Сияющее, доверчивое, полное веры. «Ко мне приходил Ангел Музыки». Три месяца. Три месяца какой-то голос из стен занимался с ней пением, внушал ей свою реальность, привязывал к себе, становился для неё не просто учителем, а чудом. Кристина и раньше была склонна верить в сказки отца. Это не было её виной. Но одно дело — сказка, память, утешение. И совсем другое — живой мужской голос, который использует эту сказку, чтобы войти к ней в голову. Мне это не нравилось. Очень не нравилось. Да, возможно, он действительно помог ей петь. Я слышала её сегодня. Это было… сильно. Красиво. До мурашек. Я не собиралась отрицать очевидное. Если этот таинственный «ангел» занимался с ней, значит, он талантлив. Очень талантлив. Настолько, что смог за три месяца сделать то, чего не смогли другие. Но талант не даёт права лезть человеку в душу грязными руками. И уж точно не даёт права прятаться за образом небесного посланника. Я легла на спину и уставилась в потолок. Нужно узнать больше. Завтра поговорить с директорами. Если они снова начнут юлить — надавить. Осторожно, но надавить. Потом мадам Жири. Раз Жамм сказала спросить у неё, значит, мадам Жири знает больше чем можно. Мэг с Кристиной боятся — значит, страх не на пустом месте. Сорелли спокойна — значит, либо знает достаточно, либо привыкла. И ещё пятая ложа. Почему именно пятая? Если бы в ложе просто никто не сидел, никто бы не бледнел. Но реакция девушек сказала больше любых объяснений. Пятая ложа связана с призраком. Возможно, её оставляют пустой для него. Возможно, кто-то требует, чтобы она пустовала. Возможно, это просто суеверие, которое кто-то умело поддерживает. Голос из стен. Пустая ложа. Страх работников. Директора, которые не хотят говорить. Я прикрыла глаза. Картина складывалась паршивая. И где-то в этой картине была Кристина. Моя Крис. Я не позволю какому-то скрытому мудаку сломать ей жизнь. Даже если он гений. Даже если у него ангельский голос. Даже если он знает чревовещание, тайные ходы и умеет появляться из стен, как таракан из щели. Хотя, если он реально владеет навыками чревовещания, нужно всё-таки сначала узнать технику. Приоритеты, Камилла. Сначала спасаем подругу. Потом переговоры или что получится по ситуации. Потом чревовещание. Я повернулась на бок, подтянула одеяло и попыталась уснуть. Но сон не шёл. Мысли цеплялись одна за другую, возвращаясь то к Кристине, то к Раулю, то к странному взгляду на улице. Кто шёл за мной? Если это был тот самый человек, то зачем? Услышал мою песню? Следил от самой Оперы? Или просто хотел понять, кто я такая и почему лезу в его аккуратно выстроенную систему? Я тихо хмыкнула. Если так, то ему придётся привыкнуть. Я вообще люблю лезть туда, куда не просят. Особенно если там в опасности кто-то из моих. Утро, как это часто бывает после беспокойной ночи, пришло слишком рано и совершенно без уважения к моему состоянию. Проснулась я с ощущением, будто вместо сна просто лежала с закрытыми глазами и спорила сама с собой. Голова тяжёлая, настроение — на грани «не трогайте меня, и все выживут». Первой мыслью было: «Ненавижу утро». Второй: «Сегодня надо в Оперу». Третьей: «Где моя музыка, почему я не могу включить что-нибудь бодрое и перестать существовать в тишине?» Я села в постели, несколько секунд смотрела в одну точку и пыталась вспомнить, кто я, где я и почему у меня нет телефона. Вспомнила. Расстроилась. День обещал быть насыщенным. Пока я одевалась, я мысленно прокручивала возможный разговор. «Господа, расскажите о Призраке Оперы». Нет, слишком прямо. Они снова сбегут. «Я рассматриваю возможность оказать поддержку театру, но хотела бы убедиться, что вокруг учреждения не ходят тревожные слухи». Лучше. Деньги всегда открывают людям рот. Иногда слишком широко. Можно ещё добавить, что слухи способны повредить репутации, а репутация — штука дорогая. Особенно для людей, только вступивших в должность. Новые директора наверняка хотят показать себя успешными управленцами, а не теми, при ком театр окончательно захватил призрак. Да, так и сделаем. Я почти улыбнулась своему отражению. — Ну что, Камилла, — сказала я тихо, — идём знакомиться с местной нечистью. Выглядела я вполне прилично. Даже красиво, если уж быть объективной. А я сегодня решила быть объективной. Платье оттенка жемчуга сидело хорошо, корсет не был затянут до состояния «прощайте, лёгкие», волосы уложены, лицо свежее настолько, насколько возможно после ночи внутреннего монолога. Можно выходить в свет. Или в Оперу. В данном случае, почти одно и то же. Дорога днём выглядела совсем иначе. Париж уже шумел, жил, ехал, разговаривал, торговался и спешил. Те же улицы, по которым я вчера шла под ощущением чужого взгляда, теперь казались просто улицами. Люди занимались своими делами, экипажи двигались туда-сюда, и никто не выглядел как таинственный преследователь. Что, конечно, ничего не доказывало. Таинственные преследователи редко носят табличку. Когда я вновь увидела здание Оперы, в груди неприятно кольнуло. Не от страха. Скорее от предвкушения. Сегодня я собиралась получить ответы. Или хотя бы понять, у кого их выбивать. Внутри оживлённо. Дневная Опера отличалась от вечерней. Без сияния сцены и вечерних нарядов она казалась больше похожей на огромный организм, в котором каждый занят своим делом. Кто-то проходил с бумагами, кто-то спешил по коридору, где-то слышались голоса, шаги, обрывки музыки. Театр дышал работой. И тайнами. Куда же без них. Я направилась к кабинету директоров, стараясь выглядеть уверенно и так, будто меня здесь ждали. Это вообще полезный навык: если идёшь достаточно уверенно, люди часто не задают лишних вопросов. Главное — не останавливаться и не смотреть по сторонам с лицом заблудившегося енота. У двери кабинета я задержалась, постучала и дождалась ответа. — Войдите! — Я вошла. Оба директора были на месте. Фирмен Ришар выглядел так, будто уже успел чем-то недовольно насладиться с утра. Арман Моншармен, напротив, попытался сразу изобразить радушие. Увидев меня, он поднялся и улыбнулся. — Мадемуазель де Лакруа! Какая приятная неожиданность. — Надеюсь, не слишком ранняя, — сказала я с вежливой улыбкой. — Отнюдь, отнюдь, — поспешил он. — Мы как раз вспоминали о нашем вчерашнем разговоре. Ришар бросил на него взгляд, полный сомнения. Конечно вспоминали. — Тогда, надеюсь, сегодня время более подходящее, — я села после приглашения и сложила руки на коленях. — Вчера вы предложили обсудить всё со свежими силами. Я пришла именно за этим. В кабинете повисла короткая пауза. Моншармен кашлянул. — Разумеется. Но, возможно, прежде нам стоило бы поговорить о более приятных вещах. Например, о вашем интересе к Гранд-Опере. Мы были бы счастливы видеть среди наших покровителей столь утончённую и образованную мадемуазель. О, началось. — Мой интерес напрямую зависит от атмосферы вокруг театра, — мягко ответила я. — Согласитесь, господа, прежде чем связывать своё имя с учреждением, я должна понимать, какие слухи его окружают и насколько они могут повредить репутации. Ришар чуть прищурился. Моншармен перестал улыбаться так широко. Попала. — Слухи, мадемуазель, часто бывают преувеличены, — сказал Ришар. — Несомненно. Но иногда даже преувеличенный слух имеет под собой основание. — Вы снова о… — Моншармен замялся. — О Призраке Оперы, — закончила я за него. Оба снова напряглись. Да что ж такое. Два слова, а эффект как от заряженного пистолета. — Мадемуазель, — осторожно начал Ришар, — Опера — место большое. В подобных местах всегда рождаются легенды. Артисты суеверны. Работники склонны верить в разные истории. Где театр, там и призраки. — Значит, никакого Призрака нет? — Я этого не говорил, — слишком быстро ответил он и тут же нахмурился, явно недовольный собой. Ага. Интересно. — Тогда что вы говорите? Моншармен вздохнул и посмотрел на Ришара так, будто они без слов решали, сколько именно можно мне сообщить. Ришар выглядел раздражённым. Моншармен — обеспокоенным. В итоге заговорил всё-таки второй. — Существуют определённые… обстоятельства. Унаследованные нами от прежней администрации — я кивнула мол внимательно слушаю, Моншармен продолжил — Нам передали некоторые указания. Весьма странные указания, должен признать. — Например? Ришар резко поднялся и прошёлся по кабинету. — Например, что пятую ложу следует оставлять свободной. Вот оно. Я постаралась не выдать слишком сильной заинтересованности, хочу не удивлюсь если получилось у меня не очень. — Для кого? — Для него, — сухо сказал Ришар. — Для Призрака? Он скривился. — Именно так. Я откинулась на спинку кресла и несколько секунд молчала. Пятая ложа. Пустая. Для него. Ну конечно. А я-то надеялась, что всё будет чуть менее театрально. Хотя о чём это я? Мы в Опере. Здесь даже угрозы, видимо, подаются с драматическим освещением и музыкальным эффектом. — Именно так, — повторила я, глядя то на Ришара, то на Моншармена. — Пятая ложа оставляется свободной для Призрака Оперы. В кабинете повисло молчание. Не то чтобы я ожидала, что сейчас из шкафа выскочит скелет с табличкой «сюрприз», но атмосфера близка к этому. Ришар стоял у стола, сжав губы в тонкую линию. Моншармен нервно поправлял бумаги, хотя, по-моему, вообще не понимал, что именно поправляет. Просто рукам нужно было чем-то заняться, чтобы не начать жестикулировать в панике. Я же сидела спокойно. По крайней мере внешне. Внутри у меня, конечно, происходил маленький совет директоров моей собственной паранойи. Один внутренний голос говорил: «Так, понятно, шиза коллективная». Второй: «Нет, дорогая, тут кто-то очень умело управляет страхом». Третий требовал немедленно найти пятую ложу, стены, вентиляцию, тайные ходы и любого подозрительного мужика с прекрасным голосом. Четвёртый, самый бесполезный, всё ещё напевал Cheri, Cheri Lady. Спасибо, мозг. Очень вовремя. — Простите, господа, — наконец произнесла я, — но хочу уточнить. Вам действительно передали указания оставлять ложу пустой? Не просто слухи среди артистов, не суеверия, а именно указания? — Да, — нехотя ответил Моншармен. — От прежних директоров? — Верно. — И вы им последовали? Ришар резко повернулся ко мне. — Мадемуазель, мы только вступили в должность. Мы не собирались начинать управление театром с того, чтобы устраивать войну с местными суевериями. — Разумно, — кивнула я. — Особенно если суеверия умеют писать записки. Оба директора замерли. Ага. Попала. Снова. Я улыбнулась краешком губ, хотя внутри стало холоднее. — Значит, записки тоже есть. Моншармен откашлялся. — Мы не говорили… — Вы и не должны были, — перебила я спокойно. — У вас лица сказали всё за вас. Господа, если вы хотите, чтобы я всерьёз рассматривала возможность поддержать Оперу, мне нужно понимать, с чем я имею дело. С глупой легендой? С розыгрышем? С вымогательством? Или с человеком, которого здесь все почему-то боятся настолько, что готовы оставлять ему одну из лучших и дорогих лож? Ришар раздражённо прошёлся по кабинету ещё раз. — Это нелепо, — бросил он. — Всё это нелепо. Призрак, ложа, требования… Не опера, а балаган. — Театр как раз идеальное место для балагана, — заметила я. Он посмотрел на меня так, будто не решил, оскорбиться или согласиться. Моншармен тем временем вздохнул и сел за стол, будто сдался. — Да, мадемуазель, записки есть. Вернее… были. Нам передали, что прежде они появлялись регулярно. Требования, предупреждения, распоряжения. Прежние директора относились к ним серьёзно. — А вы? — А мы, — сухо сказал Ришар, — не намерены плясать под дудку невидимого шантажиста. Ну вот. Прекрасно. Видимо, именно поэтому все в Опере ходят с лицами людей, живущих на пороховой бочке. — Шантажиста? — уточнила я. — А как ещё назвать того, кто требует деньги и место в ложе? Деньги. Вот теперь стало совсем интересно. — Он требует деньги? Моншармен поморщился. — Так было раньше. Нас предупредили о некоем содержании, которое якобы должно выплачиваться… этому существу. Вроде дватцать тысяч франков в месяц. — Мгм, — хмыкнула я, знатно так приухуев — Господа, вы же понимаете, что если существо требует деньги, занимает ложу и пишет записки, то это, скорее всего, не привидение? — Я именно об этом и говорю! — воскликнул Ришар. — Это человек. Дерзкий, наглый, возможно, сумасшедший, но человек. — А человек иногда опаснее призрака, — тихо сказала я. Они оба замолчали. Я же мысленно поставила ещё одну галочку. Итак. У нас есть мужской голос из стен, который обучает Кристину и называет себя Ангелом Музыки. Есть Призрак Оперы, которому оставляют пятую ложу. Есть записки и требования. Есть страх артистов и работников. Есть директора, которые пытаются не выглядеть напуганными, но у них получается так себе. Вопрос: это всё один человек? Очень вероятно. Вопрос второй: какого хрена ему нужно? Вот тут вариантов было слишком много. Деньги? Власть? Контроль над оперой? Кристина? Музыка? Все вместе? Или он просто театральный псих с завышенным чувством собственной важности и хорошей акустикой? Я бы поставила на последнее, но жизнь любила ломать ставки. — Покажите мне записки, — сказала я. Ришар нахмурился. — Это невозможно. — Почему? — Потому что они касаются внутреннего управления театром. — А возможное спонсорство касается внешней репутации театра. Мы можем долго обмениваться красивыми фразами, господа, но суть проста: я хочу понять, куда собираюсь вкладывать деньги и имя. В оперу с легендой — это одно. В оперу с вымогателем — другое. В оперу, где скрывается опасный человек, — третье. Моншармен посмотрел на Ришара. Тот явно хотел отказать. Очень хотел. Прямо всем своим видом кричал: «Я мужчина, директор, власть, порядок, не позволю какой-то девице командовать». Но, видимо, слово «деньги» всё-таки обладало магической силой даже сильнее, чем «Призрак». — Не сегодня, — наконец сказал он. — Опять? — я выгнула бровь. — Мадемуазель, — вмешался Моншармен примирительно, — поймите нас правильно. Мы не отказываем. Просто нам нужно… подготовить бумаги. Перевод: спрятать лишнее, обсудить, что можно показывать, а что нельзя, и придумать, как выглядеть менее виноватыми. — Хорошо, — сказала я. — Но тогда позвольте ещё один вопрос. — Один, — отрезал Ришар. Какой грозный. Я почти испугалась. — Этот Призрак когда-нибудь причинял кому-нибудь вред? Вопрос был задан спокойно, но оба директора изменились в лице. Не сильно. Но достаточно. Моншармен отвёл взгляд первым. Ришар сцепил руки за спиной. — Слухи преувеличивают многое, — сказал он. — Это не ответ. — Иногда случаются несчастные случаи. — Это тоже не ответ. — Мадемуазель де Лакруа, — голос Ришара стал жёстче, — Опера — сложный механизм. Здесь работают сотни людей, используются декорации, тросы, механизмы, освещение. В подобных местах случайность всегда возможна. Я посмотрела ему прямо в глаза. — А когда случайность происходит после записки с угрозой, она всё ещё считается случайностью? Моншармен побледнел. Ришар промолчал. Вот и ответ. Я медленно встала. — Благодарю вас, господа. На сегодня мне этого достаточно. — Вы уже уходите? — удивился Моншармен. — Да. Мне нужно обдумать услышанное. Завтра или позже я вернусь к разговору о возможной поддержке оперы. А вы, пожалуйста, подготовьте всё, что посчитаете нужным мне показать — Я сделала небольшую паузу и добавила: И то, что не посчитаете нужным, тоже подготовьте. На всякий случай. Ришар посмотрел на меня с раздражением. Моншармен — с беспокойством. Идеально. Я сделала реверанс и направилась к двери. Уже взявшись за ручку, я обернулась. — Ах да. Пятая ложа сегодня тоже будет пустовать? Директора переглянулись. — Пока да, — сухо сказал Ришар. Я кивнула и вышла. В коридореибыло куда шумнее, чем в кабинете. И как-то сразу легче дышалось. Там, за закрытой дверью, воздух был пропитан чужими страхами и деланным достоинством. Здесь же бегали люди, слышались голоса, где-то вдали кто-то распевался, хлопали двери, шуршали юбки, скрипели половицы. Жизнь продолжалась, будто никакого Призрака не существовало. Но он существовал. Не как мёртвый дух, конечно. Нет, я всё ещё не верила в призраков. Зато я очень даже верила в людей. В талантливых, обиженных, умных, опасных людей. В тех, кто умеет прятаться за красивыми легендами. В тех, кто понимает, что страх — лучший замок, лучшая стена и лучший сторожевой пёс. Если все верят, что в Опере живёт призрак, то никто не ищет человека. Гениально. И мерзко. Я шла по коридору, уже мысленно строя план. Нужно было поговорить с мадам Жири. Обязательно. Жамм не просто так назвала её. Если мама Мэг связана с закулисьем, то она могла знать то, о чём директора либо умалчивают, либо сами толком не понимают. Нужно было ещё раз увидеть Кристину и осторожно выяснить, насколько глубоко этот «Ангел» успел влезть ей в голову. С Раулем тоже поговорить, но аккуратно. Если сказать ему всё прямо, он либо побежит ломать стены, либо вызовет Филиппа, либо сделает и то и другое одновременно. А Филиппа мне сейчас только не хватало. Эта курица-наседка своим переполохом может разнести всю Оперу к чертям, ещё до того как я пойму, где у этого загадочного мудака логово. Хотя, с другой стороны, иногда переполох полезен. Но не сейчас. Сейчас нужно было наблюдать. Слушать. И не дать Кристине остаться одной с голосом из стен. Я свернула за угол и едва не столкнулась с Мэг Жири словно по сценарию. Она появилась так внезапно, что мы обе остановились. Девушка выглядела уставшей и настороженной, а когда узнала меня, в её глазах мелькнуло что-то похожее на испуг. — Мэг, — мягко сказала я. — Доброе утро. — Мадемуазель де Лакруа, — она быстро присела в реверансе. — Камилла, — поправила я. — Мы же вчера уже почти пили за знакомство. После вина можно без этого официоза — Она попыталась улыбнуться, но вышло слабо. — Вы к директорам ходили? — Ходила — Мэг сжала пальцы. — И спрашивали о нём? — Спрашивала. Она оглянулась по сторонам. Опять. Вот это их общее «оглянуться, побледнеть и замолчать» начинало меня раздражать не меньше, чем сам Призрак. — Мэг, — сказала я тише, — я не прошу тебя рассказывать то, чего ты боишься. Но скажи хотя бы одно: Кристине грозит опасность? Она побледнела сильнее. Ответ был очевиден ещё до того, как она открыла рот. — Я не знаю, — прошептала она. — Это не «нет». Мэг опустила взгляд. — Мама говорит, что лучше не вмешиваться. Что когда его не тревожат, всё спокойно. — А когда тревожат? Она молчала. Да, сегодня день ответов уровня «мы ничего не сказали, но вы всё поняли». — Понятно, — выдохнула я. — Где сейчас твоя мама? — Она занята. Но… — Мэг снова оглянулась. — Я скажу ей, что вы хотели поговорить. — Спасибо. Она кивнула и уже хотела уйти, но я задержала её вопросом: — Мэг, пятая ложа действительно его? Она вздрогнула. Потом тихо сказала: — Так говорят. — А ты сама его видела? Девушка подняла на меня глаза. В них было столько страха, что я пожалела о вопросе. — Никто не должен его видеть, — прошептала она. — Так лучше. И, не дожидаясь новых вопросов, почти убежала по коридору. Я осталась стоять на месте. «Никто не должен его видеть». Прекрасно. Просто великолепно. Чем дальше, тем больше этот «призрак» напоминал не легенду, а человека, который очень тщательно построил вокруг себя культ. Не видеть, не говорить, не тревожить, оставлять ложу, выполнять требования. А если не выполнять — случаются «несчастные случаи». И теперь у него появилась Кристина. Или, точнее, он появился у неё. Я сжала пальцы в кулак. Ну нет. Так не пойдёт.