Глава V. Отрицание и боль.

***

Скотт растерянно смотрел на больничную палату. Там, где совсем недавно лежала Айви, теперь была только пустая, смятая простыня. Капельница безжизненно болталась, игла свисала почти до пола, роняя редкие капли физраствора. На подушке осталось тёмное пятно — запёкшаяся кровь, та самая, чёрная и густая. Пол был усыпан листьями. Они прилетели с улицы через распахнутое окно — жёлтые, красные, коричневые. Лежали на кафеле, цеплялись за ножки кровати, прилипали к лужице из-под капельницы. Ветер, ворвавшийся в палату, с такой силой пронёсся по комнате, что сдвинул с места лёгкий столик у стены и сбросил на пол пустую пластиковую вазу. Скотт стоял посреди этого хаоса и чувствовал, что не совсем здесь. Будто он всё ещё находится в той самой черноте, которая окутала комнату несколько минут назад. Будто его сознание застряло между реальностью и тем, что только что произошло. Он не мог до конца осознать случившееся. Девушка, которая была при смерти, лежала без сознания — и вдруг... просто исчезла. Не вышла за дверь, не убежала через окно. Растворилась во тьме. Буквально. Внутри у Скотта всё сжалось. Странное, тревожное чувство поселилось в груди — не страх, но что-то похожее. Словно он стоял на краю обрыва и не видел дна. Телефон завибрировал в кармане джинсов. Скотт вздрогнул, отрываясь от пустого пространства. Механическим движением достал мобильник и, даже не взглянув на экран, поднёс к уху. — Чувак! — голос Стайлза ворвался в динамик с такой энергией, будто друг только что выиграл в лотерею. — Ты не представляешь, что недавно произошло в школе! Вороны пробили стекла в кабинете на уроке новой учительницы, миссис Блейк! Они будто сошли с ума! Многие люди из класса пострадали. Приехал отец, чтобы во всем разобраться, тут такая чертовщина. Лидия в панике, я едва успокоил её, а сам... — Ты тоже не представляешь, что сейчас произошло, — глухо перебил Скотт. На том конце повисла пауза. Стайлз явно услышал что-то в его голосе — какую-то глухую, давящую ноту. — Что случилось? — спросил он уже совсем другим тоном — без привычной весёлости, с настоящим беспокойством. Скотт сжал телефон и выдохнул. — Встретимся у Дерека. — Он не дождался ответа. Сбросил вызов и убрал телефон в карман. Рядом с ним Дерек стоял, скрестив руки на груди, и что-то объяснял Айзеку. Тот сидел в кресле, всё ещё бледный после наркоза, и хлопал глазами, пытаясь осознать информацию, которая явно не укладывалась у него в голове. — Она просто... исчезла? — переспросил Лейхи, и в его голосе слышалось сомнение. — Растворилась? Прямо как в фильмах ужасов? — Хуже, — коротко бросил Дерек. Скотт подошёл к ним. Он посмотрел на Айзека — тот выглядел уставшим, болезненно бледным, руки слегка подрагивали. После нападения и операции он был слишком слаб, чтобы даже стоять самостоятельно. — Мы уходим, — сказал Скотт. — Дерек, поможешь? Хейл кивнул. Они вместе подхватили Айзека под мышки — один с одной стороны, другой с другой. Лейхи попытался было возразить, что сам дойдёт, но слова вышли какими-то вялыми, неубедительными. — Заткнись и не дёргайся, — бросил Дерек, и Айзек послушно замолчал. Они вышли из палаты, оставляя за спиной разгром, листья на полу и открытое окно, в которое продолжал врываться холодный осенний ветер, несмотря на теплую погоду. Коридоры больницы тянулись бесконечно. Лампы под потолком горели тускло, и в этом полусвете их тени отбрасывали длинные, искажённые силуэты на стены. Где-то вдалеке слышался неразборчивый разговор медсестёр, звон посуды, глухие шаги. Скотт шёл, чувствуя тяжесть тела Айзека на своих плечах, но мысли его были далеко. Он всё прокручивал в голове тот момент — как сгущались тени, как они с Дереком ослепли, как тело Айви засветилось изнутри фиолетовым и синим. И как потом всё резко кончилось. Кто ты, Айви Хилл? Вопрос бился в висках, не давая покоя, он повторял его снова и снова, прокручивал одну и ту же фразу. Они выбрались к чёрному выходу. Джип Стайлза всё ещё стоял на том же месте, где Скотт его оставил. Дерек открыл заднюю дверь, и они вдвоём аккуратно усадили Айзека на сиденье. — Я с ним, — сказал Дерек, забираясь следом. — Ты за руль. Скотт кивнул и сел за руль. Мотор завёлся с пол-оборота, и они выехали на пустынную дорогу, ведущую к сгоревшему дому Дерека. Там находились нужные травы для лечения Айзека, они помогут ему восстановиться. В зеркале заднего вида Скотт видел, как Айзек, обессиленный, откинулся на спинку и закрыл глаза. Рядом с ним Дерек сидел, глядя в окно, и молчал. В машине было тихо, только шины шуршали по асфальту. Скотт сжал руль сильнее. Вопросов становилось всё больше. Ответов не было. А где-то за окнами, в сгущающихся сумерках, тени деревьев тянулись к дороге, будто пытались их догнать.

***

Солнце клонилось к горизонту, разливая по небу тёплые, медовые оттенки, которые постепенно сменялись лиловой прохладой приближающегося вечера. Листья на деревьях тихо шуршали под лёгкими порывами ветра, создавая мелодию, которая в любое другое время могла бы принести покой и умиротворение. Но только не сегодня. Только не для неё. Айви лежала в тени старого дуба, прижимаясь спиной к шершавой коре, и тяжело дышала. Каждый вдох давался с трудом, будто лёгкие наполнились свинцом, а выдох вырывался со стоном, который она не могла подавить. Вокруг неё был заповедник Бейкон-Хиллз — густой, дикий, пропитанный запахом влажной земли, прелой листвы. Она не знала, как здесь оказалась. Не помнила, как выбралась из больницы, как пересекла город и оказалась в самом сердце леса. Всё, что осталось в её памяти — это обрывки, не связанные друг с другом куски реальности. Школа. Внезапная слабость, накатившая волной тошноты и головокружения. Чёрная кровь, заливающая губы и подбородок. Запах одеколона Скотта — свежий, с нотками цитруса и дерева, который она успела запомнить за столь короткое время. Его сильные руки, держащие её тело так бережно, будто она была хрупкой, как стекло. Машина, в которой её куда-то везли — тряска, гул мотора, запах масла, чьи-то голоса, доносившиеся будто из-под воды. А дальше — полная, беспросветная темнота. И ничего больше. А теперь она здесь. Одна. В лесу. В состоянии, которое не могла описать словами. Айви нервно дышала, сидя на опавшей листве, которая неприятно шуршала под каждым её движением. Она не понимала, почему сердце колотится где-то в горле, выбивая бешеный ритм, будто за ней кто-то гонится. Почему каждая тень между деревьев кажется ей движущейся, каждый случайный звук — шагом хищника. Она чувствовала опасность — липкую, холодную, осязаемую — хотя разум подсказывал, что рядом нет ни души. По крайней мере, она так думала. Она поднесла руки к лицу и замерла. На коже проступили узоры, которые она больше не хотел видеть. Тонкие, извилистые линии, похожие на трещины в старой керамике, тянулись от запястий вверх, скрываясь под рукавами чёрной футболки. Они были тёмными, почти фиолетовыми в угасающем свете дня, и слабо пульсировали, будто под ними текла не кровь, а сама тьма. Айви с ужасом разглядывала их, чувствуя, как внутри неё зарождается что-то огромное, неконтролируемое. Слабость ушла. Совсем. Вместо неё пришло другое — первобытная, почти животная сила, которая наполняла каждый мускул, каждый нерв, каждый вдох. Она чувствовала себя так, будто могла свернуть горы, разорвать сталь голыми руками, заставить саму природу подчиниться её воле. И это пугало её больше, чем любая слабость. Айви не хотела этой силы. Не хотела чувствовать её внутри себя, не хотела позволять ей просыпаться. Месяцами она подавляла её, затыкала в самый дальний угол сознания, лишь бы не быть похожей на неё. На женщину, чья кровь текла в её жилах, чьё наследие тяготило каждую клетку тела. На ту, кто родил её, но никогда не был мамой. Она не хотела продолжать эту цепь. Не хотела передавать знания и силу, которые ей вдалбливали с самого раннего детства, когда другие дети играли в куклы и смотрели мультфильмы. Она не знала другой жизни. Не хотела быть монстром. Несмотря ни на что. Неважно, сколько боли принесёт ей этот отказ, сколько раз её тело будет кричать от голода и слабости. Она не станет такой, как та женщина. Никогда. Айви поклялась в этом в тот день, когда уходила без оглядки. Когда её «дом», если можно было назвать домом холодное поместье с каменными стенами и ледяными коридорами, горел, оставляя за собой лишь пепел и воспоминания, которые хотелось забыть. Когда она лишилась единственного родного человека в своей жизни. Своей сестры. Мими. Маленький ангел с тёплыми глазами и тонкими пальцами, которые так любили держать её за руку. Единственный человек, который наполнял жизнь Айви хоть каким-то смыслом. Кто заставлял её просыпаться по утрам, улыбаться, когда не хотелось, и продолжать жить, когда внутри оставалась только пустота. Мими не боялась её теней. Не боялась её холодного взгляда. Она просто любила — безоговорочно, наивно, по-детски. И Айви потеряла её. «Мими… моя Мими… как же мне тебя не хватает». Эти слова проносились в голове каждый день. Когда она засыпала — и сестра приходила к ней в снах, такой же живой, смеющейся, протягивающей руки. Когда она ела — и вспоминала, как делилась с ней последним куском, потому что Мими заслуживала сладкого больше. Когда она сбегала из одной страны в другую — и надеялась, что за следующим поворотом судьбы она снова увидит знакомый силуэт. Но её не было. И не будет никогда.

***

Айви благодарна матери лишь за одну вещь. Та научила её выживать. Жестокие уроки, которые начинались на рассвете и заканчивались далеко за полночь. Приёмы рукопашного боя, когда её швыряли на маты снова и снова, пока тело не покрывалось синяками, а мышцы не начинали гореть. Методы выживания в дикой природе — как развести огонь без спичек, как найти воду в самой сухой местности, как затаиться и не дышать, когда опасность проходит в двух шагах. Она умела убивать. Этим Айви точно не гордилась. Мать превращала её в машину для убийств. В идеальный инструмент, отточенный, безжалостный, не знающий пощады. Каждая тренировка была направлена на то, чтобы подавить в ней человеческие эмоции, оставив только холодный расчёт и готовность нанести удар. Айви была наследницей её силы. Той самой теневой кицунэ, кровь которой текла в их роду поколениями. Мать видела в ней продолжение своего дела, сосуд для древней тьмы, оружие, которое будет служить ей до конца дней. В отличие от Айви, её сестра была пустышкой. В Мими не проснулась сила кицунэ. Ни искры, ни намёка. И мать не видела в младшей дочери ничего, кроме обузы. Ненужный хлам. Прицеп. Помеха, от которой следовало избавиться при первой возможности. Но мать была умнее. Она использовала Мими как рычаг давления на Айви. Как крючок, на который легко ловилась старшая дочь, готовая на всё ради сестры.

***

Порой, раз в месяц, мать забирала Мими у Айви на целую ночь. Она объясняла это тем, что это единственный день, когда сестра может чему-то научиться. Но Айви не верила ни единому слову. Она чувствовала подвох. Чуяла ложь за каждым ровным, ледяным тоном матери. Знала, что та что-то скрывает, что-то жестокое. Мими не рассказывала. Ей запрещали. Каждый раз, когда Айви пыталась расспросить сестру по возвращении, та только отводила глаза и молчала, сжимая губы в тонкую линию. На утро Мими возвращалась измотанной. Грязной. С царапинами по всему телу. Пустой. Будто кто-то вытащил из неё все жизненные силы, оставив только пустую оболочку. — Это всё я, — говорила Мими дрожащим голосом. — Мама здесь ни при чём. Я просто устала. Айви не верила. Но впервые за долгое время она сделала вид, что поверила. Потому что смотреть в глаза сестры, полные боли и страха, было невыносимо.

***

Айви и Мими были одиноки. Родительской любви они не получали от слова совсем. Мать была ужасно амбициозна — она не видела ничего перед собой, кроме своей цели. Отец… отец был другим, но не лучше. Он постоянно исчезал. То его не было неделями, то месяцами. Потом он снова появлялся на пороге поместья, принося с собой запах чужих земель, сигарет и чего-то дикого, неуловимого. С мамой он познакомился в Америке, задолго до рождения Айви. Но потом семья жила в Японии, и отец не хотел переезжать. Но он всё равно приезжал. Ради своей семьи. Он не был таким же уродом, как мать. Но он был слишком холодным. Слишком отстранённым. Айви была уверена, что он просто не умел по-другому выражать свою любовь. Возможно, он вообще не знал, что это такое. Но иногда — в редкие, драгоценные мгновения — он мог похвалить за что-то. Грубыми, шершавыми ладонями погладить по голове, поощряя успехи в учёбе или тренировках. Или обнять — холодными, неловкими руками, которые, казалось, сами не знали, как это делается. Мими он любил больше всего. — Ты моя копия, — говорил он ей, и в его голосе впервые появлялось что-то тёплое. Он уделял ей больше внимания, чаще брал с собой, дольше говорил по ночам. Айви не было обидно. Она была рада, что хоть кто-то любил её сестру. Что у Мими есть хотя бы один человек, которому она небезразлична. Отношения отца с матерью были странными. Слишком странными. Её мать не была способна на любовь — Айви поняла это ещё в детстве. Но она была сильно привязана к своему мужу. Зависела от него. Боялась потерять. Изредка, по ночам, можно было услышать, как мать нежно зовёт его по имени, а он отвечает ей тем же. Но эти моменты были редки — их можно было пересчитать по пальцам. А вот количество их ссор и драк не поместилось бы даже в самую толстую книгу. Они разбивали посуду, крушили мебель, бросали друг в друга проклятия, от которых стыла кровь в жилах. Дом превращался в поле боя, и Айви забирала Мими в дальнюю комнату, затыкала ей уши и ждала, когда всё закончится. Когда отец возвращался после долгого отсутствия, по ночам он забирал Мими с собой. В тот самый отведённый день месяца, когда мать не ходила с ними, а Айви оставалась одна в своей комнате, гадая, куда они девают сестру. В те дни в ней просыпалась агрессия. Глухая, беспричинная злоба, которая заставляла её крушить вещи, бить кулаками в стену, кусать губы до крови. Она злилась на мать и на отца за то, что они держали её в неведении. Она переживала за Мими, за её безопасность, за её жизнь, которую они, казалось, ставили на кон в какой-то безумной игре. Но она не могла объяснить приступы своей злобы. Ведь всегда она была спокойным, зажатым ребёнком, который боялся лишний раз поднять голос, чью личность сломали.

***

Айви вынырнула из воспоминаний, как из ледяной воды. Сердце колотилось. В груди саднило. Она снова была здесь, в этом проклятом лесу, покрытая чёрными узорами, полная силы, которую ненавидела. События прошлого не имеют значения. Ничего из того, что было, не вернуть. Всё это давно сгорело в пожаре, когда она уходила без оглядки. Она понимала, что нужно возвращаться в особняк. В дом, который теперь называла своим. Где когда-то жил её отец — она узнала это из его дневника, который нашла среди его вещей и забрала с собой. Там были записи на испанском, сложные, округлые, написанные неразборчивым почерком. Она смогла расшифровать лишь часть. Остальное осталось тайной. Возможно, он не хотел, чтобы кто-то прочитал его мысли. Возможно, он скрывал что-то от собственных детей. Айви опёрлась на дрожащие руки и попыталась встать. Первая попытка не удалась — ноги подкосились, и она снова рухнула на колени, обдирая ладони о кору и сухие листья. Вторая — тоже. Только с третьей, сцепив зубы и собрав всю свою волю в кулак, она смогла подняться на ноги. Сила переполняла её изнутри, пульсировала в каждой клетке, требовала выхода. Но снаружи тело всё ещё было слабым. Ослабленным долгим голоданием. Ослабленным отрицанием самой себя. Айви сделала шаг. Второй. Третий. И пошла вперёд, куда глаза глядят, не зная этой местности и не понимая, где искать выход.

***

Спустя десять минут ходьбы лес начал меняться. Сначала она просто услышала странные звуки — шёпот, доносящийся со всех сторон одновременно, будто кто-то переговаривался за каждым деревом. Потом атмосфера сгустилась, стала тяжёлой, почти осязаемой. Воздух наполнился холодом, и этот холод пробирал до костей, заставляя кожу покрываться мурашками. Тени начали танцевать вокруг неё. Они сгущались, уплотнялись, собирались в причудливые фигуры, которые кружили вокруг Айви, замыкая её в кольцо. Она остановилась, не в силах сделать ни шагу. Паника накрыла её с головой — липкая, удушающая, парализующая. Она не пользовалась своей силой так долго. Месяцы заточения, месяцы отрицания. И теперь её же собственные тени восстали против неё. Они пошли против той, что могла ими управлять. Они требовали подчинения. Они хотели крови. — Нет… — прошептала она, отступая. Но отступать было некуда. Со всех сторон — спереди, сзади, справа, слева — начал нарастать шёпот. Сначала тихий, едва различимый. Потом громче. Настойчивее. Он перерастал в крик, который бил по ушам, заставлял голову раскалываться на части. «Айви…» «А-а-Айви…» «Почему ты прячешься от нас?» «Почему не даёшь нам свободы? Мы голодны-ы-ы…» Она зажала уши руками, но голоса звучали внутри головы, проникали в самую глубину сознания, отравляли мысли. — Живите сами по себе! — крикнула она в пустоту, закрывая глаза от страха. — Я даю вам полную свободу! Я же не управляю вами! «Для нашей полной свободы ты должна умереть, как это сделала твоя мать.» «Убей теневую лисицу ещё раз, пожа-а-алуйста…» Противный, шипящий голос затрепетал прямо над ухом. Айви почувствовала чьё-то ледяное дыхание на щеке или ей только показалось? — Что мне сделать, чтобы вы отстали от меня? — её собственный голос прозвучал жалко, почти умоляюще. «Либо пользуйся силой и питай нас, либо умри.» «Ты держишь нас в клетке. Мы слишком слабы, Кагеяма.» — Не называй меня так! — Айви дёрнулась, будто от пощёчины. Эта фамилия обжигала, напоминала о прошлом, о котором она хотела забыть. «От прошлого не убежишь, младшая.» Айви осела на землю, прижимая руки к ушам, вжимая голову в плечи, пытаясь спрятаться от голосов, от теней, от всего, что происходило вокруг. Но тени были везде. Они проникали сквозь пальцы, сквозь веки, сквозь саму нее. Она хотела верить, что это всего лишь галлюцинация. Плод больного воображения. Что она просто бредит. Но реальность была иной, жестокой, неумолимой. И вдруг — голоса замолкли. По команде. Одновременно. Будто кто-то щёлкнул выключателем. Айви открыла глаза. Тени исчезли. Словно их и не было. Лес снова стоял тихий, спокойный, только ветер шелестел листвой, где-то вдалеке кричала птица. Она тяжело поднялась на ноги, чувствуя, как дрожат колени. Глубоко вдохнула, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Выдохнула. Снова вдохнула. Сердце начало успокаиваться. Она почти поверила, что всё закончилось. А потом почувствовала холодок за спиной. Тень вернулась. Она стояла прямо за ней, в миллиметре от затылка. Айви замерла, не в силах пошевелиться. В воздухе повисло напряжение, густое, вязкое, предвещающее беду. И тогда тень заговорила снова — тихо, вкрадчиво, ядовито. «Твоя сестра ненавидит тебя.» Слова ударили больнее любого клинка. «Ты её бросила. Оставила умирать…» Айви резко развернулась, не в силах сдержать ярость. Внутри всё кипело — гнев, обида, чувство вины, которые она так долго подавляла. Она встретилась лицом к лицу со своим кошмаром — сгустком тьмы в форме человека, чьи черты постоянно менялись, не желая застывать в одном образе. — Это не так! — закричала она, сжимая кулаки. — Я любила её! «Ты позволила ей умереть! Какая из тебя тогда сестра!» — Я ничего не могла сделать! — голос сорвался, и Айви почувствовала, как по щекам начинают течь слёзы. Горячие, обжигающие, беспомощные. — Я пыталась! Клянусь, я пыталась её спасти! «Ложь.» Тень сделала шаг вперёд. Айви инстинктивно отступила, споткнулась о корень и едва не упала. «Ты просто хотела спасти только себя.» — Нет… «Мими постоянно говорит об этом.» — Замолчи… «Её дух не обрел покой, как и её тень.» — Я сказала, заткнись! «Она постоянно следует за тобой. Но ты слишком слаба, чтобы это заметить.» Его слова вонзались в сердце, как ножи. Острые, холодные, безжалостные. Тень знала, куда бить. Знала, как сделать больнее. Она вытаскивала наружу самые тёмные страхи Айви, самые потаённые мысли, которые она прятала даже от себя. Сердце Айви разбивалось на куски снова и снова. Каждое слово тени было ударом, после которого её душа рассыпалась на осколки, которые невозможно собрать. — НЕ-Е-Е-ЕТ! Из её груди вырвался крик, полный боли, отчаяния и ярости. И вместе с ним — ударная волна теней. Мощная, сокрушительная, она разлетелась во все стороны, уничтожая всё на своём пути. Ветки деревьев ломались, листья срывались, поднимались в воздух и кружились в бешеном вихре. Тучи затянули небо, закрывая последние лучи уходящего солнца. Стало темно, как ночью. Ветер набирал обороты. Он был холодным, пронизывающим до костей. Он срывал кору с деревьев, швырял её в воздух, смешивал с листвой и пылью. Где-то вдалеке загремел гром — глухо, зловеще, предвещая бурю. Айви едва устояла на ногах. Её тело сотрясалось от рыданий, слёзы текли по щекам, смешиваясь с дождём, который вдруг хлынул с небес. Ледяные капли били по лицу, по плечам, по рукам — но она их не замечала. Спустя годы она снова плакала. Слёзы скорби, слабости, отчаяния. Слёзы по сестре, которую не смогла спасти. По отцу, который исчез навсегда. По детству, которого у неё никогда не было. По одиночеству, с которым справлялась из года в год. Ветер срывал слёзы с её лица, уносил в темноту леса, но они не заканчивались. Она осела на землю, прижимая ладони к груди, к тому месту, где раньше билось сердце, а теперь зияла пустота. По команде или просто по совпадению начался ливень. Дождь обрушился с небес стеной, заливая всё вокруг. Он быстро промочил её одежду до нитки, прижал волосы к лицу, заставил тело покрыться холодными мурашками. Но он не мог смыть боль. Тени снова напомнили ей, кто она такая. Что она не способна защищать близких. Что она — монстр, чья сила питается страхом и тьмой. От судьбы не убежишь. Эти слова эхом отдавались в голове, пока дождь лил, а ветер выл, вторя её рыданиям. Не убежишь… не убежишь… не убежишь…

***

Айви вернулась в дом далеко за полночь. Луна уже прошла свой зенит и клонилась к горизонту, отбрасывая длинные, рваные тени на пустынные улицы маленького городка, который она теперь вынуждена была называть своим домом. Она еле‑как нашла в себе силы подняться на крыльцо — ноги подкашивались после всего, что произошло в лесу, а чёрные узоры на руках всё ещё слабо пульсировали, успокаиваясь лишь под ярким светом уличного фонаря. Грязная, мокрая, вымазанная в земле и собственной крови, она втащила своё измождённое тело внутрь, чувствуя, как каждое движение отдаётся тупой болью в мышцах. Первый день в школе прошёл катастрофически. Всё, что она тщательно выстраивала — образ загадочной, независимой и опасной красавицы, которая никому не позволит приблизиться, — рухнуло за какие‑то полчаса. Она пыталась показаться крутой, равнодушной, стоящей выше всей этой школьной суеты. А в итоге слегла от слабости, истекая чёрной кровью на глазах у половины класса. И самое унизительное — её спасал Скотт. Снова. Ей было стыдно. Глубоко, до отвращения к самой себе стыдно за то, что она позволила кому‑то увидеть свою уязвимость. За то, что показала эту сторону своей жизни — слабую, больную, неправильную — человеку, которого знала всего два дня. И одновременно она была благодарна. Настолько, что это чувство обжигало изнутри. Они знакомы всего два дня, а он сделал для неё больше, чем родная мать за семнадцать лет. Без просьб. Без условий. Без требований что‑то взамен. Он просто помог. Потому что не мог иначе. Это не укладывалось в её голове, не вписывалось ни в одну из схем, которые она выучила с детства. В её мире не было места такой простоте. Таких понятий, как бескорыстная доброта, в её жизни просто не существовало. За пару дней он выручил её дважды. Сначала собаку — ту рыжую, дрожащую, истекающую кровью на руках Айви. Потом её саму. Два раза чужой парень, которого она даже не знала, сделал больше, чем кто‑либо из её семьи. Она была обязана ему. Крупно обязана. И ненавидела это чувство всеми фибрами души. Долги связывали, привязывали, заставляли чувствовать себя уязвимой. Она совсем не знала его как человека. Не знала, чего он боится, что любит, какие сны ему снятся. Но она видела его поступки. А поступки, как известно, говорят громче слов. Скотт был хорошим парнем. С чистым, почти неправдоподобно чистым сердцем. Таким, каких в её прошлом не существовало. К тому же он был довольно красив. Притягателен. В нём чувствовалась сила, которую он старался не показывать, и это только добавляло ему шарма. И он точно был заинтересован в её персоне. Это она заметила сразу — в его взгляде, в том, как он искал её глазами в коридоре, как напрягался, когда ей становилось плохо. Айви ухмыльнулась собственным мыслям, но улыбка вышла горькой. Заинтересованность Скотта заметила не только она. Ещё одна девица, Эллисон, сверлила её тяжёлым, почти ненавидящим взглядом весь день. Пока Айви сидела за партой, пока стояла в коридоре, пока Скотт нёс её на руках — этот взгляд жёг спину. Айви не была дурой. Она сразу поняла, что Скотт для Эллисон не просто друг. Гораздо больше. На друзей так не смотрят, не ревнуют до такой степени, не прожигают взглядом каждого, кто осмелится оказаться рядом. Тем более Айви просто подмигнула Скотту — невинный жест, игра, попытка развеять скуку. Но своими действиями она, похоже, активировала бомбу замедленного действия. И теперь ждала взрыва. Как бы Скотт ни был привлекателен — а она не отрицала этого, — отношения для Айви были под запретом. Даже обычная влюблённость была роскошью, которую она не могла себе позволить. Она не знала, как любить. Не умела. Примера перед глазами не было — только холодные расчёты матери, только странная, полусумасшедшая привязанность, которую та питала к мужу. Всё, что Айви умела — это отстраняться, ставить барьеры и убегать, когда те становились слишком тонкими. Как бы грустно это ни звучало.

***

Айви прошла на кухню, на ходу включая везде свет — в прихожей, в коридоре, на лестнице. Третий приступ она не переживёт. Точно не сегодня. Ей нужна была каждая лампа, каждый источник, чтобы разогнать ненавистные тени. Свет, значит, нет теней. Всё просто. На полу в гостиной всё ещё стояло несколько коробок, но в них было мало вещей. Айви привыкла жить налегке. Никогда не знаешь, когда придётся срываться и бежать. Но здесь, в Бейкон-Хиллс, она решила осесть надолго. Судя по всему, этот дом принадлежал её отцу — она нашла его вещи, старые фотографии, какие‑то документы. Отец родился и вырос в этом городе. И Айви хотела найти его. Если он ещё жив. Или хотя бы его семью, родственников, которые могли что‑то знать. Она не хотела становиться их частью. Не искала любви или принятия. Ей просто нужно было знать, что она не одна. Что где‑то есть люди, связанные с ней кровью, пусть даже далёкой. И, возможно, они смогут ответить на вопросы, которые мучили её годами. Ремонт в доме был выполнен в минималистичном стиле. Двухэтажное здание, каждая стена покрыта белой краской, мебель и комнаты — тоже белые, чистые, стерильные. Будто кто‑то пытался создать пространство, в котором нет места тьме. Дом не был слишком большим — уютным, даже. И Айви это нравилось. После холодного, огромного и давящего поместья Кагеяма этот дом дышал свободой. Она набрала стакан воды на кухне, прислонилась к стойке и сделала глоток. Прохладная жидкость скользнула в горло, принося минутное облегчение. Но мысли снова вернулись к прошедшему дню. К Скотту. К тому, как он на неё смотрит. К Эллисон, которая смотрит на них обоих. К любовному треугольнику, в котором она никогда не хотела участвовать.

***

После кухни Айви прошла в ванную. Смыла с себя грязь, пот, остатки чёрной крови, которые всё ещё липли к коже. Горячая вода обжигала, но она была приятнее ледяной пустоты, которая поселилась внутри. Она вымыла голову, почистила зубы, стояла под душем дольше, чем нужно, глядя, как вода уносит в слив всё, что случилось за этот бесконечный день. Потом, закутавшись в пушистое полотенце, она направилась в спальню. У неё не было пижамы — она всегда спала в том, в чём ходила, или в одном белье. Она разделась до нижнего белья и забралась на чистую, свежую кровать. Простыни пахли порошком и чем‑то нейтральным, ненавязчивым. Айви успела вымыть все и постирать в день приезда. Она натянула одеяло до подбородка и оставила гореть свет в комнате — на тумбочке, у зеркала, даже в коридоре за приоткрытой дверью. Свет. Только свет. Она пока еще не готова принять их. Принять тени, что являются ее частью по природе, хоть это и приносит ей боль. Айви закрыла глаза и мысленно пожелала себе спокойной ночи. Она надеялась, что та действительно будет спокойной. Что никакие тени не придут к ней в сны. Что голоса из леса не вернутся. Что она сможет забыть лицо Эллисон, прожигающее её спину, и взгляд Скотта, в котором было слишком много вопросов. Она не знала, как любить. Но она начинала понимать, что такое быть должной. И это пугало её не меньше, чем собственная тьма.

***

Тот же день. После больницы Парни подъехали к сгоревшему дому Дерека, когда сумерки уже окончательно опустились на Бейкон-Хиллз. Тени деревьев тянулись к дороге, будто пытались догнать их машину, а в воздухе пахло гарью и запустением. По пути Айзек снова потерял сознание — сказались последствия после драки с альфой . Его голова безвольно откинулась на спинку сиденья, руки бессильно свисали вдоль тела, и только слабое, едва заметное дыхание доказывало, что он жив. Дерек, не теряя ни секунды, выскочил из машины, подхватил его на руки — бесформенная, тяжёлая туша парня, — и почти бегом занёс его в дом. Скотт бежал позади, хлопнув дверцей джипа, когда его мобильник завибрировал в кармане. — Я скоро буду, — сказал Стайлз в трубку, не дожидаясь приветствия. — Вы там как? — Чего ты так долго? — Скотт перебил его, вбегая вслед за Дереком в полумрак сгоревшего дома. — Я же позвонил тебе полчаса назад. — Ну извините, — голос Стайлза сочился сарказмом. — Кое-кто забрал мой джип, а я не могу попросить отца подвести меня. У него сразу возникнут вопросы: зачем мне ехать в обгоревший после пожара дом Хейлов? «Сынок, ты опять влез в какие-то неприятности?» — передразнил он отцовский голос. — Нет уж, спасибо. Скотт вздохнул, чувствуя укол вины. — Чёрт, прости, я забыл. Так ты на чём едешь? Стайлз секунду помолчал в трубку, будто обдумывая ответ, и сказал с неловкой усмешкой: — Меня подвозит Эллисон… с Лидией. Сердце Скотта пропустило удар. А потом забилось где-то в горле, часто и глухо, будто пыталось вырваться наружу. Одно только имя — Эллисон — вызывало в его теле электрические импульсы, заставляло кровь быстрее бежать по венам, а мысли путаться. Он не понимал, почему так реагирует на каждое упоминание о ней спустя столько месяцев. Она была как магнит, как старая рана, которая начинала ныть при перемене погоды. Заставляла его сердце делать несколько кульбитов за раз. Скотт молчал несколько секунд, переваривая информацию. В голове пронеслись образы: Эллисон за рулём, Лидия на пассажирском, они обсуждают его, может быть, смеются. Или, наоборот, говорят о нём с болью. — Хорошо, — сказал он наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Жду тебя. Он сбросил вызов и убрал телефон в карман, чувствуя, как ладони вспотели. Странно. Он должен был радоваться, что возможно увидит её. А вместо этого внутри поднималась глухая, непонятная тревога. Он пошёл к Дереку. Хейл сидел на корточках посреди комнаты, среди обгоревших досок, пепла и битого стекла. Его пальцы перебирали сухие, сморщенные растения — какие-то коренья, мхи, пучки странных серых цветов, которые он вытаскивал из-под развалин. Он двигался быстро, уверенно, будто сто раз делал это раньше. — Ты же здесь больше не живёшь? — спросил Скотт, оглядываясь. Сгоревший дом Хейлов выглядел ещё мрачнее, чем в прошлый раз. Обгоревшие балки торчали в разные стороны, стены кое-где обрушились, и сквозь щели виднелось серое вечернее небо. Пахло плесенью и чем-то древним. Запах гари не собирался уходить, даже спустя столько лет. — Да, — ответил Дерек, не поднимая головы. — Округ забрал его. Но здесь есть кое-что, что мне нужно. Это поможет исцелить раны, полученные от альфы. Скотт недоумённо уставился на Дерека, потом перевёл взгляд на Айзека, который мирно спал на старом деревянном столе. Его грудь равномерно вздымалась, лицо было бледным, но спокойным. — Но все зажило… — Но не внутри, — Дерек отвлёкся от собирания лечебных трав и поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то усталое, почти печальное. — От альфы раны не заживают просто так. Они оставляют след. На регенерацию уходит много времени. Он может не выдержать. Скотт помедлил секунду, собираясь с духом, и всё же задал вопрос, который мучил его с самого утра. — Может, скажешь, кто это был? — спросил он, имея в виду того альфу в лифте. — Тот, который напал на Айзека в больнице? Дерек на секунду замер. Потом продолжил перебирать травы, но движения стали резче. — Конкурирующая стая, — коротко бросил он. — Но это моя проблема. Я сам разберусь. Знаю, ты хотел помочь, — он наконец посмотрел на Скотта, и его взгляд был почти благодарным, — и ты помог. Я твой должник. Теперь иди домой. Возвращайся к жизни подростка. Скотт не согласился с его словами. Да, он помог ему с Айзеком, но Дерек помог ему с Айви. И вообще, с чего он решил, что Скотт хочет просто забыть обо всём и притвориться обычным старшеклассником? — Я тоже твой должник, — твёрдо сказал он. — Ты помог сегодня Айви. Помог вывести её из ужасного состояния. Хотя она потом и пропала… — Я почти ничего не сделал, — перебил Дерек. — Можешь считать это помощью от альфы к тебе. Но реальный должок за мной. Он подошёл к Айзеку, начал аккуратно прикладывать странные цветы к его телу — к животу, к груди, к шее. Они слабо светились в полумраке. Скотт отошёл к стене, обдумывая его слова. Где-то на задворках сознания зародилась идея — рискованная, почти наглая, но такая заманчивая. Он повернулся к Дереку и сказал: — Вообще-то, кое-что ты можешь сделать для меня.

***

Спустя час Дерек набивал Скотту татуировку. Старая горелка. Раскаленный градус. Скотт сидел на перевёрнутом ящике, вцепившись зубами в ремень, который одолжил ему Стайлз, и старался не закричать. Стайлз держал его за плечи — крепко, почти до хруста, — чтобы друг не рухнул на пол от боли. Его лицо было бледнее обычного, и он отворачивался каждый раз, когда Дерек подносил раскалённую горелку к коже Скотта. — Ты уверен, что это вообще законно? — простонал Стайлз, когда очередная струйка дыма поднялась от плеча Скотта. — Ничего не законно, — спокойно ответил Дерек, даже не взглянув на него. Скотт стиснул зубы. Огонь прожигал кожу, но он знал, это того стоит. Он не хочет, чтобы тату исчезло. Так было в прошлый раз. Регенерация оборотня сыграла свое дело. Но он надеялся, что если сделать её грубее, глубже, на грани возможного, она останется. Как только Дерек закончил последний штрих, Скотт облегчённо выдохнул. Стайлз отпустил его плечи и сделал шаг назад, вытирая вспотевший лоб. — Слава господу, это закончилось, — выдохнул он. Скотт подошёл к мутному, закопчённому зеркалу, висящему на стене, и повернулся плечом к свету. Татуировка была прекрасной. Именно то, что он хотел. Две линии, образующие древний символ, который, как он надеялся, напомнит ему, кем он стал и за что борется. — Спасибо, — тихо сказал он. — Всегда пожалуйста. Мне было не сложно, — ответил Дерек, собирая инструменты. — А спасибо Стайлзу? — возмутился друг. — Вы же знаете, как я не люблю смотреть на это всё. Но я стойко выдержал это испытание! Дерек посмотрел на него и едва заметно усмехнулся. — Ты упал в обморок спустя минуту, — спокойно произнёс он. — Это же не тебе били тату. А ты весь вспотел, как мышь. — Между прочим, воздух от горелки дул прямо на меня! — возмущённо воскликнул Стайлз, закатывая глаза. — Скажите спасибо, что я вообще приехал. Меня подвезли только до заповедника, остальное время я шёл пешком. Почти в темноте. По лесу. С дикими животными. — Ты сам — словно дикое животное, — заметил Дерек, — Словно белка. — Спасибо, — посмеиваясь, сказал Скотт, но его улыбка быстро исчезла. Он посерьёзнел и посмотрел на Дерека, а потом на Стайлза. — Нам нужно поговорить о том, что произошло сегодня. Всё это не может быть совпадением. — Наконец-то! — воскликнул Стайлз. — А то я уже устал от унижений Стайлза!

***

Они уселись прямо на полу, среди пепла и битого стекла, и Стайлз начал рассказывать. Он говорил быстро, перебивая сам себя, жестикулируя, иногда срываясь на крик, когда эмоции брали верх. Птицы, разбившие окна в классе. Их внезапное самоубийственное нападение. Кровь на стёклах, испуганные лица учеников. Полиция, которая приехала через пятнадцать минут, но так ничего и не поняла. — Как Эллисон? — вопрос вырвался у Скотта непроизвольно, прежде чем он успел подумать. Голос дрогнул на её имени. Стайлз посмотрел на него с пониманием, без осуждения. — Её не задело. Всё хорошо, — мягко сказал он. — Она держалась молодцом. Помогала людям выходить из класса, не паниковала. Скотт кивнул, стараясь не думать о том, как сильно он скучал по ней. О том, как хотел быть сейчас рядом, защищать её, держать за руку. Он заставил себя отогнать эти мысли и продолжил рассказ — о Айви, о её чёрной крови, о том, как она теряла сознание у него на руках. Стайлз слушал, не перебивая, хотя его глаза становились всё больше с каждым словом. Скотт умолчал, что вся машина теперь испачкана в чёрной крови — Стайлз сам увидит. Дерек иногда дополнял его слова, вставляя свои наблюдения, но в основном молчал. Он перебирал травы, раскладывал их на теле Айзека, проверял пульс и дыхание. Разговаривали они минут тридцать. В конце Стайлз устало выдохнул и откинулся на стену, приложив руки к затылку. — Да уж, — протянул он с сарказмом, — учебный год только начался, а у нас уже животные сходят с ума и странная новенькая появляется. Опупенно! — Мы сможем разобраться с этим? Как думаешь, Дерек? — спросил Скотт. — У вас всё получится, если будете здраво оценивать ситуацию, — ответил Дерек, по обыкновению спокойно и уверенно. — Я знаю, что Стайлз готов уже во всём обвинить Айви. — Да почему нет?! — взорвался Стайлз. — Это же реально странно! Как только она появилась в городе, началась вся эта фигня! Птицы, олень, и эта собака! — Стайлз, я все понимаю, но не она единственная появилась в этом городе с началом семестра, — начал свою защиту Скотт, а Дерек продолжил. — Я понимаю, что её появление подозрительно, — сказал он, крутя в руках триквеллион — фамильную реликвию своей семьи. — Но я будто чувствую её… Не могу объяснить. Что-то знакомое. Я верю, что это не она. Он повернулся к Скотту. — А ты? Что еще скажешь? Скотт помолчал. Вспомнил глаза Айви, когда она теряла сознание. Испуганные, но не злые. — Тоже, — твёрдо ответил он. — Я тоже верю. Стайлз закатил глаза, но спорить не стал.

***

— Всё, что происходит, меняется слишком быстро, — сказал Скотт, когда они со Стайлзом шли к выходу. Дерек остался в глубине дома, склонившись над Айзеком, и не пошёл их провожать. — Всё такое… эфемерное, — добавил он с умным видом. — Опять начитался всякого? — спросил Стайлз, внимательно глядя на друга. Скотт усмехнулся. — Да. — Круто. — Стайлз хлопнул его по плечу и потянулся к дверной ручке. Он открыл дверь, и оба уже собирались выйти, когда Скотт вдруг замер на пороге. Его взгляд упал на дверь — старую, обгоревшую, покоробленную от жара. И он заметил кое-что странное. — Ты покрасил дверь? — спросил он, оборачиваясь к Дереку. — Зачем? — Иди домой, Скотт, — устало, почти жалобно произнёс альфа, и в его голосе послышалось что-то похожее на просьбу. — Просто иди. Скотт не послушал. Он провёл пальцами по дереву. Краска была свежей, ещё липкой, и на руке остался красный след. Но только с одной стороны — снаружи. Изнутри дверь оставалась старой, обгоревшей. — Почему только с одной стороны? — спросил он, не оборачиваясь. Что-то холодное пробежало по спине. Дерек молчал. Тогда когти вырвались наружу сами собой — длинные, острые, покрытые тусклым серебристым блеском. Скотт провёл когтем по двери один раз, счищая тонкий слой краски. Увидел, что под ней что-то есть. И начал царапать с огромной интенсивностью, сдирая покрытие полосами, не обращая внимания на боль в кончиках пальцев. — Скотт! — прокричал Дерек, и его голос эхом разнёсся по пустому дому. Скотт не остановился. Он сдирал краску до тех пор, пока из-под неё не показался знак. Нарисованный черной краской, имел форму треугольников. Символ, который он никогда раньше не видел, но который сразу понял — этот знак означал опасность. Дерек замер позади него. Стайлз, стоя на пороге, молча смотрел на находку, не в силах вымолвить ни слова. На лице Стайлза читался шок — чистое, незамутнённое непонимание, смешанное со страхом. — Что это за знак? — спросил Скотт, не оборачиваясь. — Это знак стаи оборотней, — тихо сказал Дерек. — Не просто стаи. Стаи альф. — Это не может быть совпадением, — Скотт поднял глаза, встречаясь с Дереком взглядом. — Все странные происшествия могут происходить из-за них. Что ты знаешь про эту стаю? Дерек медленно выдохнул и провёл рукой по лицу. Он выглядел усталым — старше своих лет, измождённым. — Всё, что я знаю, это то, что это стая альф, — сказал он. — И ещё я знаю, что Бойд и Эрика у них. — Его голос сорвался на хрип. — Последние несколько месяцев мы с Питером и Айзеком искали их. Обшарили каждый угол, каждую заброшенную постройку. Пока безрезультатно. Дерек не мог найти себе места. Он постоянно ходил по комнате, сжимая и разжимая кулаки. Вина за пропажу своих бет жгла его изнутри. Именно из-за него Айзек попал в беду — потому что они искали следы, лезли туда, куда не следовало. — Даже если вы найдёте их, как вы справитесь со стаей альф? — спросил Скотт. В его голосе не было сомнения — только вопрос. — Общими усилиями, — ответил Дерек. Повисла тишина. В ней было всё — и страх, и надежда, и обещание. И та невидимая нить, которая связывала их всех в этом проклятом городе.