6. Яд

Тишина в кабинете Годжо была густой и липкой, как сироп. Воздух стоял неподвижный, не шелохнулся даже от того, как он поставил пустую пиалу на стол. Звон фарфора прозвучал неестественно громко, словно выстрел. — Что будем делать? — голос Нанами был низким, усталым. Он снял очки, протер линзы платком, но это было лишь поводом не смотреть на Сатору. — Они все… на взводе. Как поглядели друг на друга утром — словно призраков увидели. Своих же. Годжо стоял у окна, спиной к комнате. Его профиль на фоне серого утра был острым и холодным. — Ничего, — ответил он, и его голос был ровным, металлическим, без единой трещинки. — Ждем. Она ничего не нашла. Или нашла не то. — «Не то»? — Нанами надел очки, и мир снова обрел четкие, неумолимые границы. — Сатору, это не сработает. Они не выдержат. Страх… — Страх — это топливо. Пусть горят. Так быстрее доберутся до сути. Нанами вздохнул, тяжело, по-медвежьи. Он посмотрел на спину Сатору, на безупречно прямые плечи, на белоснежные волосы, уложенные с небрежным совершенством. Ни морщинки на одежде. Ни тени усталости на лице, которое он все-таки разглядел в отражении стекла. Это безупречное спокойствие было страшнее любой истерики. — А ты? — спросил Нанами тише. — Ты в порядке? Годжо медленно повернулся. Его голубые глаза, обычно сияющие насмешливым светом, были пустыми и плоскими, как озера в пасмурный день. — Я делаю то, что должен. Как и всегда. Нанами развернулся к двери, его шаги были беззвучными по старому полу. В коридоре было немногим светлее. Воздух пах пылью и сыростью. И… одиночеством. Нанами сделал несколько шагов и почти наткнулся на нее. Айра стояла, прислонившись к стене, будто только что выбравшись из ледяной воды. Дышала она неглубоко, прерывисто, и вся ее стройная фигура в черном платье-кимоно выглядела хрупкой и надломленной. Тени под ее глазами были фиолетовыми, почти синими, а кожа отливала мертвенной прозрачностью. Она выглядела так, будто ее неделю продержали в клетке без воды и еды. Неловкая пауза повисла между ними, густая и тягучая. — Вы… в порядке? — произнес наконец Нанами, и его собственный голос показался ему неуклюжим и фальшивым. Айра медленно подняла на него взгляд. В ее темных, бездонных глазах не было ни страха, ни смущения — лишь усталое, всепонимающее равнодушие. — Протокол предписывает дистанцию, Нанами-сан, — ее голос был тихим шелестом, но слова резали точно отточенное лезвие. — Вы нарушаете. Нанами сжал губы, почувствовав глупый, непрофессиональный укол обиды. — Ваши методы… инвазивны, — бросил он ей в ответ, подбирая слова так, будто раскладывал по полочкам отчет о миссии. Уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки. — И эффективны. Ненадолго. — Она отвела взгляд, уставясь в противоположную стену. — Вам стало легче? Он промолчал, чувствуя, как под пиджаком тепло растекается по его спине, снимая привычное, выстраданное напряжение в трапециях. Это было мерзко. Это было божественно. — Боль вернется, — наконец произнес он сухо, делая шаг, чтобы пройти мимо. — Она всегда возвращается. Он не оглядывался, но чувствовал ее взгляд у себя между лопаток — холодный, оценивающий, безразличный. Столовая была погружена в гробовую тишиной, нарушаемую лишь навязчивым жужжанием лампы дневного света где-то под потолком. Воздух был спертым, пропитанным запахом остывшего риса и немытой посуды. Стыд и смятение можно было резать ножом. Они сидели за разными столами, словно чураясь друг друга. Маки снова чистила апельсин, и цитрусовый запах болезненно резал ноздри. Панда неподвижно сидел в углу, его стеклянные глаза были пусты. Нобара, съежившись, уставилась в свой телефон, но экран был темным. И все они, так или иначе, смотрели на Юдзи. Он сидел, сгорбившись, стараясь занять как можно меньше места. Его мощные плечи были ссутулены, взгляд прикован к столу. Но это было не главное. Его губы были припухшими, с одной четкой, подсохшей трещинкой в центре нижней. А когда он нервно пошевелился, воротник его куртки сполз, обнажив шею. И там, на смуглой коже, проступали отметины. Не синяки от ударов. Не царапины. А рваные, багровые пятна засосов и пара аккуратных, почти нежных следов от зубов. Он поймал на себе чей-то взгляд и резко дернул воротник на место, уткнувшись лицом в плечо. Уши его горели малиновым румянцем стыда. Нобара не выдержала первой. Ее голос, пронзительный и резкий, разорвал тишину, как нож ткань. — Итадори… Боже, да у тебя вся шея… в пятнах. Это что, Сукуна так… развлекается? Юдзи вздрогнул, будто его ударили. Он промычал что-то невнятное, похожее на «не знаю» и «проснулся уже так». — Прекрати, — тихо, но твердо сказала Маки, не отрываясь от апельсина. — Да что прекращать-то? — Нобара нервно дернула плечом. — Мы тут все друг на друга косимся, как прокаженные, а у него на шее… ну ты поняла. Наглядные доказательства, что кошмары были не у всех! Мегуми молча наблюдал за этим, сканируя Юдзи. Отметины. Характер отметин. Стыдливый, растерянный ужас в его глазах. Это не было нападением. Это было чем-то иным. Интимным. Насильственным в своей близости. Кто знает, что именно приснилось ему этой ночью. В этот момент дверь в столовую открылась. На пороге стояли Годжо Сатору и Айра. Она вошла за ним, едва переставляя ноги, будто каждое движение давалось ей невероятной ценой. Ее бледность была зловещей, тени под глазами — глубокими, синими впадинами. Она выглядела так, будто ее только что вытащили из могилы. И на ее фоне Годжо Сатору казался не реальным человеком, а безупречной куклой, голограммой. Ни морщинки на идеальной одежде. Ни признака усталости на лице. Идеальный. Его энергия, обычно такая яркая и всезаполняющая, сейчас была сжата в тугой, холодный шар, от которого веяло ледяным сквозняком. — Ну что, — его голос прозвучал слишком громко в этой тишине, и натянутая улыбка не дотягивалась до глаз. — Ночные похождения у всех удались? Выглядите, будто на том свете побывали. Его шутка повисла в воздухе мёртвым грузом, никем не подхваченная, зловещая и неуместная. Все молча смотрели на него. На нее. На Юдзи, который, казалось, вот-вот провалится сквозь землю от стыда. Контраст был ошеломляющим, кричащим. Он — чистый, холодный, контролирующий. Они — изломанные, испачканные, носящие на себе следы своих кошмаров. Мегуми смотрел на Годжо, и в его памяти всплыл тот самый дом. Лунный свет на полу. Тело женщины. И его учитель, стоящий в тени, с невозмутимым лицом произносящий: «У неё буквально украли сердечко. И она была ещё жива в процессе». Слишком много деталей. Слишком много знаний. Он всегда знал слишком много. И всегда оставался над схваткой. Нобара, подогретая этим контрастом, своей злостью и страхом, резко поднялась. Стул с противным скрипом отъехал назад. — Годжо-сенсей, — ее голос дрожал, но она не сбавляла громкости. — А с ней что? — она резко ткнула пальцем в сторону Айры. — Она выглядит так, будто ее поезд переехал. Вы выходили из ее комнаты прошлой ночью, и… Она не закончила. Не потому что испугалась, а потому что слова застряли в горле под тяжестью его взгляда. Годжо повернул к ней голову, и его улыбка исчезла без следа. Лицо стало гладкой, безжизненной маской. — Это не ваша забота, Кугисаки, — произнес он тихо, но так, что каждый звук врезался в сознание, как ледяная игла. — Держите свои переживания при себе. В столовой стало так тихо, что было слышно, как за окном капает вода с карниза. Кап-кап-кап. Ровно, как отсчет времени. И в этой тишине прозвучал другой голос. Тихий, ровный, без единой ноты колебания. — А что было вашей заботой в ту ночь в доме с телом? — спросил Мегуми. Он сидел неподвижно, его внимательные глаза были прикованы к Годжо. — Вы знали детали, которых не могли знать. Словно видели это своими глазами. Тишина стала абсолютной, давящей, физически ощутимой. Воздух кристаллизовался, и дышать стало невозможно. Годжо Сатору не шевельнулся. Он стоял, окруженный этим немым обвинением, этим страхом, этим недоверием, исходящим от тех, кого он должен был защищать. Айра за его спиной была лишь призрачным напоминанием о его выборе. Юдзи — живым доказательством последствий. И в его безупречной, холодной позе, в его пустом взгляде не было ни ответа, ни оправдания. Была лишь бездонная, всепоглощающая тишина, в которой тонуло все.