Долгожданный сеанс

Время, что они провели порознь, растянулось словно целая вечность. И вот, когда наконец пришёл долгожданный день, и Рагата, и Джекс, каждый в своём доме, испытывали странное, щемящее волнение. Оно было похоже на то дрожание воздуха перед летней грозой — лёгкая дрожь ожидания, радости и чего-то, чему они сами не могли дать имени. Джекс перед выездом никак не мог собраться. Казалось бы, дело привычное — поездка в поместье, очередной сеанс. Но в этот раз он слишком долго задерживался у зеркала, то поправляя воротник рубашки, то меняя жилет, то снова отказываясь от уже выбранного. Ни одна причёска не казалась подходящей, ни один костюм не выглядел достаточно хорошим. Он сам себе объяснял это тем, что давно не был у Рагаты и не хочет предстать небрежным, но где-то глубоко в душе тлело другое: он просто хотел понравиться. Рагата же тоже готовилась. Она долго выбирала наряд и, в конце концов, остановилась на лёгком платье глубокого фиолетового оттенка. Оно не сковывало движений и было удобно для работы, но при этом оттеняло её кожу и заставляло глаза казаться ещё ярче. Волосы уложили так, что несколько мягких прядей обрамляли лицо, а лёгкий аромат духов окутывал её подобно невидимому облаку. Зеркало показывало девушку, которая выглядела как никогда свежо и красиво, но самой Рагате казалось, что всё это слишком, что она, наверное, смешна в своих стараниях. При этом её сердце билось быстрее при мысли, что она снова увидит его. Когда часы приблизились к назначенному времени, Рагата вышла на крыльцо. Она выглядела так, будто её улыбка могла осветить даже пасмурный день. Волнение сквозило в каждом её движении, но это было приятное, живое волнение. Когда карета наконец показалась на дороге и остановилась перед поместьем, Рагата почувствовала, что в груди у неё словно вспыхнул огонь. Джекс вышел, и их взгляды встретились. В тот миг всё остальное будто исчезло: ни сад, ни шум двора, ни звуки — только они двое. В их глазах плескалась радость, почти детская, и такое волнение, что они оба невольно расплылись в улыбках. — Добрый день, мадемуазель, — произнёс Джекс, слегка склонившись, но в его голосе звучала лёгкая насмешка, словно он и сам понимал, что церемонность тут ни к чему. — Добрый день, сударь, — ответила Рагата, чуть кокетливо присев, и оба тут же не выдержали и рассмеялись. Потом они снова замолкли и смотрели друг на друга: минута, другая. Взгляды тонули друг в друге, и оба вдруг осознали, что стоят слишком близко, слишком открыто улыбаются. Щёки вспыхнули, словно их застали врасплох. Смущение заставило поспешно отвести глаза, и они почти одновременно шагнули внутрь. Комната, где обычно проходили их занятия, изменилась. Джекс сразу отметил это. Здесь стало уютнее: добавилось мебели, несколько новых предметов, создававших ощущение жизни и тепла. В углу красовался миниатюрный диванчик, рядом с ним — кресельце и аккуратный кофейный столик. Солнечный свет ложился на гладкую поверхность, играя бликами. Атмосфера комнаты словно говорила о том, что здесь проводят много времени, творят, отдыхают. — Здесь стало как-то… по-домашнему, — сказал он. Рагата вспыхнула от радости и благодарности. — Я старалась, — тихо ответила она, и её глаза светились, как будто похвала Джекса была для неё дороже всех наград. — Садитесь, — сказала она, указывая на диванчик. — Я сейчас вернусь. И скрылась за дверью так быстро, что Джекс даже не успел что-либо возразить. Он остался один. Тишина комнаты обволакивала, и взгляд его вдруг упал на стену. Там висело несколько картин, и среди них — та самая, «Проводник в рай». Он невольно шагнул ближе, поражённый тем, что она не убрала её в папку, а, напротив, выставила напоказ. Пейзаж с водопадом, протянутая рука, его собственное лицо — всё это теперь смотрело на него с холста, и он невольно улыбнулся, вспомнив тот день. Шаги за спиной заставили его обернуться. Рагата вошла, держа в руках что-то, завёрнутое в мягкое покрывало, под которым что-то шевелилось. Она остановилась перед ним и с сияющими глазами раскрыла ткань. На её руках сидел крошечный крольчонок — тот самый, которого они когда-то приютили. Но теперь он выглядел ещё милее: чистый, ухоженный, мягкая шерстка блестела, ушки трогательно подрагивали. — Смотрите… — произнесла она почти шёпотом. Джекс почувствовал, как сердце его странно защемило. В этом пушистом комочке было столько жизни и тепла, что даже он, привыкший к холодной строгости академии и бесконечной суете столицы, ощутил внезапную нежность. Но когда он поднял глаза на лицо Рагаты — радостное, довольное, с милой улыбкой, — сердце его забилось ещё сильнее. — Он у меня совсем ручной, — сказала она с гордостью. — Хотите подержать? Он кивнул, и она протянула ему крольчонка. Джекс принял его так осторожно, будто держал хрустальную вазу. Его крупные пальцы неуклюже, но невероятно нежно поддерживали маленькое существо. Он гладил его короткими, аккуратными движениями, и этот контраст — сила в руках и хрупкость в жестах — так поразил Рагату, что сердце её растаяло. — Такие милые… — вдруг вырвалось у неё вслух, и только после этих слов она осознала, что сказала. Щёки её залила краска. Джекс поднял голову. Сначала он смотрел на неё с лёгким удивлением, потом по лицу пробежала тень смущения, и наконец губы его изогнулись в широкой ухмылке. — Милые, значит? — протянул он, и в голосе зазвенели насмешливые нотки. — Я… я не это имела в виду! — воскликнула Рагата, в отчаянной попытке оправдаться, но было поздно: слова прозвучали слишком ясно. Джекс аккуратно положил крольчонка на диванчик, вновь завернув его в покрывало. А сам, со всё той же ухмылкой, медленно придвинулся ближе, словно хищник, выслеживающий добычу. — Такие милые… — повторял он шёпотом, заглядывая ей прямо в глаза и приближаясь. Рагата вспыхнула до корней волос и, отступая, пробормотала: — Я… вы всё не так поняли! Но оправдания звучали всё слабее, а он продолжал дразнить её, наклоняясь ближе. Его дыхание коснулось её щеки, и он, словно нарочно, тихо шептал прямо в её ухо, затем ближе к шее. Рагата чувствовала, как её охватывает вихрь странных, новых ощущений. Сердце билось так сильно, что казалось, его услышит даже он. — Перестаньте… — выдохнула она дрожащим голосом, но вместо строгости в нём слышалось смущение и слабость. Джекс только шире усмехнулся, наслаждаясь её смятением. И в тот миг, когда напряжение достигло предела, послышался лёгкий стук в дверь. Она распахнулась, и в комнату вошла служанка с подносом. — Чай, мадемуазель, как вы просили, — сказала она спокойно, не заметив ничего необычного. Рагата вздохнула с такой благодарностью, словно её спасли от гибели, а Джекс бросил на служанку взгляд, полный недовольства — словно его прервали на самом интересном. Служанка оставила поднос на кофейном столике, откланялась и скрылась за дверью, не понимая, почему юная госпожа так сияет облегчением, а её гость выглядит почти раздражённым. Чай, оставленный служанкой на столике, словно принес в комнату особое умиротворение. Лёгкий пар поднимался из фарфорового чайника, и аромат свежезаваренного настоя с примесью мяты и жасмина растекался по воздуху, перебивая запах старой мебели, бумаги и красок. Рагата с явным облегчением, но и с трепетной торжественностью занялась сервировкой: маленькие чашечки, тонкие, прозрачные почти до хрупкости, ложечки с изогнутыми ручками. Она передавала чашку Джексу, стараясь, чтобы руки не дрожали, хотя сердце колотилось всё ещё после его поддразниваний. Они уселись рядом на диванчике. Крольчонок удобно устроился на коленях у Рагаты, и девушка машинально поглаживала его бархатные ушки, пока в комнате звенела неспешная беседа. — Чем вы были заняты всё это время? — спросила она, чуть склонив голову набок, как будто боялась, что вопрос прозвучит слишком требовательно. Джекс откинулся на спинку диванчика, взял чашку и с улыбкой начал рассказывать. Он говорил о столице, о занятиях в академии, о заказах, которые сыпались на него от состоятельных господ. Порой он придавал рассказу ироничный оттенок, описывал смешные курьёзы, связанные с натурщиками и заказчиками, и Рагата то прикрывала рот ладонью, чтобы не рассмеяться слишком громко, то дивилась его умению так живо изображать людей. Ей казалось, что он словно привозит с собой другой мир — шумный, кипящий событиями, полный лиц, голосов, вечной спешки. Её же собственные дни на фоне всего этого выглядели скромно, почти блекло. И когда Джекс, отпив глоток чая, с лёгким прищуром спросил: — А как вы проводили эти недели, мадемуазель? Она смутилась. — Всё как обычно, — тихо произнесла она. — Немного музыки, немного танцев… Иногда помогала матери. Ах, разве что приезд королевы был событием. Но об этом я ведь уже писала вам. — Да, — кивнул Джекс, и в его взгляде мелькнуло особое тепло. — И писали вы, смею заметить, очень красиво. Рагата отвела глаза, чтобы скрыть вспыхнувший румянец, и в этот момент крольчонок лениво шевельнулся у неё на коленях. Она снова погладила его, пряча в этом движении неловкость. Разговор перетёк в другое русло. Джекс снова похвалил преображение комнаты, на что Рагата оживилась и с улыбкой стала рассказывать о том, какие новые рисунки появились на стенах. Она показывала то на один пейзаж, где деревья изгибались под ветром, то на натюрморт с вазой и цветами, то на ещё один, в её особом, чуть фантазийном стиле. — Тут я старалась передать именно ощущение, а не точность, — объясняла она с пылом, который у неё редко получался в присутствии матери или отца. Но взгляд Джекса вновь и вновь возвращался к одной картине. «Проводник в рай». Рагата заметила это и весело заметила: — Там висят только самые лучшие и любимые работы. Так что можете гордиться: вы в самом центре. Её слова были будто шуткой, но в них слышалась искренность. Джексу и вправду польстило, что его изображение оказалось среди «лучших», ещё и в таком почётном месте. Он слегка откинулся назад, сделав вид, что воспринял её слова невозмутимо, но уголки губ выдавали его тайное удовольствие. После чая они перешли к делу — к новой картине. — Стойте так, как вам удобно, — сказала Рагата, готовя карандаши. — С каким угодно выражением лица. Джекс задумался. В памяти всплыли прежние сеансы, где от него требовали быть строгим, серьёзным, или же вовсе позировать без рубашки, что всегда было неприятно. Здесь же всё было иначе: никакой нарочитой театральности, никакого насилия над собой. Она всегда позволяла ему быть… самим собой. Хотя мысль всё же зацепилась. «А что если… показать ей себя иначе? Если бы она увидела меня без одежды — какую бы реакцию это вызвало? Смутилась бы? Покраснела бы? Может, спрятала бы лицо в ладонях?» — воображение нарисовало картину так ярко, что Джекс невольно усмехнулся. Но тут же одёрнул себя: «Глупости. Она слишком чиста, слишком невинна для таких игр». Он глубоко вдохнул и встал. Сначала — прямо, грациозно, но не натянуто. А затем, с хитрой искоркой в глазах, завернул свои длинные уши так, что они образовали форму сердечка. — Вот так, пожалуй, мне удобнее всего, — сказал он с невинным видом. Рагата, подняв голову, опешила. Несколько секунд она даже не могла поверить, что он это сделал. Уши — в форме сердца, и его взгляд, полный насмешливого лукавства, направленный прямо на неё. Она почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Сердце, казалось, выпрыгнет из груди. Да, это просто поза, просто рисунок… но разве можно не думать, что это сердце адресовано именно ей? — Может… вы хотя бы посмотрите в сторону? — попыталась она возразить, почувствовав, что его взгляд прожигает её насквозь. — Нет, мадемуазель, — с твёрдой ухмылкой ответил Джекс. — Вы сами сказали: любая поза, какая мне удобна. А эта — самая удобная. Она нахмурилась, пытаясь сохранить строгость: — Но так невозможно работать! — Мне очень удобно, — спокойно возразил он, и в его голосе звучало почти торжество. Он стоял, чуть склонив голову, с сердечком из ушей и тем хитрым, насмешливым взглядом, от которого у Рагаты горели щёки. Она вздохнула, поняла, что спорить бесполезно, и вернулась к мольберту. Карандаш в её руке дрожал сильнее обычного. Она старалась сосредоточиться на линиях, на штрихах, но снова и снова чувствовала, как он смотрит прямо на неё, не мигая, с лёгкой ухмылкой. Каждый раз, когда она поднимала глаза, чтобы свериться с моделью, встречала этот взгляд и тут же торопливо возвращалась к рисунку, чувствуя, что вся краснеет. Джекс же был доволен. Его забавляло её смущение, её попытки спрятаться за карандашами и бумагой. Для него это было почти игрой — и он наслаждался каждой секундой.