И время есть соскучиться

7:21, 14 марта 2026 года Таксист гнал по московским улицам, наверняка воображая себя гонщиком Формулы-1. Он в очередной раз перестроился, кажется, несколько нарушив правила, и получил пару громких гудков в догонку. Таксисту, по всей видимости, было совершенно без разницы, доберется ли его пассажирка, заплатившая немалую сумму (перелет Париж-Рим обошелся бы дешевле) до точки назначения в целости и сохранности. Правда, пассажирке было плевать тоже. Почти. Она была целиком и полностью поглощена мысленной генеральной репетицией того, что в ближайший час, наверняка, должно уже наконец случиться. Даша сидела позади таксиста, прислонившись к окну, и хмурила брови. Из-за лихих маневров водителя ее голова то и дело отрывалась от стекла, и с легким, монотонным стуком ложилась обратно, но она совсем не обращала на это внимания. Ее глаза, кажется, следили за мелькающими за окном картинками. Ей воображалось, что сейчас, по классике жанра, наверняка должен бы пойти дождь. Тогда она наблюдала бы за каплями, стекающими по стеклу и позволила бы себе погрузиться в некогда любимое меланхоличное, мрачное настроение. Однако погода, как на зло, была чересчур хорошей, даже почти замечательной, из-за чего Даше то и дело приходилось щуриться от солнечных лучей. Она, как не кстати, даже не подумала о том, что нужно взять с собой солнечные очки. Она, почему-то, ничего с собой не взяла — даже сумки. Но и эта мысль в данный миг не занимала голову. Перед глазами ясно, местами чересчур четко и реалистично, возникали почти что живые картинки. Вся ее рациональная часть (которая, к слову, всегда была куда слабее эмоциональной), сложила свои полномочия еще на этапе заказа такси и позволила Даше целиком и полностью погрузиться в размышления о воображаемых исходах ее совсем не запланированного, но, по всей видимости, скорого возвращения. Ей представлялось, например, что она, уняв наконец дрожь в коленках, вставляет в замочную скважину двери их квартиры свой ключ. Раздается раздражающий скрип. Она поворачивает ключ дважды, затем медленно, будто в бреду, тянет ручку вниз. Делает глубокий вдох, потом выдох. И наконец легонько дергает дверь на себя, словно она не полноправная (когда-то) хозяйка квартиры, а не очень сообразительный вор, который боится разбудить жильцов. Даша прислушивается. Заглядывает внутрь. А в квартире никого нет. И ничего. С потолка свисает одинокая лампочка-груша, а вместо обоев — голые серые стены. Тогда Даша, сбитая с толку, проходит в гостиную не снимая обуви. На том самом месте, где когда-то было сердце их квартиры — большой оранжевый диван (Даша отчего-то вспомнила, что она выбрала оранжевый назло Венику. Он хотел бирюзовый), — осталось лишь восемь ромбовидных следов от ножек. Она обходит комнаты, думая, что это — всего-лишь глупый розыгрыш. Однако и спальня, и детские комнаты встречают ее лишь серыми, однообразными стенами. Дойдя до кухни, Даша замечает записку, приклеенную скотчем к окну. Она подходит ближе, потому что сперва все никак не может разобрать, что на ней написано. Она отрывает записку от окна, и наконец читает буквы, кое-как накаляканные черным маркером на выгоревшем от солнца листочке в клеточку: «Мы переехали. Новый адрес тебе не скажем. P.S Забери свой кактус, он засох». И ее бедный кактус, про который она постоянно забывала и поливала раз в полгода, стоит на подоконнике, превратившись в бурый мумифицированный огурец. Даша поморщилась, отгоняя картинку. Нереалистично. Даже крайне нереалистично. Лиза, ее маленький эко-активист, не позволила бы бедному кактусу погибнуть в одиночестве. Да и вообще, даже если они вдруг и решились бы переехать, зачем оставлять пустую квартиру с запиской? Было бы куда логичнее ее продать. Рациональнее, как сказал бы Веник. Сознание, как по запросу, тем временем уже переключилось на новый, более «реалистичный» сценарий. Ведь в реальности же, скорее всего, все должно случиться совсем иначе. Никто не менял замков, никто никуда не переезжал. Даже диван, совершенно точно, стоит на том же самом месте, что и прежде. Вот, например, она все также открывает дверь своим ключом. Проходит в прихожую и видит шесть пар обуви. Ботинки Веника, четыре пары кроссовок разных размеров — по количеству детей в доме, и туфли на низком каблуке. Неужели кто-то пришел в гости? В любом случае, все дома. Сердце Даши тут же проваливается пятки. В пятки ее домашних тапочек, которые из прихожей, по всей видимости, уже давно убрали. Из гостиной доносится смех. Семья, кажется, поглощенна просмотром телевизора, и звук открывающейся двери никто не услышал. Даша думает о том, что наверное, стоит пройти на кухню и дождаться их там, или, по крайней мере, выйти и позвонить в звонок. Однако ноги сами понесли ее туда, откуда слышались такие знакомые голоса. Вот Даша переступает порог гостиной, и перед ее глазами возникает удивительная картина. Вся семья действительно в сборе. По центру дивана сидит Веник. Их девочки, кажется совсем почти не изменившиеся, окружили его со всех сторон. Однако одна деталь выбивалась очень отчетливо, и казалась настолько же чужеродной, как если бы Шишкин нарисовал в лесу носорогов вместо медведей. На диване рядом с Веником, на ее, на Дашином месте, она видит незнакомую женщину, которая сидит, закинув ноги на подлокотник. И ровно в эту же самую секунду, Веник поднимает на Дашу взгляд: — А, Даша, — произносит он ровным голосом, — Все, опоздала. Место уже занято, извини. И Ариша, не отрываясь от телевизора, равнодушно добавляет: — Теперь у нас новая мама. Папа правда пытался тебя подождать, но ты слишком долго была в парикмахерской. И тут Дашин внутренний режиссер, отвечающий за правдоподобие, хватается за голову. — Стоп! Отмена! — кричит он, — Это же полнейший бред! И Даша с ним полностью согласна. Это все опять абсолютно нереалистично. За все пятнадцать лет совместной жизни она ни разу не видела, чтобы ВСЕ, добровольно, без ее принудительных попыток выстроить идеальную картинку из рекламного ролика, собрались вечером для совместного досуга. Обычно Веник проводил вечера либо на работе, либо в спальне, уткнувшись в монитор. Соня чаще всего залипала в гаджеты, запершись в комнате, а младшие, действительно часто собиравшиеся перед телевизором, больше спорили о том, какой канал включить, чем проводили время вместе. А то, что ее сознание решило подрисовать к этому вечеру новую «маму», Даша и вовсе отказывалась как-то обдумывать. Однако воображение, уже раззадоренное, не собиралось останавливаться на достигнутом. И вот, уже в третий раз, ее ключ снова в руке. Даша, на этот раз увереннее, пытается вставить его в замок. Но теперь он почему-то даже не входит в скважину, упираясь во что-то. Даша вглядывается. Замок теперь выглядит иначе. Вместо обычной ручки на двери квартиры теперь красуется навороченная модель с бронированной накладкой, биометрическим сканером и, кажется, встроенным искусственным интеллектом. Она на автомате тянется к звонку, однако вместо него — какая-то навороченная цифровая панель. Даша на секунду ощущает стойкое желание уйти, однако панель отчего-то начинает мигать зеленым цветом, который почти сразу же меняется на красный. И вдруг из этой самой панели раздается голос: — Сканирование сетчатки глаза завершено. Объект опознан как «Нежелательный». Подлежит уничтожению через три… два… один… Даша вздрагивает от неожиданности, когда прямо под ней вдруг оказывается люк, который она почему-то не заметила сразу. Она не успевает отскочить вовремя, когда створки этого люка разъезжаются, и уже через секунду под ногами оказывается пустота. Фантазии в стиле «Возвращения блудной матери, или Кошмар на улице Васильевых» оборвались с такой же внезапностью, с какой и начались. Таксист, пытаясь объехать очередного «тормоза», резко перестроился влево, и Даша, так неудачно разместившая свою голову на стекле, очнулась, об это самое стекло очень звонко стукнувшись. Таксист ругнулся, на секунду к ней обернувшись, но она не расслышала его слов. Даша не заметила, когда успела задремать и от глупости своего же сна она почти что улыбнулась. Нельзя же, в самом деле, установить в подъезде люк для уничтожения нежелательных гостей. Она немного отодвинулась от стекла (на всякий случай), и вернулась к своему прежнему занятию — разглядыванию пыльных московских пейзажей. В этом городе, казалось, не поменялось ничего. Все те же дома, те же пики высоток, возникающие в самых неожиданных местах, все те же одинаковые черно-бело-желтые машины, с редкими проблесками иных цветов. Она, выросшая и прожившая в этом городе большую часть жизни, отчего-то в эту секунду ощущала себя здесь абсолютно чужой. Ей больше не хотелось представлять минуту своего возвращения. Лица девочек, которые наверняка уже порядком изменились. Лицо Веника, повзрослевшее, а может быть и постаревшее. Сколько прошло времени с ее ухода? Даша не считала.

***

Такси укатило, оставив ее на тротуаре перед знакомым до боли многоквартирным домом. Тот самый дом. Все тот же, серовато-кирпичный, с Магнитом за углом. Даша поморщилась, глянув на знакомую вывеску. Магнит. Она терпеть не могла этот магазин — вечная толкучка, вечные очереди. И продукты будто специально разложены так, чтобы ты прошел все отделы, прежде чем найдешь хлеб. «Забудь про Магнит. Что ты девочкам скажешь?», — прошептало что-то внутри, но Даша тут же отогнала эту мысль. Она зашла в подъезд. Лифт, как на зло, катался где-то между десятым и четырнадцатым этажами, упорно отказываясь спускаться на первый. «Знак, — тут же просигналил ее внутренний паникер-тревожник, — Беги, пока не поздно!». Но ноги, вопреки всему, все же понесли ее вверх по лестнице. Четыре этажа. Восемь лестничных пролетов. Семьдесят восемь ступенек. Она поднималась медленно, как будто оттягивая момент, и каждый шаг отдавался в висках тяжелым стуком. Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь выпрыгнуть и сбежать обратно, в такси, которое наверняка еще не успело далеко уехать. — Тогда уж легче новое заказать, — процедила она мысленно, глядя на одинаковые двери. На третьем этаже Дашу настигло осознание. А что, собственно, она собирается сделать? Произнести речь? Внутренний паникер заверещал еще громче. Ноги, еще минуту назад уверенно несущие ее навстречу судьбе, вдруг объявили забастовку. Даша развернулась и почти побежала вниз, подальше от воображаемых люков, воображаемых женщин, и воображаемых умерших кактусов. Ее каблуки отбивали нервную дробь по бетонным ступеням. — Вернусь завтра, — подумала она, — Или в следующем году. Наверное. Но у самой двери подъезда Дашу настигла новая волна — на этот раз не паники, а оскорбленного самолюбия. Столько времени она строила из себя независимую женщину, которая «ищет себя», а теперь трусливо бежит от собственного прошлого? Ноги снова понесли ее наверх. Тело возмущалось от незапланированной кардионагрузки, а разум саркастически хлопал в ладоши. И вот она. Дверь. Та самая. Никакой цифровой панели. Никаких люков. Рука сама потянулась к звонку. Что она здесь делает? Что скажет? «Привет, это я, ваша сбежавшая мама, решила вернуться»? Или «Извините, я два года назад тут забыла кое-что важное… кажется, четырех дочек и мужа»? Мысли путались, смешиваясь в винегрет. Драма, одна сплошная драма. — Хватит — одернула себя Даша, — Дальше стоять бессмысленно. Либо звонить в дверь, либо уходить навсегда. Хотя нет, «навсегда» она уже попробовала. Не понравилось. Дрогнувший палец наконец нажал на кнопку звонка. Тишина за дверью длилась, кажется, целую вечность, хотя на деле прошло несколько секунд. Даша стояла, не смея дышать, и чувствовала, как предательски подкашиваются колени. Она не могла решить, чего хочет больше: чтобы дверь открылась, или чтобы за этим порогом никого не оказалось? Но времени решать не было, хоть секунды и продолжали тянуться нарочито медленно. Даша уже почти потянулась в карман куртки за телефоном — просто чтобы убедиться, что сейчас вообще нормальное время для визитов, — как за дверью послышались быстрые, нервные шаги. И голос. Сонин. Его Даша помнила так же хорошо и отчетливо, будто слышала вчера. — Да подожди ты, не скидывай звонок! Я сейчас, я бегу, как же меня эта школа доста… Дверь распахнулась. На пороге действительно стояла Соня. Она на ходу пыталась застегнуть молнию на легкой куртке, пытаясь одновременно удержать телефон где-то между ухом и плечом. Школа? Который час? Даша моргнула, пытаясь сообразить. Солнце стояло высоко, но не в зените. Она потеряла счет времени еще в такси. Соня, наконец, справилась с курткой, и, не отнимая телефон от уха, подняла глаза. Взгляд — абсолютно будничный, без малейшей тени удивления или другой, хоть несколько сложной эмоции. — Ты чего вернулась? — Соня поправила лямку рюкзака, сползающую с плеча. Даша, ожидавшая каких угодно вопросов, кроме этого, на секунду позабыла как говорить. Она открыла рот, но ни одного внятного звука, кажется, не вырвалось. Тем временем послышался топот, и из кухни вылетела Диана — растрепанная, в одной пижаме и с совершенно дикими глазами. В одной руке она сжимала пульт от телевизора (зачем? почему? — эти вопросы даже не успевали возникнуть), в другой — наполовину съеденное яблоко. — Где моя блузка? — Диана пронеслась мимо Даши, даже не взглянув на нее, и врезалась в косяк двери, — Я вчера положила ее на стул, а сейчас там пусто! Из глубины квартиры донесся голос Лизы, приглушенный, потому что голова у нее, судя по звуку, была засунута в шкаф: — Ты ее в стирку закинула вчера. Потому что пролила на нее какао! — Это была другая блузка! — возмутилась Диана, зачем-то заглядывая под обувную тумбочку. — В ванной посмотри, — недовольно бросила Соня, которая уже натягивала ботинки и явно устала от криков сестер. Диана, не тратя времени на ответ, рванула в ванную. Дверь с грохотом распахнулась, и через секунду оттуда донесся победный вопль: — Нашла-а-а! Она вылетела обратно в коридор, неся еще мокрую, и совершенно точно не глаженую блузку. В одной руке все еще оставалось яблоко, а пульт, видимо, куда-то исчез по дороге. И в этот самый момент произошло столкновение. Диана, не привыкшая глядеть по сторонам, врезалась в Соню, почти закончившую завязывать шнурки. Сонин рюкзак, висевший на одном плече, соскользнул, грохнулся на пол и — надо же такому случиться — расстегнулся. Содержимое веером разлетелось по прихожей: тетради, пенал, косметичка, зарядка для телефона и что-то очень похожее на скомканную форму для физкультуры. — Диана! — заорала Соня, бросаясь собирать вещи, — Мам, ну скажи ей! Мама. Это слово прозвучало так обычно, так буднично, что Даша на секунду забыла, где находится и почему вообще стоит в этой прихожей, среди этого бедлама. Диана, наконец отвлекшись от созерцания найденной блузки (которая, кажется, уже успела пропитать своим холодным влажным существом всю ее пижаму), подняла глаза на Дашу. — Кстати, мам. Ты чего вернулась-то? — Диана закинула блузку на плечо, — Ты говорила, что у тебя запись на девять в парикмахерскую. Не опоздаешь? Даша открыла рот, но в голове, как назло, образовалась та самая предательская пустота, которая случается, когда очень нужно ответить на какой-то вопрос, ответ на который ты точно знаешь, но отыскать не можешь. Она переводила взгляд с одной дочери на другую, лихорадочно пытаясь сопоставить факты: они здесь, они разговаривают с ней так, будто ничего не произошло, будто эти месяцы (годы?) сжались в один бесконечно длинный, но все же обычный вторник. Парикмахерская. Девять утра. Эти слова, пусть и с опозданием, врезались в сознание Даши чем-то до боли знакомым, тем, что лежало где-то на самом дне памяти, придавленное другими, более поздними воспоминаниями. Она же действительно когда-то это говорила. Говорила, стоя ровно на этом самом месте, глядя на себя в зеркало в прихожей и поправляя волосы. Но это было… когда? Даша нахмурилась, пытаясь поймать ускользающую мысль за хвост. Утро. Сборы в школу. Это было конкретное утро. То самое, когда она… потому что она… Какой сегодня день? Вопрос пришел откуда-то изнутри. Будто кто-то включил в ее голове шестеренку, до этого мирно дремавшую в режиме энергосбережения. Она не помнила, как оказалась здесь. Не помнила, как села в такси. Не помнила, что было вчера. И позавчера. И месяц назад. Словно кто-то взял ластик и стер все, что было между «сейчас» и тем самым утром, когда она последний раз стояла в этой прихожей. Даша медленно перевела взгляд на стену. Там, рядом с вешалкой, висел календарь. На том же месте, где и всегда. Она смотрела на него и не могла отвести взгляд. 14 марта 2024. Годовщина их с Веником свадьбы. День, когда она… В прихожей что-то происходило — кажется, Диана снова что-то говорила, а Соня торопливо запихивала последние вещи в рюкзак. Но звуки доносились до Даши словно через толстый слой ваты, приглушенные и неразборчивые. Пол под ногами покачнулся. Нет, не покачнулся — поплыл. Серая плитка прихожей вдруг пошла рябью, как вода в пруду, если бросить камень. Краски вокруг начинали выцветать, блекнуть, терять насыщенность. Края зрения начали темнеть, сужаясь до крошечного тоннеля. Земля ушла из-под ног. Но на этот раз не было люка. Пространство вокруг схлопнулось в точку, и Даша провалилась в пустоту — не падая, а растворяясь, как кусок сахара в горячем чае.

***

4:41, 29 апреля 2024 года Даша проснулась рывком, будто кто-то дернул за невидимую нить, привязанную к самому центру ее существа. Сердце колотилось где-то в горле, а футболка противно липла к телу. Она села на кровать, судорожно хватая ртом воздух, и уставилась в темноту комнаты, пытаясь понять, где находится и что, черт возьми, только что произошло. Комната медленно обретала очертания. Кровать, которую она так и не привыкла называть своей. Гора неразобранных вещей в углу. Чужой комод с царапиной на дверце. Съемная квартира. Ее съемная квартира. Квартира, куда она переехала месяц назад. Месяц. Всего лишь месяц. Сон уже начал таять, ускользать, как вода сквозь пальцы. Кошмар. Ей определенно точно снился кошмар. С тех пор, как она ушла, сны превратились в какую-то мутную, тревожную, липкую кашу, от которой просыпаешься с противным холодком под ложечкой. И как назло, стоило открыть глаза, они рассыпались в прах, оставляя после себя только тревогу и дурацкий вопрос: «А что, собственно, мне снилось?» Она потерла виски и покосилась на телефон. 4:43. — Да твою ж, — выдохнула она в пустоту. Слишком рано, чтобы просыпаться, но слишком поздно, чтобы снова заснуть. Лежать и пялиться в потолок, пытаясь обмануть организм и вернуться в сон — бесполезно. Не уснет. Даша откинула одеяло и встала. Ноги сами понесли ее на кухню, которая в этой квартире была размером со спичечный коробок. Но Даше сейчас очень нравилась эта камерность. В ней не было места для призраков прошлого. Холодильник согласно загудел, когда она прошла мимо. Она зажгла свет над плитой — лампа замигала, разгоняя предрассветный полумрак. Чайник, чашка, пакетик чая с мятой. Механические движения, которым не нужно учиться заново. Она делала это тысячи раз и в прежней жизни, и в этой. За окном только начинало светать. Рассвет в этом городе всегда приходил неохотно, будто через силу. Даша прислонилась к подоконнику, глядя, как первые лучи несмело пробиваются сквозь облака. Небо над крышами наливалось бледной, водянистой голубизной, обещая солнечный, но совершенно чужой день. Где-то там, в другой части города, спали ее девочки. И Веник. Бывший муж, который еще месяц назад был просто мужем. Странное слово — «бывший». Оно все еще отдавало фальшью, когда Даша прокручивала его в голове. Чайник щелкнул и отключился. Даша заварила чай, обхватила кружку ладонями, чувствуя, как тепло постепенно возвращается в пальцы. Мысли ворочались тяжело и неохотно, как медведи после спячки. Что же ей все-таки снилось? Что-то про такси. И про… дверь? Она поморщилась, пытаясь ухватить ускользающий образ, но тщетно. Сон рассыпался пеплом. Она потянулась к коробке с кубиками сахара, стоявшей на столе. Пусто. — Ну конечно, — прошептала она. На дне сиротливо белела пара слипшихся песчинок. Даша повертела коробку в руках, зачем-то заглянула внутрь, будто надеясь, что сахар материализуется обратно. Нет. Пусто. Взгляд вновь упал на окно. Где-то там, за углом, неоном горела вывеска «Пятерочка» на углу. — Надо зайти, — вслух сказала Даша, и собственный голос показался ей чужим. Она отхлебнула горячий чай. Терпко и горьковато, но жить можно. В конце концов, она уже большая девочка. Сама ушла из семьи, сама снимает эту дурацкую квартиру, сама пьет чай без сахара в половине пятого утра, потому что ей снятся кошмары, которых она не помнит. Пустая коробка. Почему-то именно эта мелочь, дурацкая пустая коробка, вдруг кольнула под сердцем чем-то острым и болезненным. Она сделала еще один глоток. «Зайти в Пятерочку и купить сахар», — подумала она снова, цепляясь за эту простую, понятную мысль, как за спасательный круг. За окном светало. Начинался еще один день ее новой, самостоятельной жизни.