24. Столица

Александр Блок/Даниил Данковский Александр просыпается утром, в семь часов: за окном ранняя весна, небо в тучах, падают лёгкие пушистые снежинки. Дворники шуршат мётлами по улочкам, люд потихоньку шёл на работу, слышен был голос разносчиков, получивших из типографии свежие газеты, ещё тёплые и пахнущие краской. Фонари горят. Темно, но от этого даже немного уютнее. В темноте генерал поворачивает голову и смотрит на крепко спящего, обнимающего подушку, в которую уткнулся лицом, Даниила - он вернулся буквально полчаса назад, быстро ополоснул тело в душе и укутался в тёплое одеяло. Первое правило для врача после ночной смены - отоспаться, и чтобы его никто не трогал. Со следованием правил у боевого офицера никогда не было проблем, но иногда сложно сдерживать порывы, когда смотришь вот так на милое сердцу создание, такое красивое, спокойное, и так хочется коснуться легонько. Не трогать - пусть спит, для милования время найдётся позже. Блок садится на кровати, потягивается, всовывает ноги в мягкие тёплые тапочки - воздух в комнате прохладный, а под одеялом так хорошо. Но служба зовёт, долг перед родиной. Накинув халат, генерал выходит из спальни, прикрывает дверь и идёт на кухню. Как всегда, почти как автоматон, он выполняет будничный утренний ритуал: ставит турку на плиту, достаёт свою кружку из буфета и деревянную шкатулку с помолотым кофе, что соседствует с большой красивой чёрной жестяной коробкой для чая и парой меньшего размера - кофе осталось всего-ничего, на две порции в лучшем случае. Помелет вечером после ужина - для него данная процедура как нечто успокаивающее. Хотя Данковский может успеть перехватить инициативу - для него помол кофейных зёрен как кусочек в мозаике, который выпал, и его надо поставить на место. Не сильно раздражает, но создаёт ощущение незавершённости в идеальной обстановке. Пока кофе варится, Александр успевает быстро сделать простенький омлет и порезать бутерброды с ветчиной; пока он завтракает, представляет, как бакалавр сейчас в постели морщит нос, чуя запах бодрящего напитка, и от этого представления уголки губ сами собой приподнимаются. После завтрака генерал прибирается на кухне, потом идёт в ванную, чтобы умыться, побриться, причесаться. “Марафет наводите, мой генерал?” Собирается он довольно быстро, отточенными движениями надевая на себя форму, пальто и фуражку, обуваясь. В семь сорок пять генерал Блок стоит в прихожей и смотрит на себя в зеркало по привычке: седины не прибавилось, морщинки всё там же - спасибо, что служба нынче в Штабе, что ли, а не на поле боя. И спасибо, что война кончилась. Входная дверь закрывается, щёлкает замок. Наступает абсолютная тишина.

***

Даниил переворачивается в постели, руки машинально тянутся к лежащей рядом подушке, остывшей от тепла хозяина, но хранящей его запах, приятный, родной. Укутавшись в одеяло как в кокон, доктор проспал до двух часов дня; после пробуждения и позднего завтрака, он уселся в кабинета за стол, чтобы свериться лишний раз с расписанием на следующую неделю и остаток нынешней. Завтра у них с Александром совпадает выходной, а в выходные всегда действуют свои правила - никакой работы. Ни мысли, ни слова. В будни вечерами они могли беседовать о том, что произошло за прошедший день: бакалавр выучил военные термины, заинтересованно впитывал новую информацию, уже по-свойски спрашивал об учениях, о совещаниях, а генерал полегоньку-потихоньку вник в биологию, мог уже с уверенностью представить в голове, где находится какой орган (и не только основные, а то, о чём задумаешься только если прихватит, например, поджелудочная железа, желчный пузырь и прочее подобное). В выходные же они сбрасывали долг и ответственность, как груз с плеч, и превращались в простых мужчин, любящих друг друга, живущих вместе, как супруги, уже четыре года. И можно пошутить, можно сотворить немного глупостей, улыбаться, когда чувствуешь тёплые губы на щеке. С улицы донёсся гудок клаксона, звонкий смех, тихие разговоры и шаги. Столица живёт, как огромный организм, и люди бегут по её улочкам, как белые и красные тельца в потоке крови, предприятия работают подобно органам, а власть имущие издают приказы и отправляют их вниз, как мозг, подающий сигналы по нервной системе. В три часа Данковский занимает себя небольшой уборкой, готовит нехитрый ужин на двоих, который будет ждать примерно до шести вечера. В четыре часа бакалавр собирается и покидает квартиру, медленным шагом прогуливаясь по улице мимо красочных витрин бакалеи: из дверей выходит мама с дочкой, и вслед за ними вылетает дух свежеиспечённых калачей, кулебяк и пирожков. Он переходит на другую сторону улицы, идёт по бульвару, мимо детей, играющих в снежки, мимо молоденького юнкера, раскрасневшегося то ли от лёгкого морозца, то ли от того, что под руку ведёт нравящуюся ему барышню. Даниил улыбается - сам тоже любит своего Сашу под руку на прогулках брать, но сохраняет рамки приличия. Выйдя в бульвара, Данковский идёт в книжный магазин, просматривает как художественную литературу, так и научную, взгляд перекидывается с одного корешка на другой, пальцы тянутся к томам, на которых глаза останавливаются. Нет, сегодня всё то же самое. “Новые поступления будут на следующей неделе. Приходите!” Бакалавр прощается с продавцом и идёт дальше. Без двадцати пять он останавливается на углу дома, соседствующего с Генеральным Штабом. Ждёт. Они условились встретиться без пятнадцати пять, чтобы отправиться домой вдвоём. Маленький ритуал, общая тёплая привычка. Даниил не смотрит на часы - даже если генерал задержится, не страшно, простительно, ведь он большой начальник, хоть и не любит этого до ужаса. Доктор смотрит в сторону высокого забора, скользит взглядом сквозь толстые чёрные прутья к дверям, которые сейчас то и дело открываются, и оттуда выходят офицеры то по одному, то по несколько. Одинаковые, в тёмных пальто, вылетают как вороны из большого гнезда. Одна из этих “птиц” отличается, выделяется даже с такого расстояния своей манерой держаться, своим еле видным профилем. Саша. Поворачивает голову, ищет взглядом, находит. Улыбается украдкой - это чувствуется даже через несколько десятков метров, что разделяют их, на клеточном уровне, на уровне подсознания, когда настолько хорошо знаешь того, с кем живёшь, с кем обменялся сердцами. Данковский покорно ждёт, отбрасывая в свете фонаря длинную тень, его улыбка становится всё шире и шире с каждым шагом, который сближает его и Александра. - Пойдём? - Пойдём, Саша. Облака приоткрыли чёрное небо, и луна, светящая в одну из прорех, была подобна радужке глаза какого-то мифического божества, смотрящего сверху на маленьких людей, чьи фигуры то появлялись в поле зрения благодаря свету витрин, то исчезающих в темноте. Даниил взял Александра под руку и чуть-чуть, на мгновение прислонил голову к его плечу. Мимо них шли люди, погружённые в свои мысли и заботы, как белые и красные кровяные тельца бегущие с работы домой - их никто не заметит, не обратит внимание. Можно побыть чуть-чуть более своевольным, более свободным, пока находишься в объятиях темноты. Почти дойдя до дома, под широкой аркой, что вела во дворик дома, где они жили, Данковский остановился и потянул Блока на себя - тот слегка удивился (он привык к периодическим порывам нежности и ласки своего возлюбленного, но просчитать, когда у этого человека, любящего порядок, такое может случиться, было ой как тяжело). Колкий лёгкий мороз сменился теплом прижатого тела, сильного, красивого; Даниил приподнялся на мыски и коснулся губами губ Александра, а тот в ответ, чтобы было удобнее, наклонился вперёд. - Доктор, потерпите ещё немного, мы почти дома, - прошептал генерал и поцеловал бакалавра вновь. Даниил хихикнул. - А что, если я не могу? Прикажете запереть меня, мой генерал? - Даже если запру, ты всё равно ускользнёшь. Очень уж своевольный. А я, всё же, не тюремщик. Бакалавр кивнул. - Ты прав. Лучше и правда поторопиться домой, там нас ужин заждался. А потом… - … а потом, - генерал скользнул рукой в перчатке по щеке бакалавра, - только ты и я. Даниил картинно задумался, приподнял бровь и кивнул. - Согласен. - Какой же ты артист временами, - засмеялся генерал и, приобняв Данковского за плечо, повёл в сторону подъезда.