Глава седьмая

      Весь следующий день Катя была сама не своя, и дело было отнюдь не в произошедшем с Александром. По крайней мере, она была не одна в полном раздрае, поэтому осознание последствий опрометчивого поступка было куда слабее, чем она могла себе представить.              Скажите, она же ничего с собой не делала?              Тем не менее Катя не могла не думать о Кире. Воропаев явно не был удивлён тому, что с ней произошло, словно подобное поведение – чёртова норма, которая постоянно стреляет. Что именно он подразумевал под «делала»? И делала ли она что-то вообще, раз у него возник такой вопрос?              Катя прекрасно понимает, что она многого (если не всего) не знает о Воропаевых. И этот вопрос остался кислостью во рту, которая никак не проходит.              Предчувствие.              Катя чувствовала в груди медленно тлеющее беспокойство и тревогу, которые плавно перетекали в панику. Она никак для себя не могла объяснить вызванные чувства, равно как и не могла полностью их игнорировать. Ситуацию ухудшало то, что сегодня – суббота. Быть может, если бы Пушкарёва увидела бы Воропаеву на работе, этого бы всего не было, но что поделать? У Кати было лишь смутное представление о том, что могла бы сделать Воропаева.              Всё в порядке. Всё должно быть в порядке. Кира не слабая духом.              Не слабая.              Верно?              Катя, наматывая тридцатый (если не больше) круг по комнате, прокручивает в голове все воспоминания, связанные с Кирой, сверху накладывается вопрос Воропаева.              Проблемы, о которых вскользь упоминал он вчера.              Травмы, которые, очевидно, у неё есть.              Усталость, подавленность, отрешённость, дезориентация.              У Кати нет никакой логической причины, чтобы объяснить это переживание.              Она тратит полчаса на внутренний спор с собой.              Начинает вечереть.              Лучше сделать и сожалеть или не сделать?              ***              В домофон Кира не отвечает. Кате повезло, что вышел сосед с невероятно красивым лабрадором и пустил её в подъезд.              Катя звонит. Стучит. Кричит.              Даже соседи вышли проверить, что происходит. Катя долго извиняется, объясняется, что не может дозвониться до подруги.              И тут щёлкает. Телефон!              Гудок. Один другой.              Пушкарёва звонит снова.              Нет ответа.              Катя прислоняется ухом к двери и прислушивается. Спустя время она слышит слабую, едва различимую мелодию. Телефон падает, Катя опускается по двери вниз, нащупывает телефон и убирает его. Она не хочет думать о том, как она выглядит со стороны.              Но.              Она дома. Воропаева точно дома, либо там только её телефон, но где она сама?              Катя понимает, что переступает все возможные черты. Понимает, что, если это всё не оправдано – она выслушает сполна и от неё, и от Воропаева, но она не может… что-то внутри буквально разрывает её на части от беспокойства.              Она буквально мечется от двери к двери, наматывает круги и чувствует тотальную, всеобъемлющую, всепоглощающую безысходность. Она поднимается на этаж выше, затем снова спускается, но выделяемый организмом адреналин не проходит.              Боже, пусть она ошибается.              Катя не хочет сдаваться, но ей нужно. Она не может сделать ничего. Разве что вызвать милицию, чтобы те…              А если действительно да, то… как… как потом оставить квартиру? Нет. Стоп.              Да. Лучше так. Жизнь дороже, важнее.              Девушка не помнит, куда она положила телефон, роется в сумке, а затем опускает руки в карманы кардигана и ужасается, и радуется одновременно.              Вместе с телефоном она достаёт ключи, те самые, что вчера дала ей Кира и которые – о чудо – она забыла отдать.              Катя судорожно пытается вспомнить какой от какого замка. Её пальцы трясутся и пока она подходит к двери; ключи пару раз падают.              ***              Она чувствует, как быстро бьётся её сердце о грудную клетку. Катя даже забывает разуться, словно сейчас это важно, словно сейчас это не имеет значения.              Мне всё это причудилось. Я просто веду себя странно.              Девушка даже не понимает в чём именно она хочет себя убедить. Ей страшно, неподдельно страшно и это не идёт ни в какое сравнение с тем страхом, что она испытывала от раскрытия правды на совете директоров или возможности раскрытия их любовной связи с Андреем Кирой.              Стоит Кате пройти в комнату девушки, как её накрывает леденящий душу ужас.              — О… боже… — едва выдыхает Катя.              Она не помнит, как достаёт телефон, не помнит, как набирает номер, не помнит, как разговаривает с диспетчером и что вообще говорит.              Эта картина навсегда останется в её памяти.              Вся кровать в крови (и Катя искренне хочет верить, что Кира просто не ходила в душ), повсюду разбросаны мужские вещи – и она догадывается чьи, совместные фотографии, на столе открытые блистеры с таблетками и не теми, что купила Катя вчера, а девушка, распластанная по полу, с непонятно как скрюченными конечностями, лежит, едва дыша.              Катя абсолютно не знает, что делать и как вообще пытаться оказать первую медицинскую помощь. Она не знает, чего наглоталась Кира, и она точно не знает, что в таких ситуациях нужно делать. Катя судорожно осматривает всё, боится сделать шаг. Её буквально парализовало. Её радует лишь то, что она видит, как слабо поднимается и опускается грудная клетка.              Скорая приезжает быстро, рекордно быстро.              Катя в полном шоке, дезориентирована, она едва успевает отвечать на вопросы, ответы на которые она точно знает.              — Её нужно срочно госпитализировать. Возьмите всё необходимое…              У Кати белый шум смешивается со словами врача. Она действует в чёртовом режиме автопилота. Она неведомо как запоминает информацию, копается в Кириных вещах, ищет одежду, простынь, всё необходимое, пока девушку выносят на носилках.              Ей кажется, что её руки работают отдельно от мозга или, наоборот, мозг работает, а Катино самосознание нет. Всё происходит быстро и ей кажется, что она смотрит за всем происходящим со стороны.              Катя чувствует, как тошнота подкатывает. Нервы оголены до предела, её трясёт, она буквально чувствует дрожь в мышцах.              Собраться. Она приказывает себе собраться. Находит сумку, складывает всё необходимое, закрывает квартиру и спешит в машину скорой помощи.              ***              Катя бегает от кабинета в кабинет, от врача к медсестре и обратно, к женщине, что работает в аптеке на первом этаже. Пушкарёва искренне благодарит себя за то, что у неё есть с собой деньги. Она искреннее радуется тому, что она успела, ведь врач сказал, что, если бы её обнаружили позже – всё могло было закончиться иначе и Катя не рискнула уточнять: как именно и что это вообще значит.              Катя совершенно не следила за временем, она даже не знает, где её телефон и не оставила ли она его в квартире Киры.              Пушкарёва не знает, сколько времени прошло, но ей кажется, что она в этой больнице вечность. Ей кажется, что она знает все кабинеты и коридоры так хорошо, словно всю жизнь жила здесь.              Наконец, когда желудок Киры промыли, поставили капельницу, она смогла спокойно вдохнуть.              Катя сидит на стуле возле кровати; в квартире Воропаева выглядела мёртвой, сейчас она выглядит не лучше, но и не хуже. А это, несомненно, радует.              Катя дрожащими руками берёт телефон в руки. В её голову только сейчас приходит мысль позвонить ему. Она совершенно не подумала об этом. Справедливости ради, ей некогда было думать, нужно было действовать. И быстро.              Руки дрожат, пока ищет нужный контакт.              Катя понимает, что она не в порядке. Никто не был бы в порядке. Она даже не может отдалённо представить, что будет чувствовать он.              Воропаев не отвечает на первый звонок. И на второй.              Он всегда ей отвечал. Даже когда мог предположить, что она звонит уточнить сущую мелочь, едва ли на что-то влияющую.              На третий он отвечает, но не успевает Катя и слова сказать, как слышит довольно противный, излишне приторный голос:              — Милочка, если мужчина не отвечает, значит он занят. Тем более уже ночь, понимаешь же, чем он может быть занят?              Катя чувствует тошноту. Её выворачивает, мышцы сводит. Ей хочется выблевать всё, что подступает к глотке.              Сбросить.              Боже.              Хватит.              Она не выдерживает.              Кира просила не говорить и не позволять ему увидеть.              Но как Катя может?.. Как…              Соберись, Пушкарёва!              — А если человек настойчиво звонит, очевидно, что что-то случилось, — каким-то неведомым образом она позволяет своему голосу звучать с такой сталью, что ей даже на мгновение кажется, что она точно воспроизводит интонацию Воропаева.              Она слышит фырканье, довольно громкое и многозначительное.              — Видишь ли, у нас был бурный вечер, и он…              Вот что-что, а это она слушать не собирается.              — Мне плевать, — злобно выплёвывает Катя. — Дай. Ему. Чёртов. Телефон.              — Послушай…              Это действует на уже расшатанные нервы, как красная тряпка для быка. И ей совершенно плевать, что они не различают красный цвет.              Катя знает, что Кира не очнётся в ближайшее время; знает, что уже поздно и так она побеспокоит людей из других палат. Но ей плевать, господи, как ей плевать и как же, чёрт возьми, невыносимо разговаривать с такими недалёкими людьми.              Тупыми людьми.              — Я сказала, чтобы ты дала ему чёртов телефон! Иначе он никогда не простит себе и тебе в частности того, что ты мешаешь ему узнать важную информацию! — в динамике тишина. И этого достаточно, чтобы Катя дала волю тем эмоциям, которые она часто подавляет. — Я СКАЗАЛА: ДАЙ. ЕМУ. ЧЁРТ…              Катя слышит, как девушка ойкает. Довольно громко и обиженно. Различается непонятное копошение, звук ткани слишком чётко слышится, почти осязается.              — Да? — голос звучит сонно и вяло. И Кате хочется рассмеяться. Громко и истерично. Её нервы не в порядке. Она не в порядке. — Катя?              Дайте ей сил.              — Кира. Больница. Отравление. Адрес и номер палаты вышлю сообщением, едва ли вы это запомните.              — Чт…              Катя не дослушивает. Сбрасывает и отправляет сообщение. К чёрту.              Она чувствует всю тяжесть мира на своих плечах. А затем, успокоившись, решает поправить плед, которым медсестра неаккуратно укрыла Киру.              ***              Дверь в палату открывается так сильно и резко, что на стене, очевидно, будет вмятина.              Воропаев, кажется, одевался, не глядя: вся одежда мятая и в полном беспорядке. Джинсы и рубашка. Хотя страннее он бы выглядел в брюках и футболке. Засосы красуются на шее и, если судить по цвету, они свежие. Да и по логике: вчера вечером их не было. Он быстро подходит к Кире, осматривает, кидает стеклянный взгляд на Катю, которая, наверно, выглядит не лучше самой Воропаевой.              — Что… случилось? — его голос звучит очень отдалённо как эхо.              У Кати, кажется, все чувства атрофировались. Она не знает, что сказать и как. Она смотрит как будто сквозь него; устала. Ей нужно немного спокойствия.              Пушкарёва не хочет признавать, но, когда увидела его – ответственность и беспокойство, что были на её плечах последние несколько часов, разделились и теперь он тоже их несёт.              — Катя?!              А ещё он кувыркался с девушкой… Нет, Катя не осуждает, он имеет полное право. Но разве он не должен был пойти против Кириного желания? Против Катиного убеждения? Ему это было важнее или почему вообще он?.. Нет, почему это вообще её волнует? Он имел на это право, он, наверняка, не думал, что Кира сделает что-то подобное. Он на это надеялся. Верил. Катя тоже… она даже не знала до его вопроса, что Кира может… Это было просто предчувствие. Что-то щёлкнуло.              — Спросите у врача.              — Что? — глухо.              — Я сказала, — Катя срывается, — спросите у врача! Я не объясню вам всё грамотно, а вас, очевидно, в первую очередь волнует Кира, а не как я оказалась во всём этом замешана. Я от себя сделала всё возможное. ВСЁ! Я… я… я… — она начинает заикаться. Катя жадно и часто хватает воздух. Его в лёгких становится слишком много. Катя пытается сделать короткие вдохи. Тщетно.              Больно.              Она даже не замечает, как Воропаев оказывается рядом, как он хватает её за плечи, как трясёт.              — Катя! Всё в порядке? Катя…              Она не реагирует. Она жадно хватает воздух. Воропаев буквально приказывает:              — Чёрт возьми, дыши! Смотри на меня! Дыши!              — Я… я…              — Дыши. Медленно… чёрт возьми…              Воропаев прикладывает руку ко рту девушки.              — Дыши только через рот. Услышала меня?              ***              Гипервентиляция.              Умелая помощь Воропаева помогла и постепенно Катино дыхание пришло в норму. Она никогда в жизни не видела кого-то настолько обеспокоенного её состоянием. Даже мама или папа не выглядели так, как он, и она понимает, что это обусловлено только тем, что он буквально подбит состоянием Киры и вряд ли бы когда-нибудь искренне переживал бы о ней. Вероятно, Пушкарёва убедила себя в этом на девяносто процентов, что дело ещё и в благодарности, которую он, может, и не осознаёт, но явно испытывает.              Катя пьёт любезно заваренный медсестрой чай из мяты, Александр выбивает у врача всю информацию о состоянии Киры.              — Сейчас её жизни ничего не угрожает, — в который раз повторяет врач. — Девушка вовремя обнаружила её. Самое опасное позади.              Катя не знает, сколько она пила чай и как долго шёл разговор. Она была в прострации. Буквально смотрела в одну точку, понимая, что в голове нет совершенно никаких мыслей.              Ничего. Пустота.              Кружка ещё тёплая, поэтому Катя наслаждается теплом, делая маленькие глотки. Врач и медсестра ушли, остались они втроём.              Воропаев не сводит с неё взгляда. Он следит за ней, словно хищник, изучая повадки жертвы. А Кате индифферентны его игры.              — Почему?              О, она тоже задавала себе этот вопрос сегодня, минимум, тысячу раз. Почему она вообще подумала, что с Кирой что-то не так? Почему она решила очеловечить в своих глазах этих двоих? Почему была откровенная вчера с ним? Почему помогла Кире вчера? Почему не сдержалась и поехала сегодня? Почему?              Почему?!              — Почему что? — устало выдыхает Катя вопрос, словно ей до боли в костях тяжело говорить.              Воропаев пристально смотрит на неё.              — Почему ты поехала к ней? — Кате режет слух его тыканье. Если ранее она подумала, что он перешёл случайно, от переживаний, то теперь он сделал это вполне осознанно.              — И это всё, что тебя сейчас волнует? — он не меняется в лице совершенно, словно её тыканье его не волнует.              — Сейчас – да. После я задам другие вопросы.              Катя горько усмехается. Чай вмиг ощущается безвкусным, а тепло, что отдавалось в руки от кружки – исчезло.              — А кто сказал, что я хочу отвечать? С чего ты решил, что мне есть что говорить?              Воропаев удивлён. И на это указывает его быстро поднявшаяся и опустившаяся левая бровь. Его привычка.              — У тебя не будет другого выб…              Осточертело.              — О, нет, — обрывает его Катя. Дерзость, смелость, безрассудство. Она никогда не думала, что сможет так себя вести с ним, да и во время телефонного разговора тоже. Но сейчас она слишком устала, чтобы тратить время на воспитание и этику. Она стала той, благодаря кому Кира не отправилась на тот свет. Если в прошлые разы у Кати не было права голоса, потому что её, как провинившегося котёнка, тыкали носом, то сейчас ситуация другая. — У меня есть выбор. И я всё ещё помню обещание, данное Кире и единственная, будь уверен, причина, по которой я тебе позвонила, пусть и не сразу, потому что, веришь, у меня не было ни мгновения, чтобы подумать о чём-то или ком-то другом, кроме как о ней, не было. Так вот, единственная причина – человечность. Я знаю, что я нарушила обещание, но и быть причиной твоего дурного настроения, а затем громоотводом, потому что ты потом всех собак на меня спустишь в своей излюбленной манере – я не хочу. Ты её брат. Ты её семья. И только мы вдвоём, кроме понятных людей в виде врачей и медсестёр, знаем о произошедшем. Я не звонила ни Вике, ни Андрею. Хотя могла бы. Ситуация, согласись, из ряда вон выходящая.              Воропаев слушал и смотрел на Катю так, словно видел впервые.              — Почему? — продолжает Катя. — Потому что я вдруг начала о ней переживать. Беспричинно. Просто что-то стрельнуло. А может виной твой вчерашний вопрос. У меня нет для тебя ни одной логической причины. Считай это женской интуицией. Почему я не оставила её одну, не поехав в скорой вместе с ней? Извини, но на этот вопрос я даже не вижу смысла отвечать, только если ты не считаешь меня человеком хуже, чем Жданов.              Александр молчит.              Они смотрят друг на друга также, как вчера, но теперь их взгляды совершенно иные. Потерянные, затравленные, беспокойные, отчаянные.              Воропаев не говорит ни слова, достаёт пачку сигарет и уходит из палаты, оставляя Катю с Кирой, словно не сомневаясь, что она не уйдёт, хотя теперь он пришёл, а значит, что её помощь не нужна.              ***              Воропаев скуривает одну сигарету за другой.              Саша не привык быть откровенным, поэтому совершенно не удивился своему резкому желанию сбросить напряжение известным и быстрым ему способом; вытрахать из своей головы всё, оставить зияющую пустоту и приятное послевкусие, пусть и недолгое. Он обжёгся о вчерашнюю Катю; сильно и нетипично. Это было непреднамеренно. Воропаев не планировал сближаться с ней. Ему, по правде говоря, вообще это не нужно. Он просто собирался выжать из лошадки всё, что она могла дать и отправить её потом… к той же Виноградовой.              А она внезапно оказалась человеком и весьма интересным.              Воропаев пошёл на поводу у своей похоти; найти номерок девушки, которая всегда «за» было делом несложным. После вчера он не хотел пить, и он был благодарен себе за это, ведь он мчал в больницу, нарушая все мыслимые и нет правила дорожного движения.              Он спал, когда его любовница взяла трубку. Но громкий голос Кати буквально заставил его проснуться. Во-первых, он её такой никогда не слышал, во-вторых, её слова, отчасти различимые, вселили в него неподдельных страх.              Катя ответила так, как он всегда требовал. Прямо, чётко и без воды.              Но, ей-богу, лучше бы она несла бессвязный бред или хотела бы уточнить его расписание.              Пушкарёва спасла его сестру. Она потратила, один бог знает, сколько времени. Она, наверняка, платила врачу за срочность, медсёстрам за присмотр и уход, за лекарства и необходимые вещи. Как она попала к Кире – вопрос, но он и на него узнает ответ.              Катя сделала то, что сделать должен был он, ну или, на крайний случай, её жених. Чёртов выблядский Жданов, который и довёл его сестру до такого состояния. Снова. Это ненормально. Этого не должно было быть. Ему хватило потерять родителей, терять сестру… он не железный. Совершенно нет. И он бы в лицо рассмеялся тому, кто считает его таковым.              И если бы не Катя…              Если бы не эта несуразная, нескладная, странная девушка… он бы, возможно, содрогался и рыдал над остывающим телом сестры. Он бы начал искать место… он бы… снова…              Его мутит от мыслей. Он кашляет.              Всё обошлось.              Кира в порядке. Врачи рядом. Она в безопасности.              Он пытается убедить себя в этом.              Он также понимает, что Катя выглядит не лучше её. Ему даже показалось, что девушка впервые оказалась в такой ситуации, но он был безмерно благодарен ей за то, что она не растерялась.              Воропаев докуривает пятую сигарету. Понимает, что ему нужно подняться, но понимает, что он вряд ли найдёт слова, которые нужно сказать Кате.              Саша даже не хочет высказывать за её тыканье, хотя первый же и начал.       Но, чёрт возьми, она так прекрасно звучит, когда зла, когда эмоциональна.              И эта мысль до чёртиков пугает его.              Не время думать об этом. Помимо состояния Киры, у него ещё проблемы в компании. И ему нужно как-то, блять, совместить всё это и не сойти с ума, а ему кажется, что он уже…              ***              Когда Воропаев возвращается, замечает, что Катя бодрствует. Он был уверен, что она от нервного перенапряжения уснёт, хотя едва ли это можно сделать на маленькой табуретке.              Девушка пустым взглядом смотрит на Киру.              — Кать.              Она устало переводит на него взгляд.              — Саш? — у Воропаева округляются глаза. У Кати тоже. Ей на мгновение кажется, что это сказала Кира, как, видимо, и ему. Но нет. Это была Катя. Это был её сиплый, полный усталости голос. — Простите… Я… Боже, у меня просто каша в голове. Правда. Я… не думаю, что до конца осознаю происходящее… Прости...              Она выглядит виноватой. Она уверена, что он это видит.              — Всё в порядке, сейчас можешь ко мне так обращаться, если так тебе легче.              Катя же растеряно смотрит на него, словно не верит ушам. Нет, он же должен быть мягче к человеку, который спас его сестру. Это вполне логично.              — Ты… останетесь с Кирой? — Катя путается в речи. — Я никому… ничего не скажу…              — Я и не утверждал обратного.              — Кира… она… я… — Воропаев терпеливо ждёт. — Я… не знаю почему, правда, может дело в твоём вчерашнем вопросе. Может, в интуиции. Честно, мне плевать, что бы это не было, я этому благодарна. Я приехала. На домофон она не ответила, зашла, когда выходил человек. Стучала, звонила, прислушивалась… Затем услышала мелодию. Поняла, что она там. Предположила. Я… хотела позвонить в милицию. Забыла, куда кинула телефон, когда он упал… и случайно обнаружила ключи, которые она мне давала, а я забыла вернуть. А… когда… когда…              — Дыши. Медленно, — его голос непозволительно нежный.              — Когда я вошла… она…боже… — Катя закрывает лицо руками. — Там была кровь… на кровати…у неё мес… в общем, это не из-за раны или травмы. А потом я увидела её, лежащую на полу, как тряпичную куклу, а вокруг… его одежда, их фотографии и упаковки таблеток.              Катя осмеливается посмотреть на Воропаева, которого освещает маленькая лампа, стоящая на прикроватном столике. Он закрыл глаза одной рукой и смотрел, кажется, в пол, или на кулак другой руки. Катя не знала.              Она увидела дорожку из слёз.              ***              Они сидят в коридоре, полностью пустом и едва освещаемом. Он захотел выпить кофе, а Катю попросил пойти за компанию. Ему очень не хочется ощущать одиночество.              Воропаев сидит, уперев руки в колени.              Какая ужасная ночь.              Больше всего его гложет то, что всего этого могло бы и не быть, если бы он уберёг её от Андрея...              — Это не твоя вина, — вдруг выдаёт Катя, облокотившись на его плечо.       Это всё чёртов сюрреалистичный сон.              — В смысле?              — Вы не бог, чтобы справиться со всем. Ты не мог знать наверняка, что произойдёт с Кирой. Ты не можешь спасти её от всей боли, что есть в мире, как бы вам этого не хотелось. Ты не всесильный и это нор-нормально. Ты можешь ошибаться. И не нужно брать на себя больше, чем ты можешь вынести.              Он смотрит на девушку, которая выглядит очень сонной. Она путается в местоимениях, но ему это, почему-то, кажется немного очаровательным.              — Твои родители наверняка беспокоятся.              — Я… уже предупредила, что поеду к подруге. Правда, я думала, что я просто задержусь, выслушивая Киру. Честно, в голове всё было очень сумбурно.              — Сейчас, кажется, не лучше.              — Да, определённо. Вряд ли ты когда-нибудь позволили бы мне вот так лежать на вашем плече и тыкать.              — Мы… определённо не в порядке.              — Да, это отличное оправдание, верно? — Катя напоминает ему его же слова.              Он знает, что он не сентиментальный. Он знает, что он мудак по натуре. Он знает, что ему многого не достаёт. Но почему? Почему такой человек как он, получает благосклонность? Что он такого сделал, чтобы она так помогла ему? Чтобы она буквально загоняла себя беспокойством. После всего, что он ей высказывал, пусть и за дело.              Он не может не быть благодарным ей. Он никогда больше не сможет относиться к ней иначе. Не после этого. Не после всего происходящего.              — Вполне, — соглашается. — Я отвезу тебя домой.              — Я… не смогу.              — Что?              — Я… не смогу снова морально проживать это. Я не смогу объяснять родителям, почему выгляжу белее мела. Я не смогу, понимаешь? Я…              — … не умеешь врать? Ну, с этим я могу поспорить.              Катя закатывает глаза.              — Можешь, но не будешь.              — Не буду. Но только сейчас.              — Поэтому я останусь здесь. А вы… можешь разобраться с Кириной квартирой…               и с девушкой, с которой я разговаривала.              Но Катя не озвучивает.              — Я разберусь.              — Не сомневаюсь.              — Я не могу организовать тебе палату, а её одноместная.              — Я и не прошу. Сейчас главное Кира. Я могу поспать и на диване здесь.              — Моего плеча не будет рядом.              Александр даже не замечает, насколько легко и естественно эти слова срываются с языка.              — Переживу. Или могу поехать в Зималетто, думаю, великодушный Потапкин меня пустит.              Он молчит. Смотрит задумчиво.              Воропаев встаёт и тянет девушку за собой. Катя совершенно не сопротивляется.              — Пойдём.              — Куда?              — В машину.              — Алекс…              — Просто посидим там. Теплее, как минимум; как максимум: мы сейчас Кире ничем не поможем. Врач сказал, что она может прийти в себя только к завтрашнему вечеру.              Катя кивает, но он этого не видит.              В машине тепло и Катю начинает забирать в свои объятия Морфей, стоит ей облокотиться на спинку сидения и закрыть глаза.              — Спасибо, — Катя медленно поворачивает голову к нему, вяло поднимает веки и видит Воропаева слишком близко. Настолько, что она может рассмотреть его радужку, а на губах чувствует его дыхание. — Я вряд ли подберу слова, чтобы описать всё, что я испытываю к тебе, но будь уверена: я никогда в своей жизни никому не был так благодарен, как тебе.              Катя уже не может отделить сон от реальности.              Секунды и она опускается вниз, а ещё через время в глазах всё темнеет.              А Воропаев остаётся наедине с необъятных размеров благодарностью к девушке и не менее огромными переживаниями о сестре.