Глава девятая

      Вопреки своим собственным мыслям Катя не нашла в себе сил сделать это. Она поднимается, смотрит в сторону дороги, а ноги не делают и шага.              Перед глазами Воропаев, одиноко сидящий в палате, Воропаев, одиноко курящий на кухне, Воропаев…              Девушка разворачивается и идёт обратно в больницу. Ей почему-то кажется ужасно неправильным оставить его одного в этой ситуации. Катя предполагает, что уже сейчас, когда Кира пришла в себя и он больше не в таком подвешенном состоянии, её помощь может быть ненужной, как и она сама.              А ноги всё равно ведут к нему.              Если… если она сейчас оставит его одного, то ему точно станет хуже, верно? Пушкарёвой это кажется жалким оправданием, но не принять его не получается.              Катя прекрасно понимает, что сейчас она единственная, с кем он может поговорить об этом, кто может поддержать его здесь и сейчас.              Всё изменится, когда о ситуации узнает Кристина, Александр разделит тяжесть с ней, и тогда Катя… и тогда точно всё вернётся на круги своя.              Пушкарёва поднимается по лестнице и встречается с Александром, который спускается. Свет из коридора слабо освещает их, но Катя видит: он снова напуган. Что-то с Кирой?              Воропаев же, не проронив ни слова, спускается ниже, проходит мимо девушки, останавливаясь на ступеньках ниже. Пушкарёва рефлекторно поворачивается к нему, думая, что он хочет пойти покурить, но мужчина обхватывает талию девушки и прижимает к себе.              Катя чувствует его руки, крепко сжимающие ткань одежды, ощущает его дыхание в шею.              — Я подумал, что ты ушла.              И всё. Он не говорит ничего больше, но продолжает крепко прижимать к себе девичье тело, облокачивает свою голову на её.              Катя вспоминает о своих руках, которые безвольно болтаются вдоль тела, и поднимает их, чтобы ответно обнять.              — Холодная, — шепчет Александр.              — Я была на улице.              — Почему?              Не сразу, но Катя отвечает:              — Думала уйти.              Воропаев крепче (хотя куда ещё) прижимает её к себе, и Катя понимает, что это всё из-за того, что он не может или не хочет оставаться один. Только лишь из-за этого.              — Не уходи.                     ***              Катя не знает, сколько они так стояли между этажами, прежде чем Александр предложил переместиться в машину.              — Врач сказал что-то, что тебя расстроило? — осторожно интересуется Катя, рассматривая окна больницы.              — Сложно сказать. Просто предупредил о том, какой может быть Кира в ближайшие дни и, честно сказать, я понятия не имею как с этим справиться. Я буквально не знаю, что мне делать.              Катя сжимает рукой ткань джинсов, закусывает губу. Голос мужчины звучит надломлено.              — Думаю, если Кристина Юрьевна приедет, то тебе будет легче.              Пушкарёва поворачивается к нему, а Воропаев невесело улыбается.              — Перед тем как снова уснуть, Кира попросила меня не говорить Кристине о том, что произошло, — он замолкает. — А я… не знаю, что делать. Я понимаю, почему Кира этого хочет, но не представляю, как не сказать Кристине об этом. У меня всё это просто не складывается в голове. Я…              Катя накрывает его руку, лежащую на руле, своей и ненавязчиво перемещает ближе к коробке передач, чтобы было удобнее.              Она молчит, позволяет себе слегка поглаживать пальцы Александра: проходится по костяшкам, фалангам, ногтям.              — Мне сложно сказать, как в этой ситуации поступить. Мне кажется, что сейчас вряд ли можно применить слова из категории «правильно» или «неправильно». Кристина имеет право знать, а Кира желать того, чтобы она не узнала. Это тяжело и…, честно, я не знаю, как бы я поступила в этой ситуации. Но можно подумать о том: чем именно сейчас сможет помочь Кристина и не станет ли ей плохо из-за этого? Я вижу, что морально тебе тяжело, я… плохо её знаю и поэтому не могу предугадать её реакцию…              Воропаев резко поворачивает руку тыльной стороной вниз и ненавязчиво переплетает их пальцы. У Кати где-то что-то ёкает, но она не фокусируется на этом.              Это просто человеческая поддержка.              — У Кристины, — начинает мужчина после непродолжительного молчания, — свои способы справляться с подобным состоянием. Медитации, практики и прочие вещи. Если ей хорошо, то пусть. Но дело всё в том, что я… что сейчас я не смогу быть им той поддержкой, которой был когда-то, ведь я сам…              Сдал.              Остаётся не озвученным, но висящим в воздухе.              Катя замечает, что кончики пальцев Воропаева холодные.              — Как я могу… тебе помочь? Как поддержать тебя?              — Если бы я знал.              Пушкарёва переводит взгляд на время, которое отображается на магнитоле. Почти одиннадцать.              Тишина давит.              — Эта неделя будет очень для тебя тяжёлой. Если… если разговоры со мной или просто время, проведённое вместе, тебе поможет, то я не против.              — Какая ты великодушная, Катерина Валерьевна.              Катя мягко улыбается.              — Спасибо.              — Разве я что-то сделала? — риторически интересуется Катя, а после непродолжительной паузы продолжает. — А в ситуации с Кристиной… какой бы выбор ты в итоге не сделал – всё равно придётся нести ответственность. В одном случае, возможно, ты должен будешь находить в себе силы и возможность поддержать сразу двух сестёр, а в другой принять то, что Кристина может обидеться, но, не забывай, важно то, как ты подашь информацию, верно? — Катя заговорщически улыбается, напоминая о его словах. — Даже в этой ситуации к проблеме можно подойти рационально. Если до этого ты был оплотом для них, то и сейчас сможешь? — Воропаев молчит. — Нет ничего зазорного в том, что ты не справляешься в одиночку или что ты и сам нуждаешься в поддержке. Это нормально. Есть вещи, к которым нельзя быть готовым. Ты можешь помочь Кире, в это время я буду помогать тебе и, если всё получится, то ты можешь отправить Киру… ну, не знаю, в санаторий? А потом уже рассказать Кристине. Потому что так или иначе Кире нужна будет помощь специалистов. А если расскажешь Кристине сейчас то, чем она сможет помочь? Я не могу до конца тебя понять, потому что у меня нет братьев и сестёр, так что… знаешь, мне мама иногда говорит, что с мыслью нужно переспать. Может… и тебе попробовать? А вообще многое же ещё будет зависеть от самой Киры и того, как быстро она будет идти на поправку.              Катя ощущает, как его пальцы крепче сжали её.              — Я подумаю об этом. А сейчас тебя надо отвезти домой.                     ***              Однако реальность вернулась слишком быстро и… не ожидаемо.              С воскресенья прошло четыре дня и за всё это время Воропаев ни разу с Катей не заговорил о состоянии Киры, о том, что он решил делать, словно… словно всё происходящее между ними было сном. Пушкарёва не ожидала, что это будет настолько больно и обидно, ведь помогала она по доброте душевной, ничего не ожидая взамен.              И почему-то она решила, что так и будет дальше.              Проигнорировала мысли о том, что всё это из-за помутневшего из-за Киры разума Воропаева, словно они действительно могли сблизиться за такой короткий срок.              В ту ночь он отвёз её, коротко попрощался и уехал. Он не давал обещаний, нет, просто, видимо, принял как данность то, что Катя может ему помочь. Держал, так сказать, в уме.              Она сказала лишнего? Полезла туда, куда не нужно?              Обязанности Киры были временно разделены между ней, Колей и Малиновским и какую-то часть на себя взял Воропаев.              Одно радовало. Мастер, который проверял оборудование, сказал о том, что внешних вмешательств не было; значит, это было просто халатным отношением к работе (никто должным образом не ухаживал за оборудованием и не обслуживал его в должной мере). Ну и, как бы не хотелось признавать, но Жданов действительно начал влиять на эффективность производства и Кате совершенно не хотелось знать как, потому что ей это попросту не интересно. Работает хорошо на благо Зималетто? Хорошо. Работает эффективно? Ещё лучше.              Катя вырисовывает абстрактные фигуры на чистом листе блокнота, когда Клочкова появляется в коридоре.              Её лицо искажено гримасой недовольства и раздражения, Катя же смотрит безучастно, а затем возвращается к блокноту.              — Что с Кирой? — Катя давится воздухом. Она поднимает взгляд на девушку, которая скрестила руки на груди, и смотрит на неё с вызовом, эдакая смесь отчаяния и самодовольства.              — Я секретарь Александра Юрьевича, тебе к Амуре.              Вика фыркает слишком громко, Пушкарёва уверена, что Воропаев, сидящий в кабинете, точно слышит.              — Я спрашивала! Она не в курсе. А ты постоянно с ним, что-то да слышала или видела!              — Что-то слышала, — вяло повторяет Катя, — что-то видела. Вот только Кира Юрьевна здесь при чём? — Воропаев научил её тому, что лучшая защита – это нападение. — Или ты думаешь, что он со мной сестру обсуждает? Сидит задушевно на кухне и душу изливает?              Клочкова еденько смеётся, складываясь пополам от смеха и хватаясь за живот.              — Я серьёзно, — проговаривает она, когда приступ смеха заканчивается.              — А я шучу? Если тебя что-то интересует, — Катя указывает рукой, — вот дверь, Александр Юрьевич там – спроси. Хотя странно, вы же подруги, не пробовала позвонить?              Катя и сама не знает, что там по итогу с Кирой и как действовал Александр, но не её это ума дело, в конце-то концов. И он, кажется, дал ей это чётко понять. Воропаев вернулся к своему обычному состоянию.              — Не твоё дело! — злобно выплёвывает Вика.              Значит, не отвечает. Вопрос в другом: потому что сама не хочет или потому, что Воропаев не даёт возможности?              — Ты права, но и ответа на твой вопрос у меня нет.              — Мне нужно срочно с ней поговорить!              — Это насчёт производства?              — Что?              — Я спрашиваю, — Катя говорит медленно, вкрадчиво, — это рабочее или личное?              — Тебе какое дело?              — Если личное, то никакого, если рабочее то, быть может, я смогу помочь.              Клочкова глупо уставилась на девушку. Накрашенные ресницы то и дело быстро опускаются и поднимаются.              — Ты мне расскажешь, что с Кирой или нет?              Катя начинает уставать от этого бессмысленного диалога. Она упирает кулак левой руки в щеку, другой продолжает рисовать фигуры и, не поднимая взгляда на девушку, отвечает:              — Ты глухая или да? Я тебе русским языком сказала, что я не знаю, что с Кирой Юрьевной. Хочешь ответы – к Воропаеву.              — Он мне не ответит.              — Я при чём?              Со мной он тоже не сильно горит желанием разговаривать. Даже после того…              — Пушкарёва, ты меня за дуру-то не держи! Ты стопудов что-то да слышала, я знаю, я здесь, на этом самом месте работала, — она тычет рукой в Катин стол, — и прекрасно много чего слышала.              — Я не оракул.              — Орак… что? Ладно, отлично, дай мне новый номер Киры, он-то у тебя есть?              А, вот как?              — К Воропаеву. Во-первых, у меня нет никакого права разглашать личную информацию, даже среди сотрудников. Во-вторых, мне он не известен.              — Ты прикалываешься?              Грифель карандаша, которым девушка вырисовывала фигуры, ломается от большого на него давления, вместе с Катиным терпением.              — Клочкова, вынь из ушей то, что ты туда затолкала, будь добра! Я повторяю последний раз: я ничего не знаю о Кире Юрьевне!              Катя позволила злости просочиться в голос и звучать почти также, как в тот вечер, когда она разговаривала с недалёкой любовницей Воропаева.              Клочкова же выглядит так, словно приведение увидела. Ну, не удивительно. Катя зубки показала.              Дверь в его кабинет открывается и на пороге стоит Воропаев в том самом сером костюме и чёрной рубашке. Катя и тогда, когда впервые его в нём увидела, позволила себе подумать о том, что ему чертовски подходят эти цвета.              Пушкарёва едва заметно вздрагивает, когда понимает, что секунд двадцать просто пялилась на него, поэтому переводит взгляд на Клочкову, у которой цвет лица почти сравнялся со стеной.              — Какие-то вопросы относительно производства?              — Нет.              — Быть может, ты хочешь что-то предложить? Что-то, что повысит эффективность?              — Н-нет.              — Тогда какого чёрта ты не на рабочем месте?              Клочкова сглатывает; Катя замечает разницу.              Ей всегда казалось, что Воропаев едко разговаривает одинаково со всеми. Но сейчас она невольно вспомнила все их рабочие разговоры, да даже тот в Египте, и сравнила с тем, что слышала в адрес Клочковой.              Они разные.              Его тон неодинаковый.              С ней он был грубым, прямолинейным, но не злым. С Викой же всё его раздражение к ней просачивается между звуками, заставляя те звучать жёстче.              Клочкова не выдерживает его взгляда и по итогу просто ретируется, оставляя их вдвоём.              — В мой кабинет через пять минут.              — Рабочий день скоро зак…              — В-мой-кабинет.              Чёрт возьми.                     ***              За эти дни они не разговаривали тет-а-тет. То в кабинете был Малиновский, то Амура, то Коля, то ещё кто-то, либо вообще обсуждение было в телефонном режиме и недолго.              Кате даже показалось, что Воропаев её избегал. Но с чего бы ему? Неужели она ему кажется настолько ненадёжной? Она действительно полезла не туда? Воропаев чувствует себя ущемлённо, что позволил ей увидеть его в таком свете? Он жалеет о том, что они… были вместе в тяжёлый для него момент?              Пушкарёва представить себе не может, что творится в его голове.              Она открывает блокнот, подносит ручку, всем своим видом показывая, что готова записывать.              — Вы можете сесть, — предлагает Александр, указывая на свободный стул перед ним.              — Спасибо, — но Катя остаётся стоять.              Воропаев позволяет себе раздражённый вздох.              — Я сказал: сядь.              Выбор без выбора.              Слишком близко к нему она быть не хотела. Стоит только посмотреть на его руку, как в голове сразу же всплывает воспоминание и ощущение того, как он переплёл их пальцы, как гладил на кухне Киры или вытирал слёзы в машине.              — У тебя всё хорошо? — Катя вздрагивает от вопроса. В большей степени от неожиданности.              — Эм… да. Спасибо, что поинтересовались, а у вас… всё хорошо?              Воропаев внимательно смотрит на неё, словно пытается найти в ней ответы на незаданные вопросы.              — Разве тебе не интересно?              — Простите?              — Что с Кирой? Почему я с тобой толком не говорил?              Катя удивлённо хлопает глазками.              — Интересует, разумеется, интересует. С учётом, что я… в общем, да. Но я прекрасно понимаю, что лезть в вашу ситуацию я не могу. Вы молчали, значит, не хотели говорить, а я вам никто, чтобы вы как-то передо мной изъяснялись.              Он хмурится, а Катя не понимает причину.              — Кира ещё в больнице, — Катя кивает. — Её телефон сейчас выключен, поэтому никто до неё не дозвонится.              — Хорошо.              — Тебя ничего не интересует?              — Эм… я понимаю, что вы постарались, чтобы Кира чувствовала себя лучше. Вы молодец, — в её голосе нет и капли энтузиазма, который она бы хотела, чтобы был.              Он смотрит на неё пустым взглядом.              — У меня будет личная просьба, — Воропаев выдерживает паузу. — У меня сейчас не хватает времени, поэтому… не могла бы ты поискать хорошего психотерапевта и психиатра?              Она не задаёт уточняющих вопросов.              — Хорошо.              Наступает неловкая тишина.              Катя собирается встать и уйти, но вопрос Воропаева заставляет её замереть на месте.              — Тогда… почему ты ничего не спросила?              Пауза.              — Потому что решила, что так будет правильно. Я могу идти?                     ***              Воропаев прокручивает в голове произошедшее снова и снова.              Скрипя зубами, он смог признаться себе в том, что соскучился. Это было иррационально, неправильно. Он не должен был думать о Пушкарёвой, представлять, как бы обсуждал куда лучше поехать Кире, не должен был вообще рассуждать на эту тему. Катя просто оказалась в нужное время в нужном месте и всё. Просто помогла. Просто оказалась рядом. И те объятия, те переплетённые пальцы ничего не значат.              Просто, блядь, смогла поддержать и утешить.              Ни-че-го боль-ше.              Катя же вела себя сдержано. Она никак не показывала задумчивости или обеспокоенности, словно они откатились к тому состоянию, когда у них была тихая необъявленная война.              Его, безусловно, радовало то, что мастер проверил оборудование и не нашёл проблем. Радовало, что Жданов пыжился на производстве, что коллекция готовится к выходу.              Но его чертовски начало бесить то, что он не может с ней поговорить. Ему нужно с ней поговорить. Особенно сейчас, когда Кира…              В понедельник Кира не хотела разговаривать, просто лежала молча, глядя в потолок. Она не хотела есть, чтобы не кормить её насильно, Саша уговаривал её, без шуток, два часа. С водой дело было проще. Но за весь день он так и не услышал её голос, он просто весь вечер вёл длинный, утомительный монолог.              Во вторник она начала рассматривать Сашу, шевелить губами, словно что-то говорила, но не произнося ни звука. Приняла его помощь, чтобы дойти до туалета, кашу начала есть после восьмой просьбы, но очень быстро закрывалась в себе и снова рассматривала потолок.              В среду она уже не только лежала на кровати, но и сидела, разглядывая небо в окне. Позволила себя обнять, недолго. Поела: и суп, и кашу и выпила компот, но всё равно продолжала выглядеть апатично.              Сегодня Саша заехал к ней в обеденное время. И всё шло хорошо. Кира ела, была чуть активнее, чем в предыдущие дни, рассматривала то его, то небо в окне, то прислушивалась к шуму за дверью, а затем, когда Воропаев собирал мусор, оставшийся с обеда, услышал от неё две фразы.              «Прости меня»              «Мне жаль. Я поступила неправильно»              За это время Саша и сам успел почитать о том, что происходит с человеком, который предпринимал попытку суицида.              Стыд перед близкими.              Это был он?              Саша не нашёл слов, которые нужно сказать, просто сел на край, отодвинув плед в сторону, и обнял сестру, которая, буквально, через пару секунд начала надрывно плакать, хватаясь за лацканы пиджака. Он гладил её по спине, по плечам, по голове, слушая всё, что говорила Кира, впитывая каждую слезу, каждый всхлип, каждый факт, потому что у его сестры, наконец, прорвало плотину. Она рассказала о том, что сказал ей Андрей, что вообще творилось у неё на душе.              В его объятиях она содрогалась от слёз, кляня себя в собственной слабости.              Кира, как ему казалось, выплакала не только слёзы, но и те крохи энергии, которая у неё была, а потом уснула в его руках.              И в этот момент Саша понял, что он не перемелет это всё в одиночку. Он не сможет. Это чревато огромным пиздецом, с которым он не справится и не потому, что ему, блядь, не хватит сил или возможностей, а потому, что у него сейчас совершенно иные приоритеты, а Жданову должок вернуть он успеет всегда.              Тем более, месть – блюдо, что подаётся холодным.              Ещё одна причина, по которой он не говорил с Катей, проста: ему, блядь, стыдно. Он знает, что она не осудит, но факт того, что он показал себя в таком свете, чертовски сильно бил по ущемлённой гордости. Весь его образ рассыпался в щепки, и он не знал, как принять то, что кто-то, кроме семьи, знает об этой его стороне.              Если бы Катя увидела его обнажённым – он бы не смутился, даже не думал бы об этом, но это… это было чем-то бо́льшим, чем он думал. Он не просто подпустил её к себе, он ещё и начал удерживать, утешаться, обтираться, греться о неё, пользоваться тем теплом и лаской, что она начала ему давать.              Как изголодавшееся животное.              И это с учётом, что проблем с женским вниманием у него нет, да и Катя его вообще с перепихона вызвонила.              Мужчина разминает шею и возвращается просматривать отчёт, присланный после обеда Николаем.              — Что с Кирой?              Воропаев напрягается. Он давно не слышал голос Клочковой, что на время забыл, что она работает.              — Я секретарь Александра Юрьевича, тебе к Амуре.              — Я спрашивала! Она не в курсе. А ты постоянно с ним, что-то да слышала или видела.              — Что-то слышала, — Катин голос слышится ему уставшим, — что-то видела. Вот только Кира Юрьевна здесь при чём? Или ты думаешь, что он со мной сестру обсуждает? Сидит задушевно на кухне и душу изливает?              Ха… серьёзно? Эти простые вопросы, заданные с целью защиты и которые, буквально, являются неоспоримой истиной, о которой не знает Клочкова, заставляют Воропаева затрепетать от удовольствия.              Катя, наконец, показывает зубки.              — Я серьёзно.              — А я шучу? Если тебя что-то интересует: вот дверь, Александр Юрьевич там – спроси. Хотя странно, вы же подруги, не пробовала позвонить?              — Не твоё дело!              — Ты права, но и ответа на твой вопрос у меня нет.              — Мне нужно срочно с ней поговорить!              — Это насчёт производства?              — Что?              — Я спрашиваю, — боже, Катя всё ещё не оставила надежду? Ежу уже понятно, что Клочкова полезна также, как зонт в ураган, — это рабочее или личное?              — Тебе какое дело?              — Если личное, то никакого, если рабочее то, быть может, я смогу помочь.              — Ты мне расскажешь, что с Кирой или нет?              — Ты глухая или да? Я тебе русским языком сказала, что я не знаю, что с Кирой Юрьевной. Хочешь ответы – к Воропаеву.              Как грубо, но Саше определённо нравится то, что он слышит.              — Он мне не ответит.              — Я при чём?              — Пушкарёва, ты меня за дуру-то не держи! Ты стопудов что-то да слышала, я знаю, я здесь, на этом самом месте работала. И прекрасно много чего слышала.              — Я не оракул.              — Орак… что? Ладно, отлично, дай мне новый номер Киры, он-то у тебя есть?              — К Воропаеву. Во-первых, у меня нет никакого права разглашать личную информацию, даже среди сотрудников. Во-вторых, мне он не известен.              — Ты прикалываешься?              — Клочкова, вынь из ушей то, что ты туда затолкала, будь добра! Я повторяю последний раз: я ничего не знаю о Кире Юрьевне!              Ой, а вот это было очень даже хорошо, но он слышит, что Катя начинает раздражаться, поэтому решает помочь ей. Всё равно давать ответы он не собирается, поэтому нет ничего такого в том, что он мягко – настолько, насколько это возможно, – попросит Клочкову удалиться.              — Какие-то вопросы относительно производства?              — Нет.              Что ж, он не удивлён.              — Быть может, ты хочешь что-то предложить? Что-то, что повысит эффективность?              — Н-нет.              Даже не рассчитывал.              — Тогда какого чёрта ты не на рабочем месте?              Клочкова уходит, обиженно поджав хвост. Конечно, в некоторой степени он может понять её обеспокоенность: подруга кошелёк куда-то пропал и её это не устраивает. В любом случае, есть вещи, на которые он бы сильно хотел повлиять, но не может, потому что последнее слово, несмотря на его желание, всё равно будет за Кирой.              — В мой кабинет через пять минут.              — Рабочий день скоро зак…              — В-мой-кабинет.              На самом деле не было необходимости ждать. Но он, почему-то, подумал, что ей не помешает переключиться с разговора с Клочковой, на разговор с ним.              Катя заходит к нему с блокнотом и ручкой.              — Вы можете сесть.              — Спасибо.              Она продолжает стоять. Воропаев позволяет себе раздражённый вздох.              — Я сказал: сядь.              Пушкарёва садится, но упрямо смотрит только в свой блокнот.              — У тебя всё хорошо?              Вопрос легко сорвался с языка, словно не было никакого чувства неловкости, которое буквально сковало их.              — Эм… да. Спасибо, что поинтересовались, а у вас… всё хорошо?              Снова выкает. Он же разрешал. Он точно это помнит. Переживает, что кто-то подслушает? Даже если да, то кому какое дело?              — Разве тебе не интересно?              — Простите?              — Что с Кирой? Почему я с тобой толком не говорил?              Катя удивлённо хлопает глазками. Его действительно волнует, что за всё время она… не попыталась узнать, не захотела влезть в их с Кирой личное. Он, безусловно, уважал то, что она выдерживала границы, но ему было от этого грустно. Самую малость.              — Интересует, разумеется, интересует. С учётом, что я… в общем, да. Но я прекрасно понимаю, что лезть в вашу ситуацию я не могу. Вы молчали, значит, не хотели говорить, а я вам никто, чтобы вы как-то передо мной изъяснялись.              И он понимает, что она права.              — Кира ещё в больнице, — Катя кивает. — Её телефон сейчас выключен, поэтому никто до неё не дозвонится.              — Хорошо.              — Тебя ничего не интересует?              — Эм… я понимаю, что вы постарались, чтобы Кира чувствовала себя лучше. Вы молодец, — тон её голоса совершенно не соответствует тому, что она говорит.              Он смотрит на неё пустым взглядом. Почему он… чувствует такое разочарование? Почему это звучит, как та самая банальная дежурная фраза, которую некоторые люди говорят просто на автомате?              — У меня будет личная просьба, — Воропаев выдерживает паузу. — У меня сейчас не хватает времени, поэтому… не могла бы ты поискать хорошего психотерапевта и психиатра?              — Хорошо.              Наступает неловкая тишина.              Катя собирается встать и уйти.              — Тогда… почему ты ничего не спросила?              Пауза.              — Потому что решила, что так будет правильно. Я могу идти?              И… что теперь делать? Воропаев сглатывает.              — Нет, я ещё не закончил.              Катя прикусывает нижнюю губу, поворачивается корпусом к нему.              — Что-то ещё?              — Да.              — Что?              Не хочу, чтобы ты просто так уходила.              Он давится воздухом от собственных мыслей.              Хочу с тобой поговорить, неужели не заметно?              Продолжает молчать.              Насколько эгоистично цепляться за девушку, только от того, что чувствуешь себя одиноким?               О, а я по натуре очень эгоистичен.              Действительно ли это желание необходимо исполнять?              Можно, если она не против, верно?              Она же ему ничего не должна, он просто хочет воспользоваться её добротой.              Если с первым тезисом он согласен на все сто, то второй вызывает у него ряд вопросов.              Но он чётко осознаёт, что нуждается именно в её утешении. Нужна именно она – Катя.              Воропаев вздрагивает, когда чувствует её руку, накрывшую его собственную. Где-то внутри что-то трескается, когда он слышит её мягкий, пропитанный нежностью голос:              — Что тебя беспокоит? Хочешь поговорить об этом?