Глава одиннадцатая

      Выходные не просто прошли, а проехали по Кате десятитонным грузом. Субботу она потратила на то, чтобы прошерстить всевозможные источники с данными психотерапевтов и психиатров Москвы, вычитывая всю информацию и отзывы, которые только могла найти; в воскресенье половину дня обсуждала с Колей рабочие вопросы, а вторую часть провела в гордом одиночестве, чтобы хоть как-то отдохнуть от переизбытка информации.              Вот только вместо отдыха в информационной тишине, девушка всячески пыталась положить происходящее между ней и Александром на полку «подумать позже», а затем перемещала на «перестать зацикливаться» или «всё же это важно»; ситуацию с Андреем она закинула на «не вспоминать».              Поэтому понедельничное утро в компании горячей кружки кофе и недовольной Клочковой рядом – Катино настроение лучше не делало.              — Что с Кирой?              Пушкарёва же, ничего не отвечая, продолжает утыкаться в монитор.              — Женсовет во всю обсуждает, что она собирается увольняться, — в надежде спровоцировать спрашивает Вика.              — Тогда с этим вопросом можешь пойти к Урядову.              — Ты мне не ответишь?              — А ты думаешь, что с четверга что-то разительно изменилось? Если ты, подруга, не знаешь, то как могу знать я?              — Я видела, как вы в пятницу с Воропаевым вместе ехали куда-то.              Катя сжимает кружку кофе в руке. Горячие стенки обжигают руку, но это терпимо. Пока терпимо.              — И вместо деловой встречи я с ним душевно болтала, обсуждая Киру? Мы это уже обсуждали.              — Мало ли.              — Себя слышишь? — Пушкарёва позволяет презрению пробраться в её голос, буквально зеркаля реакцию окружающих, которая точно бы была именно в таком виде. — Кто я такая, чтобы он что-то со мной обсуждал?              Повисает пауза. Катя поворачивается обратно к монитору, ставя кружку на стол, а Клочкова фыркает, скрещивая руки на груди.              — Пушкарёва?              — Что?              — С Кирой же всё в порядке?              Эмпатичность Вики в некоторой степени приятно удивляет Катю; всё же, вопреки мнению Воропаева, она, вроде как, заботится о подруге.              Но вместо того, чтобы ответить, Катя переключает внимание на вошедшего в коридор Воропаева.              — В полном, Клочкова, не переживай.              Катя закрывает открытый до этого рот, а Вика вздрагивает, обеспокоенно поворачиваясь на голос.              — П-правда?              — Да.              И с чего он такой разговорчивый с ней?.. А. Всё же решил прибегнуть к её совету? Сама того не замечая, Катя поджимает губы.              — Если Кира захочет, она с тобой свяжется. В ближайшее время её не будет в Зималетто. Ничего более я тебе сказать не могу, да и вообще, то, что я тебе что-то говорю – просьба Киры. А теперь, будь добра, на производственный этаж.              Клочкова прямо воспряла духом.              — С-спасибо, Александр Юрьич! — она подрывается с дивана, неуклюже кивает и убегает.              Катя же сперва смотрит в её спину, которая быстро пропадает с поля зрения, затем на диван, на котором она сидела и только после возвращается взглядом к нему.              Напряжение ощутимым грузом ложится на плечи. Катя сглатывает вязкую слюну.              — Я сказал ей только потому, что она бы от тебя не отстала.              — Как заботливо с вашей стороны, Александр Юрьевич.              — Прикуси свой острый язычок.              — Или?              Воропаев, держащийся за ручку двери и не смотрящий на Катю, поворачивается к ней и на его лице читается чистое удивление, смешанное с чем-то, что девушка не знает, как трактовать.              — Хочешь узнать?              — Удивите меня.              Откуда столько дерзости в ней: она не знает. Да и откуда вообще возникло это желание: спровоцировать его?              — Всенепременно. Но не сейчас.              Дверь открывается, и Воропаев пропадает из поля зрения. Катя отпивает кофе, который остаётся кислой плёнкой во рту.              Девушка вздыхает, ставит кофе на стол, понимая, что пить его она уже не будет. Дверь в кабинет с небольшим шумом закрывается.              ***              Последнее время Катя совершенно не находила времени на подруг, которые постоянно звали её в «Ромашку». Мало того, что там была какая-то сенсационная новость от Маши, которую ещё не знала Катя и которую, почему-то, нельзя было обсуждать в стенах Зималетто, так ещё и новая причина – Кира. Пушкарёва знала, что они будут третировать её вопросами в духе тех, что задавала Клочкова. Но Катя не хотела и не собиралась это ни с кем обсуждать. Это было личное дело Воропаевых, в которое Катя оказалась втянута случайно. Да, быть может, тут ещё была замешана прошлая связь со Ждановым, но, право слово, думать об этом и хоть как-то вспоминать – ей не хочется.              Катя стучит пальцами по столу; честно говоря, она думала, что Воропаев попробует связаться с ней на выходных, но, как оказалось, этот мужчина чрезмерно горделив, чтобы делать что-то такое. Вероятно, что он провёл время с Кирой, а может и не только с ней.              Впрочем, это не её дело: как с кем он проводит своё личное время.              Убедить себя в этом она смогла лишь на две трети. Осадочек всё равно остался и привкус его Кате не нравился совершенно.              ***              Воропаев устало потирает виски.              Восстановление Киры отнюдь не такой быстрый процесс, как он надеялся; врач порекомендовал оставить её ещё на неделю, чтобы проследить за физическим состоянием, потому что Кира только в субботу полноценно поела.              Она начала чуть больше говорить, интересоваться тем, что происходит на работе. Единственное, что отличалось от прежних разговоров – имя Жданова не мелькало совершенно.              Что не удивительно.              Саша утомлённо облокачивается на спинку стула и покачивается назад-вперёд, размышляя о…              — Александр Юрьевич.              Катя заходит в кабинет, неловко осматривается, словно что-то здесь могло измениться за выходные.              Он полностью для себя оправдал ту дрочку в машине. Его мозг выдал сбой, вот и вышло то, что вышло. Юля ошиблась, предполагая, что это влюблённость. Это было совершенно не так…              Катя облизывает губы, а Воропаев сглатывает.              — Что-то хотела?              — Напомнить, что в пятницу внесли изменения о встрече с директором «Магнолии» со среды на сегодня на три часа дня.              Верно, он и забыл об этом.              — Поедешь со мной.              — Не хоч… — Катя очень быстро осекается, — хорошо.              Он сладко растягивает губы в нахальной ухмылке.              Катя отводит взгляд и смотрит в окно, прикусывая губу. Ты так мило ошиблась.              Её стиль определённо претерпел изменения… поэтому он находит её более привлекательной? Нет, справедливости ради, и прошлая одежда подчёркивала её фигуру, но сейчас… всё это выглядит куда аппетитнее.              Более? Не просто привлекательной, а более привлекательной?              Так, Воропаев, кажется, ты где-то давно какие-то мысли растерял.              — Не хочешь, потому что боишься, что я буду доставать тебя задушевными разговорами?              Он видит, как напрягается её челюсть, как медленно она вдыхает и выдыхает, как при этом поднимается и опускается её грудь.              — Я не боюсь этих разговоров, Саш, — у Воропаева сердце пропускает удар от неожиданности. — Я… возможно, я была излишне груба, когда выражала своё недовольство, но, правда, то был не самый удачный момент – раз. Два – меня действительно не устроило то, что ты сперва оттолкнул, а затем решил притянуть. Я не буду играть в эти игры. Ты-то уж должен был это понимать.              Воропаев сглатывает вязкую слюну, что собралась во рту. Эта девушка… серьёзно…              — Неудачный из-за Жданова?              Он видит, как Катя буквально деревенеет и хватается рукой за то место, которое сжимал Андрей.              — Ты видел всё?              — И слышал.              Смысл отрицать или делать вид, что нет? Катя закусывает губу и не смотрит ему в глаза.              — Не спросишь: почему я не помог раньше?              Тишина давит.              Девушка поднимает на него взгляд. И ему не нравится, как в нём что-то меняется.              — Потому что ты был уверен, что я справлюсь, — его должен устроить такой ответ. Вот только Саша предчувствует, что ему не понравится продолжение. — Да и, ты сам говорил, что тебе плевать на мои чувства и то, как я буду с ним взаимодействовать и, честно говоря, я не очень-то рассчитывала на кого-то в тот момент.              Ох.              — Выходит, я зря вмешался? — Саша испытывающе смотрит на неё. Скажи, что нет. Скажи, что ждала.              — Это тебе решать, я, помнится, тебя поблагодарила.              — О, да, это было чертовски сухо.              Она закатывает глаза, отводит одну ногу назад и выполняет эдакое подобие книксена.              Воропаев облизывает губы, пока Катя не видит, а затем со свойственной ему дерзостью отвечает:              — Маловато.              — Тебе хватит, — в тон ему отвечает Катя. О, нет. Не такая реакция у него должна быть на сотрудницу. — Я, между прочим, не услышала извинений за твоё поведение.              Он складывает брови домиком и с невиданной невинностью в голосе интересуется:              — А я разве сделал что-то не так?              Саша ожидает, что она снова оскорбится, но вместо этого Катя улыбается, подходит ближе, наклоняется, упираясь руками на стол и смотрит глаза в глаза.              И что это… такое?              — Да, сделал.              Воропаев, ведомый неведомыми ему мотивами, подвигается ближе, аромат её духов бьёт в нос. Он скучал по нему.              Катя не выглядит смущённой. Почему? Она не выглядела привыкшей к мужскому вниманию, а если вспомнить описание ухаживаний в инструкции, то понятно, что Жданов её этим не баловал. Или дело в том, что она его воспринимает как начальника, но не как мужчину? А переживала и заботилась о нём просто как о человеке?              Эти мысли резко портят ему настроение.              — Если не извинюсь, то ты больше не будешь со мной разговаривать о личном? — Воропаев не позволяет голосу выдать испорченное настроение.              Катя молчит, рассматривая его.              — Ты, кажется, не понимаешь. — Она звучит так, словно уверена в том, что он действительно что-то не понимает. — Мне не нужны извинения для галочки, если ты не понимаешь, в чём не прав, то всё это бессмысленно, потому что это повторится. Не обязательно на следующий день, а через неделю, месяц… в перспективе. Я уже сказала, мне эти игры не интересны. Либо мы общаемся, даже как друзья, почему нет, либо ты остаёшься один. Хотя я сомневаюсь в своём последнем тезисе. Первый раз я была неопытна, второй влюблена, а третьего я не допущу. Я больше не позволю себя использовать.              Воропаев стучит пальцами по столешнице. Ему и хорошо, и плохо. И это сводит с ума.              — И как ты поймёшь, что мои слова – искренние?              — А это ты мне расскажешь, когда будешь нуждаться в моём обществе, Саш, — ему хватает силы воли, чтобы не перебить, вставив своё «уже нуждаюсь». — А до тех пор, Александр Юрьевич, я просто буду выполнять свои должностные обязанности и помогать вам исключительно по работе.              Он чувствует странную смесь удовольствия и предвкушения, но вместе с тем приходит разочарование.              Катя решила поиграть на его чувствах? Но у него их к ней нет, даже друзьями ему становиться не хочется, так что… жаль, она будет разочарована этим. Всё это – просто потребность в компаньоне, с кем можно переждать бурю.              — Увы и ах, Катерина Валерьевна, я с тобой друзьями быть не хочу. Да и не вижу смысла извиняться за то, что я сделал так, как хотел.              Он буквально жаждет увидеть разочарование на её лице, но он лицезреет улыбку. На душе становится совсем уж гадко.                     ***              Катя с такой злостью бьёт по степлеру, что скоро прошьёт и стол.              Нет, ну каков подлец!              Она и не рассчитывала, что с ним будет легко. Это же Воропаев. О каком «легко» могла идти речь? Идея стать с ним друзьями или около того пришла случайно, можно сказать в моменте. Катя допускает, что это желание было продиктовано одним моментом, а именно тем, что она всё равно переживала о Воропаевых и, в частности, о Саше.              Для неё не было никакой проблемы попытаться подружиться с ним, потому что всё равно, когда Зималетто выйдет из кризиса, Катя уйдёт. И эта странная дружба закончится с её уходом. Она ничего не потеряет, но и особо не получит, кроме возможности разговаривать с ним так, как это было в те самые выходные.              Да и кому, в здравом уме, придёт мысль, что Воропаев ударится в фаворитизм?              В обед Катя кладёт ему на стол список психотерапевтов и психиатров с контактными данными и краткой выжимкой того, что она смогла найти. После утреннего разговора лично ему всё это рассказывать ей не хочется. Сам разберётся.              ***              Следующие дни сменяли друг друга со скоростью света; единственное, чем отличались дни – костюмами Воропаева и новыми сплетнями женсовета, правильнее сказать перекраиванием уже имеющихся.              Усталость рубила так, что она могла бы уснуть на рабочем месте.              Встречи, отчёты, договорённости, звезды, приглашения, обзвоны. Бедного Федю замотали поручениями настолько, что он приполз к Кате пожаловаться на жизнь и попросить кофе.              — Помнишь, известную фразу?              — Какую? — Катя наливает им кофе.              — У меня сегодня в кафе увели перчатки… я полюбила другого. У меня такая же херня. Вернее, как: ни в какого мужика я не влюблялся, но перемены… неприятные.              Катя ставит кружки на журнальный столик и присаживается рядом с Федей на диван. Последнее время она действительно редко с кем болтала, а время обеда тратила на работу, чтобы не задерживаться после, а ведь Коротков то и дело намекал ей на разговор.              Катя чувствует себя неуютно из-за того, что не уделяла должного внимания другу.              Она обхватывает руками кружку, согревая пальцы теплом напитка.              — Так что случилось?              — Случилось так, что я теперь рогатый.              Катя обжигается жидкостью и одновременно с этим начинает кашлять из-за слов друга. Парень хватает со столика салфетки и протягивает ей.              — Ч-что?              Катя ставит кружку, берёт салфетки и вытирает рот.              — История стара как мир. А я… лох не мамонт, не вымрет.              — Да объясни ты!              Федя поворачивается к Кате и вкрадчиво вглядывается.              — А. Точно. Ты ж тогда ушла.              — Куда я ушла?              — Из компании. Короче… — Коротков застенчиво чешет затылок, облокачивается на спинку дивана, стараясь придать своей позе беззаботность. — Спустя какое-то время после твоего ухода я… сошёлся с Машей, вернее, её величество дало холопу вроде меня шанс. Почти цитата. Ну и… всё было хорошо. Конфетно-букетный, обнимашки-целовашки… и, как бы бля-и-ин, всё. Думаю, ну ладно, стесняется. Чего правда, я сам себе не придумал, но и давить – так себе вариант. Забил малость на это. Нет, я… проявлял инициативу, показывал желание…, но ничего. Было только: Федь, а, Федь, а мне нужно… Федя-я-я дай денег, — он почти идеально воспроизводит Машину интонацию. — Пойми, мне не жалко для любимой девушки, да и не нужно было мне, чтобы за это «телом» отдавали. Просто… всё стало таким странным, что ли?..              Девушка кивает, убирает салфетки из рук и снова берёт кружку.              — Понимаю.              — Так вот, я много думал о причинах, но так никакой и не нашёл, кроме одной.              — Её нежелания? — осторожно спрашивает Катя, пока Федя отпивает кофе.              — Это же логично, да?              — В той или иной степени.              Коротков невесело усмехается.              — Приехал на выходные к ней, малому купил подарочек. Прихожу, а там мама. Маша не предупреждала, что у неё какие-то дела, обычно меня просила посидеть. Узнаю, что, оказывается, они, якобы, с женсоветом решили в клуб пойти. Думаю, ладно. Набирал – ни одна не ответила. А потом, думаю, дай наберу Ольгу Вячеславовну, может, она не пошла, но знает? Примерно так и вышло, сказала адрес. Честно, когда ехал в голове совсем было пусто. Типа мысли: а что я сделаю, если они цивильно сидят? Что сделаю, если она там с кем-то флиртует?              Катя кладёт руку ему на плечо и мягко начинает поглаживать, сочувственно заглядывая Феде в глаза.              — Приезжаю. Людей – тьма. Зацепился взглядом за наших – Маши не видно. Думаю, вау, неужели? Ага, хуй там. Сорян, иначе не скажу. Так вот, стоит вся такая, танцует с другим. Думал, подойти, руки ему заломить, когда он на попу ей их положил, а потом резко мысль стреляет: а до какой степени она позволит? Ну, то есть…              — Я поняла.              — Да. И что думаешь? Они там в дёсны целоваться начали, — парень так крепко сжимает кружку руками, что фаланги белеют, а затем ставит кружку на столик. — Я не знаю, откуда во мне терпения взялось. А потом он увёл её в тихое местечко. Я пошёл следом. Смотреть не смотрел, мерзко было, но частично послушал, что она ему там нашёптывала в пылу страсти. Вот смотри, — Федя раскрывает кулаки, а на ладонях маленькие следы от ногтей с запёкшейся кровью. — До сих пор не зажили, хотя уже сколько прошло. Подошёл потом к ней, когда она вся довольная вернулась в зал и сказал, что между нами всё кончено. Веришь, я столько всего хотел сказать. Мне казалось, что у меня во рту яд, впервые, наверно, так хорошо понимал АлексанЮрьича, так вот, я прям готов был. А потом смотрю на неё, а в глазах ни грамма раскаянья или стыда, только страх за то, что раскрыл её. А ведь он может быть и не единственным... Короче, Катюха, почему мне так не везёт, а?              Катя пожимает плечами.              — Не тебе одному.              — Го организуем клуб одиночек?              — И что мы там будем делать?              — Страдать?              Катя начинает громко смеяться, а Федя подхватывает.              — Проблемы в личной жизни? Не было отношений? Кажется, что тебя никто не полюбит? Не беда, просто помни, что ты в своей беде не один.              Федя обхохатывается.              — Это как вместо помощи предлагать верёвку и мыло.              — Нет, ну, иногда понимание, что ты не один в такой ситуации, бывает… обнадеживающе.              — Но имеет кратковременный эффект.              — Вполне вероятно.              — Ладно, хватит обо мне. Чи не самое страшное, что со мной было. Ты как?              Коротков отпивает кофе, остаточный смех прорывается, и он позволяет небольшой струйке кофе вытечь изо рта, а Катя успевает вытереть её до того, как она капнет на одежду.              — Спасибо.              — Не за что. Да обычно?..              — И как тебе работается с Воропаевым?              Он видит, как резко напрягается Катя.              — Вполне себе, — Федя скептично поднимает бровь. — Я серьёзно. Могло быть и хуже.              — Странно, мне казалось, что вы более… дружны?              — С чего бы вдруг?              — Видел.              — Что видел?              — М-м-м, — тянет Федя. — Да много чего.              — Не юли.              — Сперва ваш разговор со Ждановым в четверг, а затем ссору с Воропаевым в пятницу. Мне просто везёт быть в нужных местах в нужное время. Повезло вам, что женсовету не до всего этого. Они как-то поутихли, когда Клочкову на производственный отправили или я просто меньше их слушать стал. Правда, их очень уж волнует, что с Кирой Юрьевной. До этого постоянно причитали о том, как им жаль Андрея Павловича.              Катя молча смотрит на Федю, который теперь знает очень много из того, что знать ему не надо.              — Я…              …что? Пушкарёва понятия не имеет с чего начать. Так уж сложилось исторически, что у них с Федей довольно честное и близкое общение. Он был единственным, кто знал о том, что Коля на самом деле не жених, а друг. Вышло всё это случайно, но именно с того момента они и начали общаться теснее. Катя помогала ему, выслушивала и поддерживала в отношении Маши, а Федя в отношении её влюблённости, только вот он не знал, что это Жданов. Ей очень не хотелось терять эту связь.              — Не парься. Ноль осуждения.              — Неужели?              — Ага. Знаешь, женская солидарность и всё в таком духе. Типа мужик во всём виноват, — шутит Федя, а затем уже чуть серьёзнее. — Но нам обязательно нужно это будет обсудить и не здесь.              — Хорошо. Угостить тебя чем-то?              Коротков заливисто смеётся. А у Кати на душе теплеет, потому что он хоть немного стал похожим на себя обычного.              — Купить молчание хочешь?              — Я бы не стала тебя так оскорблять.              — Вот, — Федя нравоучительно задирает указательный палец вверх, — правильно. Но я так понимаю, что ты знаешь, что с Кирой Юрьевной?              — Нет.              — А я думал мы друзья! — обиженно причитает Федя, дуя губки.              — Конечно друзья, просто… есть вещи, которые я не могу тебе сказать, потому что они касаются не только меня.              — Понимаю.              — Так чем тебя угостить?              — О, если тебе некуда деньги деть, то, может, потратишь их с пользой?              Катя заинтересованно смотрит на парня.              — У меня друзья устраивают небольшой концерт. Цена чисто символическая, но можно прийти, отдохнуть. Они записывают каверы и играют. Ребята хорошие, все культурные, адекватные… атмосферненько, в общем.              — Когда?              — Завтра в восемь начало. Если хочешь, потом подвезу домой. Вообще не переживай об этом.              — Почему бы и нет?              С родителями Катя что-то придумает. Федя же расцветает на глазах.              — О, отлично, тогда отпишусь, что приведу одного человека.              — Двоих, — раздаётся голос Воропаева, и они вдвоём дёргаются. Его обворожительная улыбка почему-то в Катю вселяет страх. — Люблю музыку, с удовольствием тоже схожу.              — А… О. Х-хорошо.              Катя непонимающе поднимает бровь, глядя на Александра, пока Федя отписывается другу. Воропаев же пожимает плечами и скрывается в кабинете.              Он слышал… всё?                     ***              — Это из-за меня? — в её голосе нет надменности, лишь едва уловимая обеспокоенность.              Воропаев не удивляется её вопросу. Она зашла к нему после разговора с Федей, который ещё какое-то время сидел с ней и обсуждал то, как они будут завтра добираться до места.              — А должно?              — Вам, такому эстету, есть дело до простых любителей?              Он понимает сарказм в её голосе.              — Почему бы и нет? Я могу позволить себе всё, что захочу.              Она скептично выгибает бровь.              — Жаль, что не хотите позволить себе хорошее поведение.              Я никогда от этого не устану.              — О, поверь, я бываю очень хорошим мальчиком.              Он ожидал хоть какой-то реакции на такую откровенную провокацию, но её нет.              — Ага, когда спите зубами к стенке?              А что будет, если он доведёт её до того, чтобы она полностью сняла со своего язычка все ограничители? Чтобы фильтр, который не позволяет ей звучать иначе, даст сбой? Если она будет вести себя по-сучьи?              Блядь, я бы посмотрел на это. Довести её до исступления?              — Я добавлю этот пункт в свой список. Это всё? Рабочий день скоро закончится.              Катя смотрит на него с недоверием. Стоит ли говорить, что он застал весь их разговор?              — Как… — Воропаев ожидающе смотрит, — Кира Юрьевна? Мне не нужно душеизлияние… просто… идёт на поправку?              У Воропаева щемит в груди от того, что она всё же спросила. Пусть ему и не понравилось то, как она дала ему информацию о специалистах, которую он просил.              — Да. Медленно, но, верно. Что-то ещё?              — Вы же не надеетесь, что мы с Федей будем вас развлекать там?              Воропаев зависает. Что, блядь?              — Что, прости?              — На концерте. Я иду туда с ним, поэтому…              А вот такая формулировка ему не нравится и это была та самая причина, по которой он вообще в это ввязался. Одинокая девушка, которая страдает от неудачной любви, и парень, которому изменили. Что же может случиться? А Коротков ещё и с недотрахом. Нет, он знает, что парень не кинется и не принудит, но… под влиянием момента, алкоголя… многое можно натворить.              Он лишь хочет обезопасить Катю от этого. Вот только с чего бы вдруг он возомнил себя её защитником? И какое ему дело до того, с кем, возможно, проведёт ночь девушка?              — Поэтому что?              — Ну… мы не будем вас ждать или искать вас, если что-то случится. Сможем уйти, а вы останетесь один. Вы же понимаете?              Какая прекрасная наивность.              — То есть ты думаешь, что только он может тебя похитить?              — Похитить? — она удивлённо поднимает бровь. — Ладно, допустим так. А кто ещё? Вы, что ли?              — Почему нет?              Катя зависает.              — Потому что это… вы?              — А, то есть только Федя сможет отвезти тебя домой? Вдруг он где-то задержится? Уснёт? Да мало ли что?              — А я, по-вашему, к вам в ноги должна броситься, чтобы вы помогли? Я как-то сама разберусь и домой уеду.              Воропаев старательно игнорирует параллель с его фантазией, где Катя опускалась перед ним на колени. Он сглатывает.              — Самостоятельная какая.              Катя странно смотрит на него.              — Хочешь что-то сказать?              — Да.              — Что же?              — Вы странный.              — Вот как?              — Да. Так. Причём страннее, чем были раньше.              Воропаев пытается вспомнить, когда же именно он был странным.              — И такое бывает.              — Что с вами?              — Пока что ничего серьёзного.              Катя не понимает о чём он. И пусть. Потому что не происходит ничего такого. Пока что.