Глава пятая

      Катя недоумённо смотрит на Воропаева, хлопая глазками. Кажется, её замешательство отразилось в полной мере на лице, иначе объяснить его мягкий, щекочущий слух смех она не может.              — В лесу никто не умер.              — Сомневаюсь, — язык сработал быстрее мозга.              Он позволяет себе закатить глаза и едва заметно улыбнуться.              — Так или иначе, я вас подвезу.              — А вы… уже закончили?              Воропаев постукивает пальцем по кружке. Он вкрадчиво смотрит на Катю, словно тщательно обдумывает ответ.              — Нет. И, предвосхищая вопрос, я устал. Буквально. Да и, честно говоря, я не так уж сильно подкован во всех этих нюансах бизнеса и тканевого производства, и именно поэтому мне и нужна помощь.              Удивительно.              Воропаев открыто признаёт, что он чего-то не умеет. По сути, он подтверждает слова Андрея, вот только… эффект от его слов совершенно отличается. Катя не думает, что Александр плох или господи-да-зачем-вы-его-такого-неумёху-поставили. Нет. Просто принимает как данность то, что он не знает и делает всё от себя зависящее, чтобы это не было проблемой и не помешало эффективности.              Старается.              Находит способы, возможности.              … но.              — Тем более зачем тогда отвозить меня? Лишняя трата времени, поезжайте домой и отдыхайте.              Катя не хотела говорить это таким заботливым голосом, словно ей есть до него дело. Но это так. Только сейчас. Она не может не заметить его увлечённость и вклад в то, чтобы Зималетто встало на ноги.              Но мешки под глазами, усталость и некая изнурённость, которая, всё же, бросается в глаза, не оставили ей выбора не побыть немного заботливой в его отношении. Да, возможно, он сейчас скажет, что ему не сдалась её забота, не сдался её мягкий голос, которого он никогда в свой адрес от неё не слышал. И пусть. Просто по-человечески.              — Кать… — выдыхает Воропаев, обходя стол, — если я сказал, что подвезу, значит подвезу. Считайте это инвестицией в вас. Вы быстрее доберётесь домой, поужинаете с семьёй, отдохнёте, обсудите всё с Николаем, и пораньше ляжете спать. А это значит, что вы завтра будете более собранной, энергичной, если хотите. И… не смотрите на меня так. Ничто человеческое мне не чуждо.              — Я не смотрела так.              — Смотрели.              — Нет.              — Да, — снисходительно фыркает Воропаев. — Словно я высказываю вещи, которые ну никак я не мог бы говорить, только если бы не был привязан к электрическому стулу.              Катя открывает рот и быстро закрывает.              — А… то есть вот так, да?              — Нет, — девушка стыдливо закрывает руками лицо. Она серьёзно намеревалась подтвердить его предположение?              — Вы же сами просили относиться к вам по-человечески, — парирует чуть оскорблённо. — И, пусть я и понимаю, что такое моё обращение вызывает… спорную реакцию, всё же надеюсь, что вы привыкните видеть меня, а не навеянный образ.              — Не слишком-то вы раньше желали его развенчивать.              — Не было нужды, — пожимает плечами. — Собирайтесь.              ***              В машине Катя немного клюёт носом; всё же последствия нервного денька дают о себе знать.              Она позволяет себе облокотить голову на подголовник и полностью расслабиться, почувствовать, как напряжённые мышцы перестают быть такими деревянными, как сладкая нега окутывает всё тело и затуманивает разум.              И пусть она пытается выключить все свои мысли, выходит с трудом, потому что если она не думает об Андрее, то думает о Клочковой. Она совершенно точно знает, что никакой дружбы – или жалкого подобия – с Викой у неё слепить не получится. Она, конечно, может обособиться от женсовета, чтобы получить от неё какую-то жалкую лояльность, но… это трудновыполнимо.              Во-первых, становиться врагом женсовету так себе затея сама по себе, во-вторых, Клочкова едва ли поверит в то, что Катя просто так решила с ней в дружбу играть, в-третьих, по ней видно, что она и сама не хочет общаться, а переменная Воропаев только всё усугубляет, в-четвёртых, Кате не хватит актёрских данных, чтобы играть в эту игру.              — О чём задумались?              Девушка медленно поворачивает голову. Воропаев на неё даже не смотрит; как он понял?              — О Клочковой.              — И что она?              Воропаев всё же поворачивается к ней, когда останавливается на светофоре. Катя надеется, что он считывает мне-что-весь-список-озвучить взгляд.              — Едва ли я смогу с ней… адекватно контактировать. Нет, не подумайте, я не отказываюсь, но это представляется мне чем-то невыполнимым. Как вы знаете, есть в Зималетто два лагеря…              — Женсовет и Кира с Клочковой, я в курсе.              — Верно, так вот я… скажем так, не слишком могу вписаться во второй. А если попробую, то возникнут вопросы от первого. Я не рассказывала девочкам обо всём, просто в общих чертах дала понять, чтобы отстали и не поднимали эту тему.              — Вы слишком много думаете о том, что подумают другие, — мягко замечает Александр и возобновляет движение, когда загорается зелёный свет.              — Это логично.              — Логично, — он стучит пальцами по рулю, — вполне возможно, что это так. Но эффективно ли? Отказываться от чего-либо лишь из-за мнения других людей?              — Вы и понят…              — Да, я и понятия не имею, как вы жили свою жизнь и как выживали. Верно, но, Катя, меня это не волнует. Мне нужна информация, которую Клочкова будет – и будет ли – узнавать. Как – меня не волнует.              Кате резко становится горько во рту. И с чего она решила, что ему будет дело до её переживаний? Она сжала руки в кулаки и обиженно отвернулась.              — Вы обиделись?              — Нет.              — Я полжизни прожил с сёстрами, — ненавязчиво намекает он. — Но я могу дать вам совет. Если уж вам так претит мысль становиться врагом женсовету или играть роль подруги Клочковой, то вы можете найти способ, чтобы узнавать информацию, но не от неё напрямую, а, например, от Киры.              Катя вздрагивает.              — Ха… — шокировано выдыхает девушка, — вам так не терпится кинуть меня на амбразуру?              Воропаев заезжает во двор.              — Представьте себе, но Кира, ради компании, сможет уступить своей гордости и работать с вами.              — Пока не узнает, как я связана с Андреем.              — А вы сделайте так, чтобы это ударило не по вам. Кать, я же уже говорил, что в том, как и когда подать информацию – можно сделать оружием, что ударит другого.              — Предлагаете мне подружиться с вашей сестрой, а когда мы станем ближе, вывалить всю информацию и надеяться, что меня не собьёт ударной волной? Я даже не знаю, что должно произойти, чтобы Кира… чтобы она встала на мою сторону.              — То, чего вам не хватило тогда – женская солидарность, Кать. Общая боль, страдание. — Воропаев останавливается возле её подъезда. — Да, это будет продуманный ход, чтобы выйти сухой из воды, но: цель оправдывает средства и вам ли не знать об этом. Кира сейчас в подвешенном состоянии и не вы ли говорили, что не желаете, чтобы она осталась с Андреем? Вы считаете, что люди меняются? Спешу огорчить – не такие, как Жданов. Его даже могила не исправит. Он прогнивший изнутри. Возможно, поможет пинок от жизни в виде… чего-то ужасающего, чтобы его хорошенько растормошило. В любом случае, меня он волнует в меньшей степени.              — Хотите сказать, что верите в мою гипотетическую дружбу с Кирой? Клочкова не позволит – раз. Два – сама Кира… она не. Она точно не…              — А вы пробовали?              Катя уже устала удивлённо смотреть на него. Он же смотрит совершенно, как ей кажется, безразлично.              — Нет.              — Вот именно, поэтому не стоит считать, что вы знаете лучше других то, что они думают и хотят. Вам это не по силам. А что касается Клочковой. Она паразит, который прицепился к Кире. И я понимаю причину её поведения и более того пользовался этим, но если это во вред Кире, то моя сестра для меня приоритет.              — Александр Юрьевич.              — Да.              — Я пойду.              — Конечно.              Катя кладёт руку на внутреннюю ручку, но Воропаев не разрывает зрительный контакт.              Катя облизывает пересохшие губы и замечает, как едва заметно быстро поднялась и опустилась его левая бровь.              Гипнотические глаза.              — Я попробую. Я не обещаю, что у меня точно получится то, чего вы желаете, но я сделаю от себя всё возможное.              — Иногда банан – это просто банан.              — Я знаю.              — Нет, вы пока что не понимаете. Вы смотрите на меня, как на акционера и врага Жданова, на Киру, как на невесту, неподходящую Жданову, которая только и устраивала истерики, и которая вас третировала. Но вы можете пойти дальше и увидеть просто Александра и просто Киру, без дополнительных регалий, а как обычных людей. Я тоже стараюсь смотреть и взаимодействовать с вами, не как с верной секретаршей Жданова или его любовницей, а просто как со специалистом, который может быть мне полезен. Чувствуете разницу?              Катя сглатывает сухим горлом, пальцы тянут ручку. В машине стало слишком…              — Тяжело?              — Что?              — Я говорю сложным языком?              — Нет.              — Вы понимаете, что я хочу донести до вас?              — Да.              — Откройте вы уже дверь, — и Катя открывает. Прохладный воздух проникает в салон, и она ёжится от резкого перепада.              Катя смотрит на знакомую подъездную дверь.              Она знает, что ей нужно что-то сказать, знает, что нужно поблагодарить, но как в трансе, сперва ставит правую ногу на асфальт, затем левую, не поворачиваясь к нему, закрывает дверь и через несколько секунд слышит:              — Спокойной ночи, Катерина Валерьевна.              Машина уезжает, и она видит открытое окно со своей стороны, которое он открыл, чтобы сказать последнюю фразу. Катя, пригвождённая к асфальту, смотрит вслед уезжающему автомобилю и пытается разложить мысли по местам, чтобы потом вернуться и обдумать всё то, что сказал ей мужчина.                            ***              Спокойной ночи, которой ей желал Воропаев – не случилось. Полночи Катя посыпала голову пеплом, обдумывая всё, что он сказал. Она знала, что он – счётчик «Воропаев-прав» – говорил правду, предлагал альтернативу, пытался подстроить свои желания под её возможности.              Но она всё равно не представляла себе дружбы с Кирой или, на первое время, спокойного адекватного разговора.              Катя, безусловно, понимает, что времени на обтекание мыслью по древу у неё попросту нет, ей нужно будет предоставить ему результат, а это значит, что нужно выбрать из двух зол. И, почему-то, Катя тяготеет к тому, чтобы наладить общение с Кирой. Вика ей во многом не симпатизирует, а сам факт её работы в Зималетто сейчас очень шаток и ненадёжен. А значит, лучше наладить общение с Воропаевой, которая потом, вместо Кати, сможет общаться с Андреем и, в случай чего, передавать Кате информацию.              Да, она ищет способы минимизировать по максимуму взаимодействие с Андреем.              Двери лифта открываются и едва девушка успевает выйти, как слышит звук оглушительной хлёсткой пощёчины. Она переводит взгляд на бар, где сидит побледневший Малиновский и Жданов, чья голова отвёрнута в сторону, а очки чуть съехали на носу.              Кира выглядит разъярённой; не просто злой, а отданной в объятия гнева.              Катя осматривается и видит удивлённую Машу, которой не терпится набрать девочек, видит вышедшего из коридора Воропаева, с которым сталкивается взглядом и получает загадочную полуулыбку, которая странно контрастирует с мрачным взглядом, которым он смотрел в сторону бара.              Катя сглатывает.              — Ты совершенно не меняешься! Я… я уже устала от этого всего! Ты… ты понимаешь, что Маргарита делает всё, чтобы мы поженились?! Почему это делает она, а не ты?! Ты… ты думал, что я не узнаю?! Ты думал, что умнее всех?! — Страх костяной рукой вцепляется Кате в шею. — Ты вообще понимаешь, что наша свадьба, что она вообще может не состояться?!              — И кто же за мной следил? — Жданов скалится и переходит в нападение. — Твои подружки? Или ты снова с Викой занялась самодеятельностью?!              Он…              Андрей…              Он же только вчера ей в любви признавался…              Катя чувствует, как у неё в тугой узел скручиваются внутренности. Во рту мерзко горько, на шее фантомное ощущение боли, а кулаки сжимаются и разжимаются.              Нужно как-то увести Киру.              Эта мысль так естественно стреляет в голову, что Катя ей даже не удивляется. В конце концов, это то, что Александр закладывал между строк. Он хочет оградить сестру от этого мусора, от которого она не в состоянии избавиться сама.              — Так, ребят, успокойтесь, — миролюбиво начинает успокаивать Малиновский. — Да, Кир, мы действительно были в клубе, но я тебя уверяю, мы ушли оттуда одни…              Как будто Малиновский был тем, кому можно было безоговорочно доверять.              А на Катю одновременно обрушивается шквал из чувств, в которых ей нужно не утонуть. Ей и горестно: от того, что сейчас проецирует ситуацию Киры на себя; от того, что эта девушка столько мучается, ведь когда Катя пришла это уже было; от того, что она защищается сама; от того, что все, кто видит эту ситуацию, подумают, что это снова бредни Киры, а Андрей святой, ведь она не ловила его за руку прилюдно. А Катя… а Катя много чего видела.              Ей до одури некомфортно и страшно, что такое в необозримом будущем могло бы ждать и её, что Андрей всё подведёт к тому, что рано или поздно: или она станет как Кира, или он сам, будет судить Катю по себе.              Катя видит, что Маша, да и весь женсовет потом, просто желает перемыть косточки, что Рома хочет защитить друга, что Андрей хочет болезненно уколоть Киру, что рядом с ней нет Вики, а если и будет, то та лишь усугубит положение, ведь за всё время подруга так и не посоветовала ей послать его, что сейчас стоит вдалеке Александр с глубоко печальным выражением лица и ждёт.              Ждёт и надеется, что кроме него найдётся хоть кто-то, кто выберет её сторону. Кто поймёт, заметит, увидит то, что буквально на ладони.              Что Кира не просто истеричка, что она не была такой всегда, что это не причина бед, а следствие действий Андрея,              … что она потерянная влюблённая девушка, которая пытается выгребать воду из пробитого корабля в одиночку.              Катя не хочет брать на себя эту ответственность, но понимает, что если сейчас вмешается Воропаев, то это лишь усугубит конфликт, что всё вернётся в исходную точку и снова будет доходить до этого и так по кругу, как было раньше.              Пушкарёва смотрит на Киру, вернее на её профиль, она видит, как та поджимает губы, как старается скрыть дрожь в руках, как пытается контролировать свой голос, как старается выглядеть… сильной, стойкой.              — Андрей, я прош…              Не хочет брать…              …но.              — Кира Юрьевна! — зовёт Катя куда громче, чем следовало.              И секунды не проходит, как всё внимание переключается на неё, и она чувствует себя отвратительно. Андрей меняется в лице, Малиновский смотрит недоумённо, а Машу и Воропаева Катя уже не видит, так как подходит к девушке.              Так, позвать-то, позвала, а дальше-то что?              — Э-эм… Кира Юрьевна…              — Да?              — Есть одно очень важное дело, которое мне нужно обсудить с вами тет-а-тет.              — Я выделю вр…              — Это неотложное дело, — с нажимом, — и я прошу вас уделить время этому сейчас.              Кира смотрит оценивающим взглядом, словно прикидывает насколько это может быть действительно важным делом.              — Хорошо, идите в мой кабинет, я подойду…              — К сожалению, расписание Александра Юрьевича сегодня плотное и у меня не будет времени даже на полноценный обед, поэтому я настаиваю.              Катя блефует. У неё всё же ещё будет свободное время, пусть и с урезанным обедом, но знать девушке об этом сейчас не нужно.              Кира сдаётся.              — Хорошо.              ***              Воропаева заварила себе чай с мелиссой, которой стало пахнуть на весь кабинет.              — И какое же у вас ко мне неотложное дело?              Катя сглатывает вязкую слюну.              Дело было, но не настолько неотложное. Но, как учил Воропаев, фишка в том, как подать информацию.              — Вы же помните, что Александр Юрьевич дал Вике возможность доказать свою полезность?              — Вашим вмешательством.              Да если бы.              — Так вот, Вику переводят на производственный этаж.              — Это я тоже знаю, она ныла у меня в кабинете и…              Вероятно, Кира тактично решает не воспроизводить то, какими последними словами вчера Вика обложила и её, и Воропаева.              — Я предполагала, что вы в курсе. И суть в том, что Александр Юрьевич подозревает, что на производстве есть кто-то, кто может заведомо ухудшать эффективность производства. Разумеется, доказательств нет, как и полной уверенности в том, что это так. Вику, с её способностями, он определил на должность кладовщика. Я… не очень хорошо общаюсь с Викой по многим причинам, и вы об этом знаете, я хотела бы попросить вас посодействовать.              — В чём?              — Нужно как-то нативно подвести Вику к тому, чтобы она собирала слухи, которые витают на производстве или сама оценивала работу сотрудников, чтобы мы могли за что-то зацепиться. Александр Юрьевич сказал, что вызвал мастера, чтобы тот проверил оборудование. Это всё займёт время.              Воропаева крутит чашку за ручку по часовой и обратно.              — И вы хотите, чтобы я стала прокладкой между Викой и вами, Катя?              — Если это возможно. Я не уверена, что Вика захочет помогать мне, а найти способ с ней договориться для меня не представляется возможным, по крайней мере, всё это будет выглядеть неестественно и неискренне.              — А мне вы сейчас помогли по этой же причине? Этот разговор никак не тянет на неотложное дело.              Катя зависает от вопроса, в упор смотрит на Воропаеву, спокойно отпивающую чай.              Что ж, логика в её вопросе есть. И да, они очень похожи с Воропаевым.              — И да, и нет, — честно отвечает Катя.              Воропаева ставит кружку с чаем, переводит взгляд на окно, где на небе нет ни одного участка без тучи.              — Это Саша попросил?              — Простите?              — Нет, ничего. Я вас услышала, постараюсь донести до Вики информацию в том виде, в котором она поймёт и вызову вас, если что-то станет известно. Можете идти.              ***              Это было… выматывающе.              Катя подходит к кофемашине и почти сразу слышит из кабинета:              — Катя?              — Да?              — Кофе.              Лаконично.              Через пару минут кружка кофе ставится на его стол, а Катя, немного уставшая смотрит на него.              — Кажется, из-за меня вы плохо спали.              Катя медленно моргает, веки очень тяжёлые, а переваривание слов Воропаева занимает больше времени.              — Нет, всё в порядке.              — Кать, я же говорил, что мне нужна максимальная эфф…              — Я знаю! — довольно громко отрезает Катя. — И я вас уверяю, что я проработаю сегодня эффективно, — выплёвывает, — если это всё, я могу идти?              Катя сорвалась на него не из-за того, что он-в-который-раз-говорит-это-чёртово-слово, а из-за того, что она видела. Из-за Андрея, Киры, из-за самой себя.              — Надеюсь на это.              Вместо того, чтобы потушить, налил масла в огонь.              Что ж, в этом весь он.              Вместо того, чтобы… Боже, она действительно ожидала, что он поблагодарит её за то, что она сделала? А что, собственно, она сделала? Просто увела Киру, причём сделала это весьма глупо. Он, возможно, вообще ушёл к тому моменту и не слышал.              Катя сглатывает. Разворачивается. И уходит.              Неблагодарный.                     ***              Следующие несколько дней прошли в относительном спокойствии. Антикризисный план передан специалисту для проверки, мастер придёт в воскресенье проверить оборудование, Кира передала информацию Вике, Андрей осваивается на производственном этаже (и удивительно, что не подошёл оправдываться), а Коля не может нарадоваться своему новому рабочему месту.                     Катя решила проверить Киру на наличие информации о делах на производстве. Она, конечно, сомневается, что уже есть какие-то новости, но решает лишний раз удостовериться. Ей совершенно не хочется слышать от него, что она неэффективно работает и не предоставляет ему информацию по первому требованию.              ***              В кабинете Киры не оказалось, поэтому Катя решила отправиться на производственный этаж. Всё равно новых задач от Александра не было, но не успела она зайти в лифт, как столкнулась с Кирой, выходящей из него.              Выглядела она едва ли лучше, чем тогда, когда выясняла отношения с Андреем в баре. Пушкарёва даже растерялась и забыла, что она хотела поговорить с ней, ведь, очевидно, помимо разговора, если таковой был, с Викой, её больше заботило происходящее с Андреем, с которым всё очень не очень.              Ехать на производственный этаж оказалось без надобности, пересекаться с Андреем без видимой на то причины или просьбы Александра ей не нужно, а значит можно вернуться к себе, чтобы…              Стоило Кате развернуться, как она замечает то, что лучше бы она не видела.              Тропинкиной на рабочем месте нет. И она совершенно не знает, где она, но это, определённо, к лучшему.              Катя подбегает к девушке, попутно снимая с себя пиджак, прикрывает её поясницу и бёдра.              — Кира Юрьевна, — едва успевает произнести Катя, как Воропаева недоумённо и озадаченно смотрит на неё. — У вас… видно… — неловко, — прокладка протекла.              Кирины глаза расширяются от удивления, а выражение лица становится до жути неловко смущённым. Она прижимает пиджак и держит его спереди за рукава.              Проблема.              — Катя.              — Я… так, сейчас, — Катя никогда не оказывалась в такой ситуации. Вернее, оказывалась, но только сама, а не помогала кому-то. — Кира Юрьевна, идите в туалет, я принесу вам запасную и попутно забегу к Милко, возможно, у него найдутся какие-то брюки или юбка и н-нижнее бельё.              К её удивлению, Кира кивает и уходит в сторону туалета, а Катя буквально бежит к своему рабочему месту, искренне радуясь тому, что не встречает никого из женсовета.              И почему Кире не сказала Вика? Или хотя бы Андрей? Она же в белых брюках!              ***              Операция по спасению Воропаевой прошла успешно. Девушка переоделась, Милко великодушно нашёл всё необходимое, если Катя правильно поняла, попутно очень удивился тому, что Пушкарёва вообще этим озабочена.              Пока Пушкарёва крутилась то тут, то там, обсуждала с Милко на каком этапе находится разработка коллекции, Воропаева, по скромному мнению Кати, должна была немного отойти от происходящего с Андреем и настроиться на рабочий лад, поэтому она решает пойти к Кире в кабинет и всё же поговорить о Вике.              Вот только у Воропаевой были совсем другие планы.              — Кира… Юрьевна… — Катя обречённо шепчет, когда смотрит на заплаканную девушку, пьющую виски с горла. Вся тушь размазана по лицу, губы искусаны до крови и девушка, отпивая алкоголь, морщится каждый раз, на голове едва различима тень укладки. Девушка отпивает, поглаживая свободной рукой себя по плечу другой руки.              Кате кажется, что, если оставить Киру одну, она свернётся в позу эмбриона, чтобы стать менее заметной, менее значимой и это, отчего-то, больно колет под рёбра, отзываясь весьма знакомыми чувствами.              — Спасибо… Катя…              Очевидно, Кира подумала, что Катя за этим подошла.              — Нет, Кира Юрьевна… я…              — Почему?! — Катя вздрагивает от той боли, что сквозит в её голосе, а на лице отражается недоумение. — Почему вы?!              Катя сглатывает вязкую слюну, если раньше она бы оскорбилась, то сейчас она просто понимает то, что Кира на пределе своих возможностей. Она слишком изнурена.              Девушка зарывает руки в волосы и превращает причёску в чёрт-те что ещё больше, чем было. А Катя не может не смотреть на неё с сожалением и глубокой печалью, сострадание начинает медленно течь по телу и Катя, кажется, впервые осознаёт, что может испытывать это чувство по отношению к Кире.              — Почему я что? — осторожно переспрашивает девушка.              Пусть Пушкарёва даже и не понимает о чём вопрос, она всё равно, не из-за просьбы Воропаева, хочет выслушать её. Она отчётливо знает, что виной этому состоянию Андрей. Он буквально творец того, что молодая девушка так выглядит и не знает, что делать со своими чувствами, кроме как залить их алкоголем.              Кате жаль.              Очень. Очень жаль Киру. Никакой Жданов не стоит того, чтобы так себя изводить.              — Почему именно вы сказали?! Я же… я ходила там, и никто… ни Андрей, ни Вика… Никто ничего не сказал!              — Тактично промолчали?..              — Остальные ладно, но Вика?              Она снова отпивает с горла, морщится, размазывая алкоголь, кровь, слёзы и тушь, а Катя понимает, что её проблемы буквально растут в геометрической прогрессии.              — Не обратила… Кира Юрьевна, хватит.              Три четверти бутылки уже нет.              Катя совершенно не знает её терпимость к алкоголю. Катя, пусть и сочувствует, но умеет анализировать, а потому понимает, что именно ей нужно будет приводить Киру в порядок. Она не возвращалась на своё место уже длительное время, поэтому не знает, на встрече Воропаев или нет, о внеплановых он не особо предупреждает, а он о какой-то точно упоминал… вроде бы да…              — Верно. Хватит! ХВАТИТ ВСЕМ ДЕЛАТЬ ИЗ МЕНЯ ДУРУ! Я УСТАЛА, СЛЫШИТЕ?! УСТАЛА!              О, а вот это проблема.              — Кир…              — Вы водите машину?              — Что?              — Умеете водить? Права есть?              — Да.              — С собой?              — Д-да…              — Отлично.              Кира берёт бутылку, подходит к столу и забирает сумку, попутно закинув в неё телефон.              — Сможете отвезти меня домой?              — Мне нужно…              — Кать, я разберусь с Сашей. Вам просто нужно отвезти меня. Не хочу, чтобы он видел меня такой. Не сейчас. Пожалуйста.              У Кати где-то больно колет и ей кажется, что во всём теле сразу. Есть же Вика. Почему… почему она просит её?              — И всё же мне нужно забрать мою сумку, права там.              Ладно, с Воропаевым разберётся позже.              ***              Это было что-то из области фантастики.              Всю дорогу, Кира рассказывала об их отношениях с Андреем, кажется, в никуда. Она не ждала ответа Кати, не объясняла детали, которые та не могла знать. Просто безостановочно говорила-говорила-говорила, продолжая допивать виски.              — Я ведь думала, что Андрей… что он такой… такой, а оказалось вон как. Как начал изменять, клялся, божился, что оступился, что по пьяни, по глупости… чего только мои уши не слышали… и всё по новой. Знаете, это утомляет. Толкать эту телегу в одиночку. Я постоянно обсуждала это с Викой, она даже следила за ним, по возможности, но… ничего не поменялось. Абсолютно. Всё как было, так и осталось. Лишь я стала ещё более несчастной.              Катя не отвечает на реплики не потому, что не знает что, а потому, что Кире её ответы не нужны.              — Я запуталась. Мне кажется, что я стою в лесу, в самой глухой и богом забытой чаще, где множество троп и куда бы я ни пошла – всё равно возвращаюсь откуда начала.              Это печально. И что более горестно то, что она вроде как понимает, что это дорога в никуда, но вот эти постоянные шансы Андрею, его лапша, удобно повешенная на её – да и на Катины в своё время – уши, ложная надежда, внушение и убеждение в лучшем – лишь мешает. Это должно закончиться. У этого нет будущего и дело отнюдь не в ревности. Теперь нет. И, честно сказать, вряд ли уже когда-нибудь будет.              Теперь Катя отчётливо понимает всю ненависть Александра к Андрею; если он видел и не такое и часто, она может с девяносто процентной вероятностью поставить на то, что она бы тоже ненавидела его всей своей душой.              — Вы… поможете мне подняться домой? Кажется, я сама не дойду…              — Хорошо.              Женская солидарность, да?                     ***              Катя, как просила Кира, помогла ей подняться. Она позаботилась о девушке на все сто процентов и совершенно не из-за того, о чём вчера разговаривала с Воропаевым. Она осознавала это чётко и ясно.              — Не говорите Саше, — надломленным голосом просит Кира.              — Не буду.              — Пообещайте.              — Даже если пообещаю, слона в комнате не утаишь, Кира Юрьевна. Он может и сам всё узнать, и я… вряд ли я смогу препятствовать этому.              Кира ничего не отвечает. Но факт остаётся фактом, вряд ли это пройдёт бесследно.              Когда Катя убедилась, что Кира отчасти переключилась на сериал, что шёл по телевизору и перестала хлыстать алкоголь, она ушла.              Рабочий день закончен. А она покинула рабочее место, не предупредив, и пусть Воропаева сказала, что разберётся, если он сейчас ей позвонит, то, что ей делать?              Катя выходит из подъезда и едва ступает пару шагов, как в упор на неё смотрит не кто иной, как…              Александр Воропаев.