Глава третья

      Воропаев щёлкает зажигалкой и закуривает сигарету. Табачный дым рассеивается в утреннем тумане, остывающий кофе стоит на подоконнике, а прохладный весенний ветерок совершенно неприветливо обдувает его. Воропаев устало рассматривает идущих людей. Любой бы человек, что посмотрел бы на него, сказал – как же он заёбан.              Пушкарёва – кость в горле. Как ни глотай – мешается, царапается.              Он прекрасно догадывался, а потом уже был убеждён на все сто, что она замешана во всём; равно как прекрасно знал, что Андрей облажался. Но, господи, им везло, невероятно везло в том, что Воропаев сам себе профессионально нашёл проблемы, которые его то и дело отвлекали.              Но это всё лирика.              Он из раза в раз пытался залезть к ней под кожу, вывести её на откровение, выбить крепкую, нерушимую почву у неё из-под ног.              

сдавайся

      

      Слишком хорошенька.              И речь не о внешности. Слишком вылизанный фасад «хорошенькой» девочки. Партизанки, комсомолки.              

фальшивый

      

      Воропаев ни на секунду не мог поверить, что это абсолютная истина. У неё точно должны были быть скелеты в шкафу. Бог с тем клоунским видом, который её совершенно не смущал, бог с теми унижениями, которые она постоянно глотала и которые сама же и поддерживала, оставаясь в таком образе – хотя – тот раз, когда она вырядилась как чёрт-те что: за гранью его понимания.              Фасад идеальной, преданной, нерушимой – слишком фонил фальшью и Воропаев всегда это прекрасно считывал, особенно позже, когда что-то изменилось в её взгляде и появился этот женишок. Фасад дал брешь, из которой полилось всё то, что было сдерживаемо, то, что пряталось, то, что хотелось скрыть, но уже не было сил.              Он делает очередную затяжку и медленно выдыхает дым.              Пушкарёва пообещала ему, что последний совет ему понравится и – чёрт возьми – не соврала, но всё же всё пошло немного не по его плану. А ещё дальше всё свернуло тогда, когда все, как тараканы, разбежались и он решил глянуть их отчёты. Уж больно они странно переглядывались друг с другом, а Малиновский так вообще к Урядову заглядывал. Странно. Очень странно.              Воропаев увидел. Прочитал. Охуел и забрал с собой обе копии.              Затем услышал от Киры, что Жданов обнимал Пушкарёву и был не готов с ней расстаться.              Ёбаный пиздец.              Воропаев тогда за вечер пачку скурил, прикидывая как из всего этого дерьма выкручиваться.              Благо, что у него хорошие отношения с Виноградовой.              ***              Спасать тонущую Пушкарёву он не собирался совершенно. Вообще чудо, что он именно в тот момент решил с ней поговорить, что заметил её, что всё сложилось именно так.              А вот высказывать ей всё в лицо – считал своим долгом. Он мог бы добавить яда и полностью уничтожить её, чтобы у неё не было даже иллюзии выбора не помочь ему. Но вместо этого Воропаев спроецировал на неё образ сестры, которая уже очень длительное время страдает от Андрея.              Безумная мысль, но может ситуация Пушкарёвой сможет помочь ему вправить мозги Кире? Справедливости ради, если бы избранник Киры был кто угодно – не Андрей, он бы палец о палец не ударил. Разумеется, если бы другой некто был адекватным.              Пушкарёва очень ценный сотрудник. Но очень уж она сердобольная по отношению к Андрею, да и месть её такая вялая и чахлая, что плакать хочется, а не глумиться над Ждановым.              Слабому огню необходима подпитка – дрова, бензин, бумага. Что угодно, что хорошо горит.              ***              Он не ожидал, что она действительно явится к нему сразу на следующий день после прилёта. Он не ожидал, что будет раздавать ей советы и уж точно не ожидал того, что услышал от неё в конце их встречи.              Ему было абсолютно плевать на этот пассаж, но он оценил то, что соображала она куда шустрее и вернее, чем его сестра. С Кирой всё было куда сложнее, её чувства более… глубокие или длительные, из-за чего посмотреть на всю ситуацию она не может постольку, поскольку на неё постоянно наседает Маргарита, которая то и дело ковыряет её никак – и кажется никогда – не затянувшуюся рану.              Нужно избежать этого никому не нужного и бесперспективного брака, в котором Кира будет страдать.              ***              Воропаев останавливается возле Зималетто и внимательно рассматривает стремительно бледнеющую на глазах Пушкарёву. Слегка изменённый стиль и более современная одежда уже сделали её похожей на человека, но она всё равно остаётся нескладной и неуклюжей, неловкой и угловатой.              — Да расслабьтесь вы, едва ли кто-то, кроме нас припёрся в такую рань, — утешает Воропаев, отстёгивая ремень безопасности.              — Рабочий день начался полчаса назад, — удивлённо отвечает Катя.              Что ж, с этим не поспоришь.              — Спешу вас огорчить, но сейчас там даже женсовета нет. Работает производственный этаж.              — Разве остальные не должны выполнять свои должностные обязанности?              — Должны, поэтому мы с вами здесь, уважаемая хозяйка. В течение двадцати минут подъедет мой юрист.              — Мои тоже.              — Отлично. Думаю, у нас есть время поговорить.              Он видит, как Катя напрягается, но не чувствует радости. Какой бы мужчина радовался, если бы женщина рядом с ним чувствовала себя небезопасно? Нет, какой-нибудь фраер точно нашёлся бы, но едва ли он был бы близок к понятию адекватный.              — О? — он слышит напряжение в голосе, которое она отчаянно пытается скрыть.              — Том, что вы собираетесь делать со Ждановым.              Она вздрагивает почти мгновенно. Да, он примерно такой реакции на него и добивался, пытаясь её заставить посмотреть на всё под другим углом.              — Разве того, что я делаю — недостаточно?              — Вы о том, что второй раз всадите ему нож в спину? — она не выглядит задетой. — Нет, я скорее о том, что он явно не спустит вам всё это с рук. Будет бегать, умолять…              — Он-то? — кажется весь скепсис, на который способна, она вложила в этот короткий вопрос.              Воропаев сладко скалится, очаровываясь на крохотное мгновение её наивностью.              — Думаете нет? Думаете, он не упадёт к вашим ногам, когда будет риск потерять компанию, отдав мне?              — Говорите прямо.              Воропаев хмыкает. Эта её черта ему определённо импонирует.              — Я хочу, чтобы вы доказали мне свою лояльность.                     Александр пронзительно смотрит Кате в глаза, считывая мельчайшие изменения на лице.              — Подписание доверенности на вас вам недостаточно?              — Это бюрократия. Знаете же, что слова и действия могут отличаться. Вы-то уж точно должны были высечь это у себя на душе.              Наконец. Катя кривится, позволяет эмоциям отразиться на своём спокойном и ничего не выражающем лице.              — В какой форме вы желаете получить доказательство?              — Не щадите Андрея. Не давайте ему и малейшего шанса подняться. Используйте эту ситуацию, как возможность возмездия ему.              ***              Сидеть в кабинете совещаний снова – непривычно. Да и то это слово слишком лёгкое, чтобы описать всю ту мясорубку из чувств, которые она испытывает. Ей кажется, что взгляд каждого (за исключением Александра) упрямо направлен на неё, что они пытаются ей залезть под кожу и жалить.              Долго. Мучительно. Перманентно.              Пушкарёва ведёт плечами, чтобы хоть немного сбросить это ощущение. Она точно знает, кто смотрит осуждающе, кто недоверчиво, а кто… с некой надеждой и ожиданием. Катя позволяет себе посмотреть на Андрея.              И, господи, где-то должен был грянуть гром с молнией.              Катя чувствует невероятного объёма жалость. Но не заботливую, а ту, что выверенно смешана с мерзостью и отвращением.              Она рассматривает Андрея, словно видит его впервые. Синяки совершенно не украшают его лицо, но Катя не сочувствует ему. Она просто смотрит на то, как криво пытается улыбнуться тот, кого она, как ей казалось, любила и, вероятно, так оно отчасти и было. Она смотрит на опустившиеся плечи, на чуть сгорбленную спину, на съехавшие на кончик носа очки, которые он всё никак не поправит. Пушкарёва видит в его глазах тлеющуюся надежду.              Что Катя всё та же. Что всё можно исправить. Что можно достучаться до неё. Что всё, что было до – не так существенно и это можно подкорректировать в свою выгоду.              Катя лишь спустя минуту понимает, как сильно сжата у неё челюсть и что руки сжались в кулаки сами по себе.              В его взгляде нет ни капли раскаяния.              Она позволяет себе усмехнуться. Недобро. Пренебрежительно. С эдаким чувством превосходства, которое он не может понять.              Катя вздыхает полной грудью и ловит на себе Кирин взгляд. Воистину, Воропаев точно протёр ей её очки и фигурально, и реально, иначе как она могла не видеть того, что видит сейчас.              Кира Юрьевна осунулась, скулы стали ещё более выраженные, волосы не ухожены так, как обычно, макияжа минимум, одежда не так опрятна, а под глазами огромные тёмные круги, губы искусаны и в маленьких ранках.              Катя с невероятной скоростью проносит в голове весь образ Киры от начала работы до последних дней. Она прокручивает всё, пытается вспомнить тон голоса, выражение лица, позу.              Сейчас для Пушкарёвой сестра Воропаева выглядит глубоко несчастной и потерянной.              А ещё очень одинокой.              Катя очень хорошо помнит этот взгляд, тот самый, который она очень много раз ловила в зеркале. Печальный, уставший, немного стеклянный взгляд, в котором отражается всё, что плескается в душе.              Глаза иногда красноречивее слов.              Если бы Катя это поняла раньше, она бы видела, что взгляд Андрея и его слова о любви – фикция, навеянная нуждой и страхом. Она бы распознала фальшивый тон, но ведь не только Андрей так себя вёл, она часто слышала фальшивые нотки от Маши или от Тани. Катя имела привычку избегать своих ощущений и признания истины, даже если она неприятна. Высмеивать себя наперёд – очень удобно, сразу защищаешься от других.              Но, что она лично сделала, чтобы к ней было другое отношение? Поменяла стиль? Начала следить за модой? Купила новые очки? Начала что-то в себе менять?              Нет.              Удобно жить, утопая в жалости к себе. И Катя тонула. Тонула и не пыталась всплывать. Жила по инерции, которую кто-то когда-то задал.              Нижняя челюсть ощутимо болит, а кончики ногтей впиваются в ладонь слишком явно.              Злится. Катя злится. И в первую очередь на себя.              Катя полностью отключается от процесса, пока не чувствует, как рука рядом сидящего Воропаева слегка касается её собственной. Такая горячая, по сравнению с её собственной.              Пушкарёва поворачивается на голос Павла, который, очевидно, задал вопрос.              — Прошу прощения, что за вопрос?              Катя слышит громкий хмык, но это не Воропаев. На него она не думает совершенно. Малиновский, Милко и Маргарита.              — И хватает же наглости…              — Хватает. Вам… — Катя запинается, когда чувствует, как туфля Воропаева толкает её ступню. Он сдержанно кашляет.              — Ничего страшного, — успокаивающе проговаривает Павел, добродушно улыбаясь. — Я повторю: что вы намерены делать, Катя?              Страх, волнение и паника поднялись в ней и буквально затопили её настолько, что вся Катина уверенность чуть не оказалась погребена под ними. Туфля Александра всё ещё была ощутима и словно возвращала её в реальность, когда он несколько раз постукивал ею.              — Как я уже говорила: присваивать себе вашу компанию у меня нет ни малейшего желания, поэтому несколько часов назад в присутствии моих адвокатов и Роберта Генриховича я подписала доверенность на «НиКамоду» на Александра Юрьевича.              — Что?!              Кате не нужно было смотреть, чтобы знать, кто выкрикнул.              — Что ж, это прекрасно.              — Слава Богу, что компания снова наша, — с неподдельным облегчением выдохнула Маргарита громче, чем того требовала ситуация.              — Катерина Валерьевна забыла об одной важной детали, — вклинивается Воропаев, — я попросил её работать со мной, и она великодушно согласилась, поэтому работать она будет на меня и со мной.              Последнее было выделено специально, чтобы побольнее ударить Андрея, но Кате было всё равно на это, она впитывала все реакции Павла.              — Кто сказал, что тебя вообще выберут? — взъедается Андрей. — Голосование не было проведено!              «Я хочу, чтобы вы доказали мне свою лояльность»              — А имеет ли место голосование вообще? — глаза Андрея округляются, он неверяще переводит взгляд с Александра на Катю. Вся его надменность рассыпается и уступает место потерянности. — Павел Олегович, — Катя отворачивается от него, — уже одно голосование проводилось, где было принято решение назначить Андрея Павловича президентом, сейчас же ситуация другая. Либо вы, либо Александр Юрьевич. Этим человеком не могу и не хочу быть я, причины повторять не вижу смысла. Разве не логично дать шанс и ему, раз плоды работы Андрея Павловича вы уже увидели.              — Да он не захочет работать с вами, Катя, очнитесь! — Кирин голос такой же не верящий, как вид Андрея.              — Хочу и буду работать, если это позволит мне вывести Зималетто из той клоаки, в которую завёл Андрей.              Кира оскорбилась. Она явно заделась не меньше, чем Андрей от её слов.              — Ты мстишь мне?              Катя непонимающе моргает, пока не понимает, что вопрос задала Кира и адресовала его Воропаеву.              — С чего бы мне мстить тебе, сестрёнка? — добродушно отвечает Воропаев, пожимая плечами.              — Что я в прошлый раз не проголосовала за тебя.              Боже, цирк уехал, а клоуны остались.              Катя переводит взгляд на Жданова-старшего, который, кажется, ушёл в свои мысли и которого Маргарита периодически поглаживает по руке.              Лояльность.              Пушкарёва осторожно подвигается к Александру, слегка подтягивается, чтобы прошептать свой вопрос как можно тише.              — А Кристина Юрьевна? — Катя отодвигается, но подобное действие уже проделывает Воропаев.              — В Амстердаме, если не улетела на Бали. Я тоже не планировал позволять снова играть в это тупое голосование.              — Саша! — возмущённо кричит Кира.              — Двадцать восемь лет Саша, что ты хочешь от меня услышать? Самодурство Андрея завело всё сюда, я не он и позволять подобное не собираюсь. Я не позволю мне морочить голову липовыми отчётами, и ты это прекрасно знаешь. Катерина Валерьевна сильный специалист и, как она говорила ранее, благодаря «НиКамоде» Зималетто продержалось. Было бы странно отрицать очевидное, верно? Я же желаю, чтобы все участники понесли ответственность и работа со мной – один из вариантов. Вообще не вижу смысла объясняться, почему я собираюсь работать с ней.              — Потому что собираешься её использовать! Собираешься воспользоваться тем, что… — Андрей замолкает и Воропаев этим пользуется.              Катю охватывает ужас от того, насколько этот змей может словесно душить и пользоваться моментами.              — Ну-ну, чем же я должен воспользоваться? Андрюша, не суди ты всех по себе, ей-богу, это дурное занятие. По твоим словам, я собираюсь воспользоваться, чем не понятно для того, чтобы что? Разве ты не раздосадован тем, что тебя предали?              Жданов стискивает руки в кулаки и смотрит на Катю.              — И ты не против? — Катя удивлённо вскидывает бровь. Кира и Маргарита непонимающе смотрят, Милко и Урядову, кажется, не хватает пива и чипсов. Малиновский же сидит тише воды, ниже травы.              — А должна?              Андрей выглядит преданным, выглядит так, словно ему только что нож под рёбра всадили, Катя же не чувствует ничего, кроме, возможно, крохотного удовлетворения.              ***                     Совет завершён и его исход, как и желал Воропаев, однозначен. Теперь он исполняет обязанности президента компании. Сконфуженные лица парочки закадычных друзей, которые уже между собой во всю перемывают ему кости, совершенно не включены в обсуждение планов между Александром и Павлом. Маргарита продолжает бросать недовольные взгляды на Катю, которая странным взглядом осматривает Киру.              — Так, может быть кому-то чай, кофе? — вопрошает вошедшая Клочкова. Она окидывает взглядом всех; кривится, снисходительно, с толикой жеманности улыбается, задерживаясь на Кате, и сыпется сразу же, когда встречается взглядом с Воропаевым. — А вам, Александр Юрьевич? Чай, кофе?..              «Меня?» — про себя продолжает Катя. Она бы совершенно не удивилась бы такому бестактному вопросу от Вики, хотя и понимала бы её желание остаться на работе, а Воропаев… он мог бы и повестись. Ему не составит труда воспользоваться Клочковой в таком виде. В любом случае, что будет с Викой, Катю мало волнует.              — Не хочу, спасибо. Ты делаешь отвратный кофе.              Клочкова криво смеётся, стараясь спрятать за обворожительной улыбкой дрожь в теле и напряжение, которое буквально сразу же считывается. Она боится его или того, что он может сделать. А Воропаев тем временем продолжает:              — Но это не та причина, из-за которой тебе необходимо собирать свои вещи.              — Вещи… собирать? — девушка хлопает невинно глазками, словно действительно не понимает, что скрывается за словами.              — Именно это я и сказал. Освободи своё рабочее место для моей помощницы.              Клочкова молчит и упрямо смотрит на Воропаева. Её вопрос висит в воздухе. Александр расслабляет галстук, а затем бросает:              — Теперь это будет рабочее место Катерины Валерьевны.              — Чт…У неё была прекрасная каморка! — возмущённо восклицает Вика, а затем слышится общий смешок. Кате не интересно задумываться о том, кто именно это был.              — Даже её я тебе не выделю.              — Саш, — с нажимом обращается Кира. — И куда она пойдёт? — Катя открывает бутылку воды, в горле резко пересохло.              — А меня волнует? Я её не нанимал, но её способности мне предельно известны. Не вижу необходимости держать её в Зималетто.              — Я бы… она могла бы быть моим секретарём. Или секретарём финансового директора, — предлагает Кира, и Катя давится водой.              — Да, я полностью с вами солидарен, Катерина Валерьевна, — нотки веселья в его голосе не делают ситуацию легче и понятнее. По крайней мере, Катя понимает, что Воропаев разделяет её мнение о том, что они не сработаются. Колю и Вику ни в коем случае нельзя держать рядом. Но Катю даже не задело то, что Кира очевидно пыталась словесно ударить Пушкарёву тем, что она знает о связи между ними, как будто Катя была не в курсе.              Её порывает рассказать о том, что эта байка про жениха была придумана женсоветом, а Катя её поддержала, чтобы не упасть в грязь лицом и совершенно плевать, что по итогу она села в лужу со всей этой ложью, но решает, что сейчас это уже совершенно не важно.              — Николай грамотный специалист и есть не менее грамотная… Светлана, кажется, так зачем, скажи на милость, мне оставлять Клочкову? — его весёлый тон идёт вразрез с тем, каким серьёзным он выглядит.              — Ты слишком предвзят к ней, она не плох…              Воропаев громко смеётся, Катя замечает, как внимательно оценивает ситуацию Павел и как обеспокоенно смотрит Маргарита.              — Если мы говорим о визуальных, внешних данных, то да, неплоха. Соглашусь, но на этом всё. Она глупа, недальновидна, не разбирается в базовых программах, едва ли напишет отчёт, сомневаюсь, что она в состоянии заказать тебе билет и забронировать отель, если понадобится. Ты хочешь оставить её, просто чтобы она не померла в нищете от того, что рядом с ней нет мужика с огромным кошельком? Или ты желаешь, чтобы она стала самостоятельной, и сама доказывала, что она что-то умеет? Быть может тогда она сама должна вести со мной диалог, а не прятаться за твоей спиной в надежде, что проблему решат за неё? Право, очень по-детски.              — Я-я могу!..              — Что ты можешь? — Воропаев устало потирает виски. А Вика сразу сдувается. — Я тебя не нанимал, это у Андрюши хватило мозгов нанять двоих секретарш. Мне столько не нужно. В чём твоя ценность, чем ты можешь быть полезна?              Клочкову душат собственные слёзы, которые она с трудом сдерживает. Её трясёт. От злости и бессилия. Она, наверняка, как и Катя, понимает, что Воропаев прав.              Только с чего ради он так заботится о ней? Из-за того, что она была его любовницей? Но и слово «забота» как будто слишком громкое слово, что-то точно не так…              Тишина ложится мёртвым грузом. Катя крутит в руках бутылку, царапает ногтем этикетку и очень хочет поскорее уйти.              Павел Олегович, вальяжно сидящий в кресле и весьма задумчиво подпирающий рукой челюсть, с интересом смотрит за тем, как ведёт себя Воропаев. Он буквально сканирует всё, что видит и, как ей кажется, ему нравится то, что он наблюдает.              — Катерина Валерьевна, — обращается Воропаев; улыбается, услышав поспешное и немного резкое «да», — как вы думаете, стоит её оставлять?              У Кати округляются глаза, она в упор смотрит на Воропаева, который просто наслаждается созданной ситуацией.              — Вы же моя помощница, должны же помогать мне, верно? Вдруг, я ошибаюсь и собираюсь уволить ценного сотрудника? Или, может, я не вижу того, где она может быть полезна?              Вот оно что.              Воропаев играет на нервах и не только Катиных, безучастные только Милко и Урядов, остальные вовлечены в процесс, пусть и пассивно. Малиновский и Жданов явно нервничают, потому что Александр делает то, чего они боялись.              Даёт Кате власть. Принять решение. Повлиять на его мнение. Стать соучастницей его решения.              Пушкарёва переводит взгляд на Вику, в глазах которой и страх, и паника, и отчаянье.              Катя сглатывает сухим горлом. Прямо сейчас он дал ей ружьё и либо оно выстрелит сейчас, либо потом, либо вообще никогда, но даже так – всё это даст результат.              Если откинуть всё личное, особенно в отношение женсовета, то можно обнаружить много чего интересного. И они, и Клочкова опаздывают, покидают рабочие места, не соблюдают дисциплину и субординацию. Их всех нужно прошерстить. Но…              Катя заметила, что Воропаев ничего не говорит просто так. За этим всегда что-то стоит.              — Если вы собираетесь оставить женсовет тем составом, которым он есть, то, думаю, можно дать шанс и Виктории, — Катя едва замечает, как обе девушки меняются в лице. — Виктория, бесспорно, имеет… трудности с некоторыми задачами, однако я не считаю, что она по определению не сможет с ними справиться. Быть может, мы сможем найти более подходящее место для неё, чтобы она доказала своё желание работать и трудиться на благо Зималетто, если она не справится, то, значит, увольнение вопрос времени. Если необходимо… — Катя замечает его полуулыбку; он точно ожидал чего-то подобного, — я могу помочь ей с изучением некоторых программ.              Воропаев стучит пальцами по столешнице. Он не выглядит удивлённым, в отличие от остальных. Ни для кого не секрет то, как относилась к Кате Вика и как относилась Кира. То, что сказала и сделала Пушкарёва – поддержка, которую от неё никто, кроме Александра, не ждал.              — Значит, вы считаете, что она может быть полезна?              — Да.              Катя слышит гулко бьющееся сердце в ушах; ответ на вопрос был как прохождение по заминированному полю – одна ошибка и всё: в лучшем случае без ноги, а в худшем…              — Что ж, вполне здравая мысль. И я точно не собираюсь позволять нашему любимому женсовету вести себя на рабочем месте вальяжно. Но всё это мы с вами обсудим позже.              Воропаев, кажется, доволен тем, как ответила Катя. По крайней мере у неё сложилось такое ощущение.              Но, боже, какой же он… несносный.