Глава восьмая

      Перед ним стоял выбор: позволить Кате спать в машине или что-то придумать и быстро, потому как времени на бесполезные вещи у него нет.              Что ж, всё уже катилось в Тартар, а значит, не так страшно, если он слегка усугубит последствия их нового вида отношений и хер его знает в какую сторону.              ***              К своему удивлению, но эта идея не вызвала у него никакого отторжения.              Он несёт девушку на руках в квартиру сестры и совершенно не удивлён тому, что она не то чтобы не проснулась, даже не издала никакого звука.              Сильно вымоталась.              Открывать дверь с девушкой на руках был тот ещё квест, но он справился. Он отнёс Катю в комнату для гостей, а затем идёт в Кирину комнату.              Пиздец.              Он не был удивлён поведению Кати от слова совсем, но видеть то, что довело девушку до такого… тяжело. Крови на простынях мало и Воропаев понимает, да и в палате понял, откуда она. Он подходит к столику, на котором валяются открытые блистеры, фотографии, некоторые из которых разорваны, рассматривает одежду, очевидно, ждановскую.              Ему невыносимо. Ему больно. Ему хочется заорать во всё горло и избить Жданова, чтобы его лицо напоминало месиво.              Саша осматривается и не находит письма, он предполагал, что Кира оставит хотя бы пару строк. Но его не было.              Воропаев принимается убирать её комнату, в надежде, что сестра скоро окажется дома.              Кира не была такой.              Саша с трудом может вспомнить, когда сестра могла пасть духом, просто потому что устала что-то тянуть. Она превозмогала всё, что было у неё на пути: травмы, которые получала в спорте, пренебрежение преподавателей, ссоры с Кристиной или с ним. Она справлялась со всем и редко жаловалась. Даже когда не стало родителей Кира держалась. Стойко как солдатик. Да, потом они втроём, в родительской квартире, в которой ещё был аромат их духов, в которой ещё был их след, в которой они провели половину своих жизней – они горевали.              Плакали, кричали, били подушки, Кристина даже позволила себе разбить набор посуды, которую никогда не любила, и которая была подарком Маргариты. Полностью ликвидировала.              Саша держался дольше.              «Эй, дядька, тоже побуянь».              Он фыркнул тогда. Не ребёнок ведь, а они девочки… им можно.              Они вымещали своё горе и боль так, как умели, а Саша был тем, кто потом всё это разгребал.              «Иногда ты слишком мало себе позволяешь».              Да нет. Он всегда позволял себе всё, что было в рамках закона, он всегда пользовался властью и связями, что были в его распоряжении.              Кристина умеет тонко чувствовать его настроение, умеет заметить перемену и всегда пытается повлиять на него. Кира же… местами слишком схожа с ним и поэтому они всегда словно на одной волне, вот только в отношении Жданова их унесло разными течениями.              Он застирывает постельное и чехол для матраца.              «Это не твоя вина»              — Это не моя вина, — шепчет едва слышно.              «Вы не бог, чтобы справиться со всем. Ты не мог знать наверняка, что произойдёт с Кирой. Ты не можешь спасти её от всей боли, что есть в мире, как бы вам этого не хотелось»              — Я не бог, я не могу спасти её от всего, как бы мне не хотелось.              «Ты не всесильный и это нормально»              — Я не всесильный.              Воропаев застилает новое постельное и зависает, когда Катин голос звучит в голове.              «Ты можешь ошибаться. И не нужно брать на себя больше, чем ты можешь вынести»              — Я могу ошибаться. Я…              Он трясёт головой, чтобы сбросить наваждение и чувствует, как слёзы капают на тыльную сторону руки.              Блядство.              Блять, он никакая не тряпка, чтобы позволять эмоциям брать верх. Что это такое?              Он не… он определённо не рухлядь, которая сломается от подобных слов. Саша справлялся, всегда справлялся и сейчас справится.              ***              Саша заканчивает с постельным бельём и уборкой в комнате, ложится на мягкий ковёр на полу, отодвинув столик к кровати.              В какой момент жизнь начинает катиться в пропасть?              У него было всё, теперь: почти всё. Смерть родителей — это не то, к чему можно быть готовым хоть когда-либо. Он достаточно взрослый, чтобы адекватно отнестись к этой ужасающей новости, но это отнюдь не означает, что он понял и принял это.              Иногда, временами, когда стены собственной квартиры ощущаются досками гроба: он думает. Думает о том, что родители просто где-то отдыхают, что они уехали на дачу, чтобы справить годовщину вдвоём и насладиться временем друг с другом, или в Таиланде, или на Бали, да, в общем-то, всё равно где. Просто не звонят и не пишут, но точно живы и существуют.              Когда-то он слышал, что первое, что ты начинаешь забывать о человеке – голос. Но Саша помнит, приблизительно, но помнит и голос матери, и отца.              Он не давал себе времени отгоревать, лишь наблюдал за тем, как содрогались от слёз сёстры, он же должен был быть сильным. Если бы развалился и он, Кристина и Кира могли бы не склеиться.              Избегание – не решение проблем. Он это понял, принял, осознал, уяснил и старался научить этому Катю. Вот только он совершенно забыл, что от себя не убежишь и рано или поздно, но собственная боль догонит.              Воропаев трёт лицо руками и массирует виски. Спать не хочется совершенно.              Кира морально более слабая из них троих, и она пыталась найти поддержку в лице Андрея. Он знал это, он видел это. Он прекрасно осознавал, что не всё ему по плечу и есть те вещи, которые он ни физически, ни духовно не сможет додать сёстрам. Кристина в этом плане более обособленная, более самостоятельная и у неё свои способы справляться с эмоциональными мясорубками.              Саша привык быть амортизатором для кого-то, вообще-то, только для сестёр.              Отец часто повторял: мужчина должен быть сильным. Должен. Кто ж спорит? Вот только если судно подбито, оно никак не может выйти в открытое море и уж тем более не может переправлять ни груз, ни людей.              Воропаев латал дыры всем, чем только мог: алкоголем, беспорядочными связями, работой, даже пытался Клочковой…              Но у него не получилось. У него не отболело.              Он не отгоревал.              Задвинул в дальний ящик с надеждой, что никогда не стрельнет.              Стрельнуло и ещё как.              Одна лишь мысль о том, что могло не стать Киры подняло всё то, что было глубоко похоронено в нём.              Гноившаяся рана, на которую он положил подорожник с мыслью «как-нибудь пронесёт», снова болит.              Саша смотрит на часы. Почти половина четвёртого. Он разбитый валяется на полу в комнате сестры, которая несколько часов назад пыталась покончить с собой; в другой комнате спит девушка, которая её спасла; в ванной работает стиралка.              Думал ли он когда-нибудь о том, что такое с ним произойдёт? Допускал ли мысль, что его желание заставить Катю отвечать за свои же действия приведёт к этому?              Нет.              Он был беспощаден с ней, груб и бескомпромиссен.              И ему нужно было быть таким, но вот ирония: есть и другой Саша, мало кому известный и которого случайно частично увидела сегодня Пушкарёва.              Вернее, уже вчера.              Он понятия не имеет, что делать с этими чувствами, которые дышат в затылок. Ему не видится будущее, в котором он не переживает о сёстрах.              Он совершенно не знает, как жить для себя и это его пугает. Впервые.              Что он… будет делать дальше?..              Предположим, Кира расстанется (заочно он считает, что уже) со Ждановым, встретит достойного мужчину, да хоть женщину, вообще плевать, главное, чтобы была счастлива. У Кристины там свои дела и в них он предпочитает не лезть. Поставит Зималетто на ноги и… что дальше?              Оставит компанию Андрею? Вернётся в Министерство? Снова будет трахаться с доступными женщинами?              «Дядька, тебе бы найти новую головную боль»              Тогда он не понял, что имела в виду Кристина, но сейчас, кажется, осознание медленно приходит.              Она сказала: перестань жить ради нас, ведь однажды мы пойдём своими дорогами и тебе придётся увидеть реальность, которую ты избегаешь.              Дерьмово.              Он поднимается и плетётся на кухню. Открывает окно, на дворе прохладно, включает конфорку, чтобы было чуть теплее, а затем включает локальный свет кухонной гарнитуры.              Холод пробирает, он достаёт сигареты и садится на диван прямо возле открытого окна.              Как ему себя собрать? Чем склеить все те мелкие осколки, которые остались от него?              Ему нужно узнать, что именно сказал Жданов. Он уверен, что когда Катя придёт в себя, то начнёт накручивать и делать из себя виноватую. Ведь, если он правильно помнит, в тот день Жданов пытался с ней поговорить и убедить в своих чувствах.              Что ж, мог ли Жданов психануть и сорваться на Киру? Да. Мог ли он сказать что-то, что разбило бы сердце Кире? Да.              Если дело было не в Жданове, то в чём?.. Ситуация в компании не настолько печальна, а Кира не настолько тупа.              Воропаев морщится, висок простреливает болью.              Иногда, когда позволяет себе чувствовать себя разбитым, он ненавидит мир за то, что отобрал родителей, за то, что он такой неспособный сделать что-то большее для сестёр, за то, что он такой… такой…              Трус, когда дело касается его жизни, той части, которую он предпочитает игнорировать.              ***              В пепельницу отправляется третий окурок. Кухня вся пропахла табаком.              Он бы и рад остановить поток мыслей, да не получается. Он тонет. Катится в бездну.              Как машина, которая спускается с горы на затяжном повороте, а он глупый водитель, что забыл, что тормозить нужно двигателем, а не тормозами и теперь у него нет возможности остановиться, только лететь вниз по инерции.              На плечо ложится тёплая рука, Саша вздрагивает, словно обожжённый.              Он смотрит на девушку, которая не надела свои чудные очки, которая осталась в лёгкой кофточке (кардиган он всё же снял с неё) и джинсах. Заплетённые волосы расплетены, и он находит её милой. Совсем немного.              — Что-то случилось? — было почти пять, вряд ли она выспалась за каких-то четыре часа.              — Ага, — сонно выдыхает девушка, облокачивается руками на стол.              — И что же?              — Вы случились.              — И что же со мной?              — Вам горестно. А оставаться одному в таком состоянии очень тяжело.              Воропаев вдыхает воздух слишком быстро. Катя ложится на свою руку лицом к нему.              — Больше не тыкаешь?              — Вы разрешили только тогда.              — Разрешаю и сейчас.              — Кто вы? Где мо- … наш Александр Юрьевич?              — Мо? — он знает, какое слово она не договорила, но не может отказать себе в удовольствии немного поиздеваться. Впрочем, это опять-таки избегание.              — Ничего.              — И всё же?              — Как вы себя чувствуете?              Он не хочет, чтобы она влезала в это больше, чем есть сейчас. Не хочет, правда не хочет…              но.              — А как я могу? Мне кажется, что у меня земля ушла из-под ног, — он сглатывает сухим горлом. — Кажется, будто вместе с ней могла умереть и часть меня, уверен, Кристина подумала бы также.              Свободную руку Катя кладёт ему на лопатки и начинает нежно вести вверх-вниз, вверх-вниз, мягко шепча:              — Всё хорошо. Кира жива. Она в безопасности.              Он прикусывает нижнюю губу и хмурит брови.              — Это не отменяет того ф…              — Верно, — нежно шепчет, — не отменяет, но вы должны принять то, что сейчас всё в порядке. Вам и без того плохо, зачем же вы загоняете себя в ещё большую бездну отчаянья?              — Я же разрешил тыкать.              Катя приоткрывает глаза, которые закрылись сами по себе. И принимается тыкать его в бок. Мягко, ненавязчиво, почти любяще.              — Я не это…              — … имел в виду, — заканчивает Катя, улыбаясь краешком губ.              Воропаев кивает.              — Знаешь…, хочешь скажу кое-что, что тебя удивит?              Саша глупо хлопает глазами. Что эта умная женщина решила сказать, чтобы удивить его? Она его может удивить только глупостью, по типу связи со Ждановым.              Он вопросительно поднимает бровь.              — Я разрешаю тебе быть слабым, — у него сердце пропускает удар, а мир замирает. — Разрешаю чувствовать все эмоции и даже те, что ты себе сам запрещал.              — Хва… — он сам себя обрывает.              — Я разрешаю тебе быть неидеальным. Разрешаю ошибаться. Разрешаю горевать и плакать, давать волю эмоциям. Разрешаю быть эгоистом и выбирать себя, думать больше о себе.              Катя смотрит на него внимательным, долгим взглядом. Тянет руку к его лицу и убирает дорожку из слёз, а он замечает, что не дышал всё это время.              Она убирает руку и закрывает глаза.              — Ха… — выдыхает Воропаев, облизывая пересохшие губы.              Серьёзно, эта девушка…              Ему хочется сказать ей, чтобы не лезла не в своё дело. Кто она вообще такая, чтобы говорить ему это?              Единственная, кто заметил.              Но слова застревают в глотке, и он тупо смотрит на неё.              Воропаев упирает локоть в спинку дивана и облокачивает голову на руку, а другой рукой накрывает Катину, лежащую на столе.              Она не дёргается, не убирает руку – позволяет ему чувствовать тепло, позволяет ему знать, что сейчас он не один.              Они сидят так минуты, а затем, неожиданно для себя, он начинает вести большим пальцем по тыльной стороне её руки, вырисовывая круги.              — Это сумасшествие… — выдыхает он, надеясь, что сказал это достаточно тихо, чтобы она не услышала.              — Ага.              ***              У неё мягкая кожа и тонкие, изящные пальцы. Никогда не замечал.              Воропаев облегчённо вздыхает, тянется рукой, которой подпирал голову, к окну, чтобы чуть прикрыть его.              — Спишь?              — Нет.              — Ты… не хочешь домой?              Она хмурится.              — Это тактичная попытка меня выставить за дверь?              — Нет.              — Тогда зачем спросил? Хотела бы: ушла.              Вот именно. Почему не уходишь? Почему остаёшься?              — Потому что всё это странно.              — Да, я знаю, но это ведь неплохо, верно?              Воропаев зависает.              — Что ты… имеешь в виду?              — Я говорю о том, что это просто человеческая помощь, за которую я ничего не собираюсь требовать. Я рада, что оказалась там, где оказалась и всё обошлось. Я рада, что не случилось худшего. И я просто остаюсь здесь, чтобы ты был не один. Потому что знаю, что есть вещи, которые очень тяжело проживать в одиночестве. Если мои действия для тебя неприемлемы, то я уйду. Я никогда не скажу об этом и даже в наших разговорах никогда не мелькнёт эта ситуация.              Он молчит и рассматривает девушку.              — Мне… страшно, — признаётся Саша, сжимая её руку в своей. — Что, если будут какие-то последствия, что, если Кира не сможет долго прийти в себя, что, если…              Катя поднимается и накрывает его руку своей и совершенно мягким голосом отвечает:              — Тогда ты можешь положиться на помощь своей девушки, думаю, она сможет тебя поддержать. Если ты не хочешь, чтобы имя Киры фигурировало, можешь просто рассказать о чувствах и… что?              — Какая девушка?              Катя хмурится.              — Твоя.              — Моя?              — Ну, не моя же.              — Какая моя девушка?              — С которой я вчера разговаривала.              — А, это… она не девушка.              — Ладно, можешь поговорить со своей пока не девушкой.              — Она не моя девушка, она не пока не девушка.              — Да господи, ты же понял, что я имела в виду!              Воропаев улыбается. В моменте ему вдруг кажется, будто они знакомы всю жизнь, хотя большую часть времени провели вчера вместе и на работе, когда он стал исполняющим обязанности. Удивительно, как за короткое время может многое изменится в жизни.              — Понял, я же не Жданов, — Катя хмурится. Кажется, ей совершенно не нравится его упоминание о нём. — Я… не уверен, что смогу ещё когда-нибудь быть таким откровенным как сейчас. Ты единственная, кроме моей семьи, кто видел меня таким.              — А я разве что-то видела?              Саша смотрит на неё с благодарностью и нежно улыбается, как если бы улыбался сёстрам.                     ***              Он готовит завтрак из того, что нашёл у Киры в холодильнике. Катя же сидит на его месте и смотрит в окно.              Она не знает, как объяснить для себя то, что происходит между ними (и происходит ли?). Ей кажется, она думает, она уверена в том, что вчерашний, да и позавчерашний, но в меньшей степени, день повлиял на их отношения. Они кажутся более близкими, чем были до этого, и она не знает, что чувствует по этому поводу. С одной стороны, она просто оказалась рядом и не могла не поддержать, а с другой… возможно, что Воропаев посчитал её навязчивой. Просто у него не было выбора её прогнать. Хотя едва ли бы он не нашёл за что зацепиться.              — Чай, кофе?              — Кофе.              Катя понимает, что происходящее никак не повлияет на их работу и она более чем уверена в том, что он и сам это понимает.              Боже, почему с ним всегда так сложно?..              Катя чувствует боль в передней части черепа, ломоту в мышцах, дискомфорт в пояснице. Она и удивилась, и нет, тому, что проснулась не в машине. Всё же он подумал о комфорте и о том…              — Стиралка.              — Ага, — отвечает Воропаев, выбивая яйцо на сковородку.              — Где сушилка?              — На балконе.              Катя идёт в ванную и заглядывает в комнату Киры. Он убрал всё, словно этого никогда не было.              Странно, что он вообще оставил это постельное, ведь оно…              — Его подарила мама, — слышит Катя, когда проходит мимо кухни.              Он что, мысли читает?              — Не читаю.              Да не ври.              — И я не вру.              Воропаев поворачивается к ней и по-хитрому улыбается.              — Я настолько предсказуема?              — Нет, просто это логично.              — Как скажешь~, — разочарованно тянет девушка, уходя на балкон.              ***              Кира приходит в себя ближе к позднему вечеру. Катя сидит на табуретке возле окна, а Воропаев в него смотрит, облокачиваясь на подоконник.              Пушкарёва замечает, как сгибаются фаланги пальцев, затем видит, как Воропаева поворачивает голову.              Катя не успевает открыть рот, как Кира говорит:              — С-Саш…, — реакция Воропаева молниеносная.              Он сразу же подбегает к сестре, помогает, спрашивает, а Катя в моменте ощущает себя лишней. Заметив, что всё внимание сфокусировано на Александре, она надеется мимо пройти, чтобы оставить их наедине, но ей не везёт.              — К-Катя?              Девушка виновато смотрит на Воропаева, который лишь пожимает плечами.              — Почему… вы здесь?..              Хороший вопрос.              Я весь вечер, а затем и ночь, да и сегодняшний день провела с вашим братом, потому что случайно застала вас за попыткой суицида и вовремя вызвала скорую помощь.              Они не обсуждали с ним то, что сказать Кире и как вообще объяснить происходящее.              — Она забыла отдать тебе ключи, которые, как я понимаю, ты ей давала в пятницу, когда она тебя отвезла домой. Она вызывала скорую… в общем, я тут появился позже.              И он неплох в сочинительстве сказок.              — С-спасибо…              Катя не отвечает. Она не знает, что ответить, потому, как если бы Кира точно хотела бы… если бы… наверно, она бы тогда, наоборот, расстроилась? Или это был импульсивный поступок от отчаяния?              — Я…              — Я пойду позову врача, — Катя улыбается. — Думаю, Кире Юрьевне нужно прийти в себя, Александр Юрьевич. Вопросы лучше задать позже.              ***              Врача-то Пушкарёва позвала, вот только сама не вернулась в палату. Ей всё же показалось, что это слишком личное и ей туда идти не стоит, поэтому она сидит на лавочке недалеко от входа в здание.              Воропаев позволил ей подобраться к нему слишком близко, позволил увидеть его другую сторону, позволил… быть рядом. И делал он это либо сознательно, либо от безысходности, но Кира своего согласия на Катино вмешательство не давала, поэтому лезть туда не стоит.              Катя обхватывает себя за руки. Прохладно. Она в обед звонила маме, рассказала хорошо слаженную сказку, где у подруги сердце разбито и её нужно поддержать.              Полуправда, но у неё нет желания раскрывать истинную причину никому, даже родителям.              Время тянется медленно. Катя смотрит на машину Александра и понимает, что не уходит потому, что ждёт его. Зачем? Она не знает.              Боже, Пушкарёва, пора вернуться в реальность.              Завтра этой странной близости с ним уже не будет. Всё закончится сегодня. Пора карете превратиться в тыкву.              Идти до ближайшей остановки минут пятнадцать.              Пушкарёва догадывается о чём Воропаев захочет спросить сестру, едва ли он выйдет так скоро.              Всё же его приоритеты очевидны, а остаться с ним было Катиным решением, и она ответственна за это, а не он.              Пушкарёва отказывается признаваться себе в том, что ей становится немного грустно от этих мыслей.