Глава двенадцатая

      — Ты всё помнишь? Мы давно не ездили, — с лёгким беспокойством в голосе интересуется Федя. На лбу у него появилась небольшая морщинка, а брови сведены вместе – редкое явление, видеть не весельчака Федю.              Катя моргает, глядя в глаза Короткову на расстоянии сантиметров двадцати. Её усталость проявляется в некоторой заторможенности, поэтому она отвечает с лёгким налётом юмора.              — Эм… наверно?.. — голос звучит почти беззаботно.              Её беспокоит то, что пойдут они на концерт втроём. Они толком даже не договорились как туда будут добираться, где встретятся, что будут делать. Всё звучит сумбурно и непонятно; девушка чувствует лёгкое раздражение, которое неприятным ощущением отдаётся в теле.              Катя ощущает себя разбито, поэтому и согласилась, чтобы Федя подвёз её домой. Езда с Коротковым всегда «проветривала» голову, поэтому ей показалось, что это именно то, что нужно.              Ей не даёт покоя поведение Воропаева. Катя понимает, на каком-то особом уровне чувствует, что он нуждается в ней, но отчаянно делает вид, что нет. Это гордыня? Страх? Что именно толкает его жалить, а потом пытаться найти ласку?              Хотя что бы это не было: это пропадёт тогда, когда Кира придёт в норму, или что-то близкое к ней.              Федя обречённо вздыхает, отвлекая Катю от рассуждений.              — Боже… эти женщины, — шутя, причитает парень, хмурое лицо становится понимающим. Коротков кивает сам себе с таким умным лицом, что девушка не хочет даже узнавать, какие мысли посетили его светлую голову. Он поправляет Катины волосы, надевает ей на голову шлем. — Самое главное – держись за меня крепко, а ногу ни в коем случае не ставь на глушитель. Только на подножку. Поняла?              — Поняла! — весело отвечает девушка, рассматривая парня, энергично кивая, как болванчик, который стоит на торпеде в отцовской машине.              Катя поднимает визор, пока Федя помогает ей сесть и убирает её ногу с глушителя.              — Я серьёзно, — тон его голоса становится серьёзнее, он снова хмурится, — поставишь на глушак – расплавишь себе обувь. Хорош в облаках витать, не знаю, где мы тебе обувь будем искать.              Девушка вздрагивает.              — Поняла я. Поняла. Прости, — голос звучит чуть виновато. — Буду внимательнее. А вообще… ты если пропадёшь куда-то, предупреди хоть.              Федя облокачивается бедром на байк, наклоняет голову так, чтобы посмотреть ей в глаза, но понимает, что это неудобно, поэтому поднимает её голову вверх за подбородок.              — Ни черта не расслышал. Громче.              Ох.              Катя и забыла об этой его черте: Федя из раза в раз вытаскивал Катю из её уютной зоны комфорта, заставляя быть заметнее.              «Говори громче».              «Я не понимаю намёки, скажи прямо».              «После работы я тебя забираю, и мы едем поболтать».              — Говорю, если ты куда-то завтра во время выступления пропадёшь, предупреди, чтобы я не ждала, — в её голосе слышатся нотки волнения, которое она не смогла скрыть.              Его бровь изящно выгибается; Коротков скрещивает руки на груди, косуха обтягивает его бицепсы и излишне привлекает к себе внимание.              — Не понял.              — Я говорю…              — Да я не об этом. Ты серьёзно считаешь, что я бы тебя кинул? — его голос звучит почти оскорблённо, а сам он выглядит обиженным, нет, скорее, задетым.              — Нет, но…              — Но что?              — Понимаешь…              — Не понимаю. Что тебя беспокоит?              Слова Воропаева.              Катя сжимает губы.              — Если ты думаешь, что у меня фляга засвистит от того, что я там увижу хорошенькую девушку и тебя брошу, то это, как минимум, неуважение ко мне и к моим чувствам к Маше, если ты допустила мысль, что я полезу на другую, когда неделю назад с ней расстался, — его слова звучат грубо, но беззлобно. — Ты моя бесто френдо, так какое у меня есть право тебя кинуть одну, в незнакомом месте с незнакомыми людьми?              Катя чувствует укол под рёбрами. Ей хочется оправдаться, но она не знает, что именно сказать. Она стыдливо отводит взгляд.              — Я понимаю, что тебя до этого окружали дерьмовые мужики, — Федя знает о Денисе, а теперь примерно понимает, что у неё были за отношения со Ждановым. — Но не все такие, как они. Я оставлю тебя только если случится что-то экстраординарное и неожиданное и моя помощь или присутствие будут необходимы, и то сперва попрошу Воропаева о тебе позаботиться, если откажет, придумаю что-то другое, но даже не думай, что я брошу тебя одну или позволю тебе попасть в неприятности.              — Кстати о них…              Федя слышит недовольство в её тоне и поворачивает голову в сторону выхода, куда смотрит Катя. Клочкова с лицом лица смотрит на них, разинув рот. Кажется, слухи пополнятся.              — Чё эт вы делаете? — она подходит ближе. На губах расцветает неприятная ухмылочка, а глаза щурятся. Весь её вид как будто кричит о том, что ей хочется поглумиться.              — Флиртуем.              Ну, нашу позу иначе трактовать и нельзя, но, чёрт возьми, Федя?!              — Что? — она остановилась в паре шагов от них.              — Флирт, Клочкова, знаешь, что это?              — С ней?              Спасибо, что не ткнула пальцем.              Катя неосознанно хватает Федю за мозолистые пальцы другой, опущенной руки, сжимая те с небольшой силой.              — Ты здесь видишь кого-то ещё?              — А что ж Тропинкина?              — Пошла своей тропинкой.              Пушкарёва не может не улыбнуться на этот каламбур. Федя проворачивает свою руку и гладит большим пальцем фаланги её пальцев.              — Какой ты…              — Ты закончила, Клочкова? У нас тут, знаешь ли, свидание начинается.              — У ва… что?              — Сва-ли, — чеканит Федя, обаятельно улыбаясь. — Мешаешь.              — Тоже мне… — едко выплёвывает Вика, закатывает глаза, проходя мимо них.              Редко когда можно увидеть эту сторону Феди, когда за его улыбкой маскируется безжалостная прямота и холодность. Катя в очередной раз задумалась о том, насколько он скрытный, потому что даже его прямолинейность бывает разной, а некоторые черты его характера можно узнать только из частого общения. Ведь за образом «юморист Федя», прячется настоящий Федя, который редко показывает своё беспокойство или волнение. Пусть он и кажется человеком, который доверяет всем и вся, но это отнюдь не так. Он может создать иллюзию, но Катя знает наверняка его поведение, когда он играет и когда он реально доверяет.              Стоит Клочковой отойти от них на приличное расстояние, чтобы не слышно было их разговора, Катя говорит:              — Это же не свидание? — получается полувопросительно.              — Конечно, нет, — он очаровательно улыбается. — Но, даже если бы я этого не сказал, она бы всё равно начала думать в эту сторону.              — Вот как?              — Ага, кстати, Маша же во всю трезвонит о своём новом бойфренде, которого подцепила, — его голос звучит с толикой веселья, но Катя видит, как в глазах залегла боль.              — Того, с кем ты её видел?              — Если верить описанию Серёги, то нет. Это уже другой. Впрочем, не сказать, что я удивлён, — Федя пожимает плечами, а печальная улыбка трогает губы. — А ты не слышала?              — О новом бойфренде? Нет. Я последние недели не ходила с ними на обед.              Так вот, что за сенсационная новость была. Но почему её нельзя было обсуждать в Зималетто? Из-за Феди?              — И что ты будешь делать?              — В плане?              — С тем, что ты лично инициировал новые слухи.              Коротков лукаво улыбается.              — Мы с тобой знаем правду, есть ли дело до того, что о нас будут говорить?              — Но Маша…              — Думаешь, она поверит в это? — спрашивает серьёзно. — Даже с учётом, что это сказал я, вряд ли. Подумает, что я сделал это, чтобы она ревновала.              — Как будто это не так, — беззлобно фыркает девушка. И почему-то мысль, что к ней нельзя ревновать не появляется в её голове.              — Лишь на одну десятую; поверь, последнее, что я хочу делать – использовать тебя и нашу дружбу для чего-то подобного. И вообще, нам пора, — вспоминает Федя и опускает визор на её шлеме.                     ***              Рассказывать Феде всё оказалось очень легко.              Изначально она планировала ограничиться только объяснением их отношений со Ждановым, но одно без другого было сложно объяснить, поэтому, потягивая светлое пиво, которое купил Коротков, внезапно изменив маршрут с её дома на свой собственный, её рассказ затронул абсолютно все, включая её моральную помощь Воропаеву, разумеется, без затрагивания Киры.              Федя пьёт тёмное нефильтрованное, чистит засушенную астраханскую воблу, которую недавно передали ему друзья, Катя же ограничивается кальмаром и вяленным минтаем.              — Теперь у меня в голове всё сложилось, — проговаривает Федя с понимающим видом, подпаливая очередной пузырь воблёшки. — Как тебя вообще угораздило во всё это ввязаться?              — А ты как позволял Маше на себе ездить? — вопрос риторический. — Любовь.              — Причём, слепая и тупая.              Катя невесело смеётся.              — Правда что.              Пиво приятной горечью растекается во рту.              Пушкарёва не первый раз оказывается у Короткова. У них сформировался небольшой ритуал, когда они выбирались вдвоём, пили пиво и говорили обо всём и ни о чём одновременно.              Федя постукивает пальцами по кромке тарелки, смотрит в экран небольшого телевизора, который стоит на столике возле холодильника.              — Сдаётся мне, что Воропаев запутался.              Катя переводит внимание с Каневского, которого показывают на НТВ, на задумчивого Федю.              — В плане?              Парень молчит, откусывает кусок рыбы, жуёт, не отрываясь от телевизора.              — В плане: думаю, для него это ново. Я просто пытаюсь поставить себя на его место, — Федя задумчиво склоняет голову на бок, — думаю, ему, как мужчине, было ещё и неловко из-за того, что его увидели, ну, в не самое приятное время, когда он морально, как я понял, разбит. Понимаешь? С его-то характером. И ты, по сути, являешься той, кто может его поддержать, потому что одно дело показать себя таким один раз, два – может быть уже перебор, — Федя делает паузу, отпивает пиво. — Я к тому, что он может цепляться за тебя из-за того, что не способен кому бы то ни было ещё раз довериться. А, если мы берём это на веру, тогда получается, что он в этом плане – чайничек. Он, может, и умеет быть сдержанным, требовательным, грозным, но вот… не хочу говорить слово слабым, но… уязвимым? Думаю, это ему тяжело даётся. Он не тот, кто позволит себя таким увидеть. И если это так, если такой человек, наступил себе на горло, просто, чтобы иметь возможность побыть рядом, выговориться, довериться то, думаю, может, стоит быть к нему чуть, ну, мягче?       Катя молча переваривает информацию; Федя делает глоток пива.              — В этой части я его понимаю. У него, понимаешь ли, образ, а при тебе – он рухнул. Это точно его задело. Вернее, ему может быть даже страшно.              — Но это не означает, что он может пользоваться мной, — защищается Катя, словно Федя пытается её обидеть, хотя это не так и они вдвоём это прекрасно осознают.              Коротков кивает.              — Верно, — мягко соглашается Федя. — Верно, да, вот только на уровне эмоций и чувств, в которых он вряд ли разбирается, можешь ли ты чётко сказать, что он понимает то, что делает.              — Более чем.              — И что он понимает свои мотивы? — Катя непонимающе поднимает бровь. — Он хочет получить твою заботу. Именно твою. Хотел бы другую – уже бы приткнулся куда. Женским вниманием он не обделён. Сомневаюсь, что он действительно горит желанием поехать с нами, а делает это из-за того, что ты поедешь. Правда, мужчины иногда такие предсказуемые. Так вот, ты обиделась на то, что он решил показать и сказать – пусть и криво-косо – о том, что он в тебе нуждается или на то, что он не захотел, хотя этого мы не знаем, поддержать тебя? — Федя даёт ей время задуматься. — А ты давала ему понять, что тоже нуждаешься в нём, его поддержке? Я понимаю, мы когда-то с тобой обсуждали, и я говорил, что твоя поддержка не равно поддержка Маши, так вот, если вы вдвоём были вовлечены в ситуацию, то кто, кроме вас двоих, лучше сможет поддержать друг друга?              Катя прикусывает губу.              — Так… ты говорила ему, что нуждаешься в нём? Что хочешь поговорить не только о том, что произошло в тот день, но и о том, что беспокоит именно тебя? Ты просила… поддержки? Или просто посчитала, что он должен был понять это без слов? То есть… я хочу сказать, это выглядело просто как предложение для него побыть подушкой или ты и себе позволила быть с ним уязвимой? Ты тоже была с ним откровенна или просто дала ему понять свою лояльность?              Пушкарёва шерстит свою память, но не находит прямой просьбы.              — Он мысли твои не читает.              — Я знаю, — она звучит обиженно. Во рту становится горько и кисло.              Федя чуть виновато хмурится, кладёт свою руку поверх её, гладит большим пальцем костяшки.              — Кать, мой тебе совет, на правах бесто френдо, разумеется, поговорите. Хер с ним, с концертом, вам нужно поговорить. Если поедем так, как поедем, то никто не кайфанёт и выйдет лажа. Это как купить дорогой торт и давиться им, потому что сладкое не любишь.              Федя убирает свою руку; Катя опускает взгляд на пальцы, крутит кусочек кальмара между ними, рассуждая о сказанных словах.              — Пока ты смотришь в одну точку, пиво нагревается, а это, знаешь ли, кощунство.              — Ой, знаешь… — но вместо продолжения, Катя делает глоток, молчит. — Наверно… наверно, ты тоже прав. Я не считаю, что я была неправа в том…              «Да и не вижу смысла извиняться за то, что я сделал так, как хотел».              — … что говорила, но, думаю, я действительно не была до конца искренна и из-за этого ожидание, которое не сошлось с реальностью, меня расстроило. Я подумала…, подумала, что мы сблизились настолько, чтобы обоюдно друг о друге переживать, а когда поняла, что это не так – расстроилась, сама того не осознавая. Что-то вроде: если меня волнуют твои переживания, то и тебя, наверно, волнуют мои. Но, по правде, я… не могу сказать, что была открыта в ответ.              Катя замолкает на несколько секунд, кальмар слишком сушёный, отчего крошится между пальцами.              — И вообще, ты не ревнуешь?              — Рев… ревную? — Федя чуть не давится пивом.              — У меня может появиться новый друг.              — Друг, да? — парень произносит это с какой-то загадочной интонацией. — Я бы мог сказать, что да, конечно, но давай смотреть правде в глаза, никто лучшим бесто френдо, чем я, быть не может.              — Где-то тихо плачет Коля.              — Ой, Коля этот… только я твой бесто френдо! — чеканит Федя, отрывая вобле голову.              — С чего вдруг?              Он театрально поднимает брови, сопровождая грациозным поворотом головы, весь его вид буквально кричит «ты серьёзно это спрашиваешь?».              — А ты сейчас где?              — У тебя, — с непониманием в голосе отвечает Катя. Коротков прямо смотрит в глаза, пока руки продолжают чистить рыбу.              — Верно, именно поэтому я – лучший друг, — Федя говорит это с такой уверенностью в голосе и горящими глазами, что Пушкарёва даже не хочет ничего говорить против.              ***              Лёжа в кровати, Катя прокручивала в голове происходящее, начиная с того момента, как они впервые с Александром познакомились.              Он всегда был прямолинеен и честен, эгоистичен и надменен, горделив и язвителен. Действительно, для такого человека позволить кому-то увидеть слабости – удар по гордости.              Может ли этот мужчина, всегда знающий, что и кому сказать, быть таким неловким в общении, в котором нет постели, а есть простое человеческое беспокойство и забота? Может. У него что, социальная дислексия? Он действительно мог просто не знать, как правильно донести свою мысль и потребность и говорил так, как считал нужным, как считал верным. Воропаев даже так не оставляет зазора для ошибочного восприятия. Как он и сказал, он не хочет быть друзьями и не считает себя неправым, потому что просто делал то, что хотел. Катя ведь тоже, по крайней мере до разговора с Воропаевым, не прям считала свою связь с Андреем неправильной. Её убеждение самой себя в истинности мнения, что она поступает правильно, рухнуло в тот момент, когда она уступила своим чувствам и стала любовницей.              Она ведь тоже поступила так, как хотела и не извинилась за это. Перед Кирой.              Особенно перед Кирой.              Говорила ли Катя о том, что ей нужно поговорить с ним? Нет. Допускала ли она где-то мысль о том, что действительно подобное имело бы место быть? Да.              Катя ещё долго рассуждала обо всём этом и перед тем, как начать проваливаться в сон, она задала себе вопрос, на который не смогла найти ответ.              Почему поддержка Александра и Феди неравнозначна, и она даже сейчас, когда Коротков всё знает, хотела бы получить её от первого, с учётом, что получила от второго?              Федя поддержал, поносил Жданова на чём свет белый стоял, но… как будто этого недостаточно.              Как будто чего-то не хватает…              Это не то…              ***              Рабочий день уже закончен, а работа нет.              Катя сказала Феде о том, что, скорее всего, она не поедет, потому что, во-первых, им подкинули внеплановую работу, во-вторых, разговор с Воропаевым. Она не стала думать о странной улыбке Короткова, которую он ей продемонстрировал.              Павел Олегович в срочном порядке потребовал отчёт о том, как проходит подготовка к выходу коллекции, поэтому с обеда Пушкарёва только этим и занята.              Федя подкинул ей очень много пищи для размышлений, но ни от одного вывода, который она сделала – легче ей не стало.              — Ещё не закончила? — уставший голос Воропаева раздаётся, как гром среди ясного неба.              — Почти. Ещё минут десять… может, пятнадцать.              — Хорошо. Отправь мне на почту.              Катя на автомате кивает.              — Наверно, мы опоздаем, — девушка поднимает на него взгляд. — Нет, мы точно опоздаем, — проговаривает Воропаев, глядя на наручные часы.              — А?              — На концерт.              Девушка смотрит на время: без двадцати восемь. Пальцы, что плавали по клавиатуре замирают, Катя прикусывает нижнюю губу.              Её смелость, волнообразно приходяще-уходящая, сегодня выходная, поэтому Пушкарёва даже не знает, что сказать.              Как подвести к диалогу? Как это будет выглядеть? Она буквально сама отфутболила Александра, а теперь ищет возможность с ним поговорить, а прямо сказать слишком… сложно.              Ладно, да, дело в гордости.              — Сегодня не получится, — через время признаётся она, когда понимает, что Воропаев не ушёл обратно в свой кабинет, а стоит и делает себе кофе.              — Да? Почему же? — его голос звучит с издёвкой, но весьма слабой. — Вчерашнее свидание с Федей не увенчалось успехом? — Катя давится воздухом, а палец промахивается, и она смотрит на опечатку на экране.              — Дело не в этом. Да и время с Федей я провела хорошо.              Девушка не смотрит на Александра.              — Тогда как закончишь – я подвезу тебя домой.              — Хорошо, — на автомате отвечает Катя. У неё нет сил отказываться и, тем более, нет сил ехать общественным транспортом.              ***              Дорога домой тихая.              Пусть она и сделала свои выводы, но слова Воропаева о том, что он не хочет быть друзьями, стали камнем преткновения. Зачем тогда… ей доносить до него свою потребность в поддержке, если это, по сути, дорога в никуда? Просто удовлетворить свою нужду? Погреться друг о друга, просто потому что нет альтернативы, а потом разойтись? Александр согласен на это чисто потому, что знает, что она уйдёт?              Федя как-то говорил, что с незнакомцами проще быть откровенными, чем с теми, кого давно знаешь и теперь Катя может с этим согласиться.              — О чём думаешь?              — О тебе, — честно признаётся девушка, рассматривая машину впереди.              — Что-нибудь интересное?              — В некотором роде.              Воропаев ничего не отвечает, а Катя пытается распутать клубок мыслей, который сама же и накрутила.              — Хочу поговорить, — тихо проговаривает Пушкарёва, теребя край кардигана. Она кусает щеку изнутри, пальцы, несмотря на то, что в машине тепло, постепенно холодеют, а волнение растекается по всему телу.              — Мне казалось, ты не хочешь вести душевные разговоры со мной, — к её удивлению, в его голосе нет ни сарказма, ни иронии, ни грубости. Просто спокойный тон.              Она фыркает.              — Не перекручивай мои слова. Я говорила о другом.              Катя всё же смотрит на него и замечает улыбку.              — Хорошо, тогда ты не против поехать в ресторан?              ***              Одного лишь взгляда на зал достаточно, чтобы понять – обычные люди просто так сюда не попадут – раз. Два – как он умудрился договориться, чтобы их впустили в пятницу вечером без брони?              — Связи, — шепчет Воропаев на ухо, прикладывая руку к лопаткам и подталкивая девушку идти вперёд, — творят невероятные вещи.              — И правда. Чего только ткани стоят, — с неподдельным восхищением вспоминает Катя, подходя к нужному столику. Воропаев галантно помогает ей сесть.              Пушкарёва крутит головой в разные стороны, ресторан чем-то внешне напоминает Лиссабон, вот только атмосфера здесь немного иная, более уединённая.              — Что будешь? — интересуется Александр, беря в руки меню.              — На твой вкус.              Почему-то Воропаев мягко, почти нежно улыбается, но лишь краешком губ; это происходит так быстро, что, если бы Катя не смотрела, она бы и не узнала.              Катя сглатывает, а затем снимает очки.              Александр делает заказ, пока она протирает очки.              — Пока готовится блюдо, принести напитки? — учтиво произносит официант.              — Да, благодарю.              Катя только отворачивается на несколько секунд, чтобы выключить звук на телефоне, как замечает, что официанта, стоящего рядом, словно с ними и не было.              — И о чём ты хочешь поговорить? — спрашивает Воропаев, облокачиваясь на спинку стула.              Кто б сомневался, это же Воропаев. С места прямо в карьер.              — О том, что тебя беспокоит, — прямо глядя в глаза, отвечает Катя. Она видит, как поднимается и опускается левая бровь и как удивление мелькает в его глазах. — Но перед этим скажу: я не отказываюсь от своих слов и мне действительно не нравится, что ты относишься ко мне… как к человеку, предоставляющему услугу, который должен по первому требованию исполнить обещание или желание. Не суть. Я… — Катя начинает теребить пальцы, — меня натолкнули на мысль о причинах, которые объясняют твоё поведение. Я пришла к выводу, что это нормально – твоя неловкость в чём-то чувственном и эмоциональном. Я понимаю, какой ты человек, и понимаю, насколько тебе важно поддерживать свой образ. Да, тебе, скорее всего, было неловко и тяжело от того, что кто-то увидел твою, — она осторожно подбирает слова, — уязвимость, если это можно так назвать. Но, знай, что у меня нет цели использовать это как-то против тебя. Я не жалею о том, что помогла и провела с тобой время. Я… разозлилась на тебя, потому что… — честность, Катя, честность, — я тоже в тебе нуждалась.              Он удивлённо смотрит на неё, а его губы размыкаются, словно сами по себе.              — Я была расстроена из-за разговора с Андреем. Я… мне, почему-то, показалось, что тебе есть дело до того, как я себя чувствую, но, по итогу, я увидела лишь то, что тебя волновал лишь ты сам. Это мне показалось грубым, но, по правде, я такая же. Но я так и не попросила тебя поддержать меня, потому что знала, что тебе нет до этого дела, ты ведь чётко мне дал это понять раньше. В общем, получилось так, что я сама себе нафантазировала, поверила, а потом… ну, как обычно, — последние слова Катя говорит почти шёпотом, а затем громче продолжает. — К чему я это всё: я не знаю, что конкретно тебе от меня нужно и в каком виде тебе нужна поддержка, но я готова её оказать, для себя же я определила, что мне уже не нужна твоя поддержка, всё равно друзьями ты быть со мной не хочешь, а тогда… зачем всё это? Сейчас мы работаем вместе, но потом, когда Зималетто встанет на ноги, мы разойдёмся, вряд ли поддерживая связь, а потому я сконцентрируюсь на том, чтобы твоё эмоциональное состояние было стабильным настолько, насколько смогу, — Пушкарёва выдерживает паузу. — Так, что там с Кирой?              Вместо ответа на заданный вопрос, Александр спрашивает:              — Ты нуждалась во мне?              Катя непонимающе моргает, слегка наклоняет голову в бок, опускает взгляд на стол, чуть поджимает губы, а затем тихо проговаривает:              — Мне казалось, это очевидно, учитывая то, как и чем мы связаны.              — Ты хотела обсудить со мной свой разговор со Ждановым?              — Мне было страшно, — признаётся Катя. — Не могу сказать, что была уверена, что он что-то сделает против моей воли, но не исключала такой вариант. Я сказала, что не ждала, что ты мне поможешь и это правда, но это не значит, что я не надеялась. Мне стало легче, когда ты появился рядом.              Воропаев смотрит на неё со странным выражением лица и Катя не понимает, что оно значит.              ***              Неловкость, сковавшая их, висит даже тогда, когда официант приносит напитки. Саша совершенно не понимает, что чувствует от её слов, потому что, к его удивлению, чувствует он достаточно много.              Его злит то, как она сформулировала свои мысли, прекрасно осознавая, что, по факту, она права. Он действительно сказал, что не хочет быть друзьями, потому что, блядь, не бывает дружбы между мужчиной и женщиной. Только если они не любят людей своего пола, в ином случае – это утопия, игра, фарс. Морально ты как угодно можешь себя настраивать, но физиологию и желание не наебёшь.              Воропаев отпивает свежевыжатый гранатовый сок. Лёгкая кислинка, сладость и терпкость приятно растекаются во рту; он смотрит, как Катя обхватывает губами трубочку – какого хрена у неё есть трубочка(?), – сминает губы, втягивает щёки, отпускает трубочку, облизывает губы, а затем переводит взгляд на него.              Она недоумённо наклоняет голову, как бы спрашивая «мы будем говорить?».              Саша сглатывает.              То, что ему катастрофически не нравится – конечность этой их связи. Почему она за него решила, что он не захотел бы продолжать их связь? Нет, он сказал, да… Чёрт возьми, всё так запутанно.              Нет, почему он вообще думает о том, что он бы хотел?              — Кира рассказала о том, что сперва они поссорились со Ждановым, который буквально обвинил её во всех грехах. Называл её истеричкой, ревнивой дурой, сказал, что это она сама во всём виновата. Ничего нового, — он старается говорить спокойно, но эмоции, которые начинают бурлить в крови, просачиваются в слова. — Вот только в ту субботу… он, видимо, решил, что сказал до этого недостаточно, поэтому продолжил. Сказал… — Саша сжимает руку в кулак, сжимает челюсти, потому что перед глазами – плачущая Кира, которая в больничной палате, захлёбываясь слезами, ему это говорила, — сказал, что это она во всём виновата, что она довела его до того, что он стал таким, что, если бы она так себя не вела, между ними всё было бы хорошо. Что он подразумевал под «хорошо» я тоже не знаю. Когда Кира ответила, что он ответственен за свои действия, рассмеялся, сказав, что он жалеет, что не расстался с ней раньше. Сказал…              ***              Кира привыкла к ссорам с Андреем, проще было вспомнить дни, когда их не было, ведь таковых значительно меньше. Она чувствовала, что у Андрея кто-то появился, причём это точно отличалось от тех связей, что были раньше, но она всё равно хотела верить.              Эта вера была ничем не подпитана; слепая, безнадёжная, утешающая.              Словесные перепалки не заканчивались с того момента, как из компании ушла Пушкарёва, и вся правда вскрылась на совете, Киру радовало то, что она вернула им компанию. Но Андрей продолжает быть в своей постановке «бедный и несчастный».              Она не могла его понять. Если у него всё же появилась женщина, которую он любит настолько, что позволяет себя так избить, если он так с ума по ней сходит, то почему, почему даже в такой ситуации, он ходит налево? Она же не Кира, она же не истерит, как она, было бы странно, если бы он влюбился в девушку, которая очень будет похожа на неё, потому что Воропаева стала такой не сразу, далеко не сразу. Киру постоянно подпитывал страх, что Андрей её бросит, и, если до смерти родителей она могла бы принять это легче, то после – с трудом. Потому что Жданов был её константой последние годы, он был тем, кто несмотря ни на что продолжил быть её парнем, а потом и женихом. Для Киры это было гарантом – я не останусь больше одна.                     Она верила, что узы, создающиеся в паре – нерушимы, а брак лишь подтверждение этого. Словно в браке измен не бывает. Глупая наивная мысль.              Ей не хотелось продолжать зависеть от Саши, который делал для неё всё. После того как познакомила его с Викой, осознала, что лишь добавила ему проблем, наивно полагая, что Клочкова – то, что ему нужно. Нет, для определённых целей да, но не для долгосрочной перспективы. Саше нужен был другой человек. Саше нужно искать своё счастье, а не думать об их с Кристиной благополучии как о единственной важной цели в жизни.              Саша всегда убеждал их в том, что он доволен тем, что имеет, но правда в том, что это гнусная ложь. Лишь когда они собираются втроём, выпивают, когда с Саши слетает налёт «Александр Воропаев» он может себе позволить быть искренним. Кира услышала это случайно.              Ему тоже нужен свой человек, с которым он будет собой. Просто Сашей.              Кира видела, очень чётко и ясно: любви между ней и Андреем больше нет. С его стороны удерживание из-за компании, с её – привычка и страх быть одной.              В субботу Воропаева настолько себя накрутила, что просто хотела абсолютной тишины, социального вакуума. Она была безмерно благодарна тому, что Катя подвезла её домой и тому, что она сходила для неё в аптеку.              Выходных должно было хватить, чтобы Кира перемолола все чувства в одиночку.              Звонок Андрея был неожиданностью, но и в то же время, стоило услышать его голос, ожидаемым действием с его стороны.              — Ты всё испортила.              — Что?              — Почему ты просто, блядь, не могла успокоиться? Обязательно было снова при всех высказывать мне о том, что кто-то меня видел?! — его голос пропитан злостью. Кира привыкла и к этому, не то чтобы она в долгу оставалась, но сейчас у неё не было сил отвечать ему той же монетой.              Устала.              Она чертовски устала от всего этого.              — Андрей, только ты отвечаешь за свои действия, я…              — НЕ НАДО МЕНЯ ЛЕЧИТЬ!              Кира поморщилась от того, как громко и яростно прорычал Андрей в динамик. Она потупила голову, прикусила губу и сжала свободную руку в кулак.              — Не смей так со мной разговаривать.              — А то что? А? Что ты мне сделаешь? Я уже потерял всё, у меня ничего нет. Из-за тебя, блядь!              — Я не делала ничего, чтобы ты был так несчастен! Я всегда делала всё для тебя, принимала, понимала, пыталась оправдать, защищала перед Сашей!              Жданов смеётся в телефон.              — Лучше бы я бросил тебя. Мне было бы легче, нет, всем было бы легче!              Кира чувствует боль в теле и сжимается от жестоких слов. В груди давит, глаза щиплет.              — Кто мешает?              — Никто, — едко выплёвывает Жданов, — хотя знаешь, лучше бы ты в тот день была в машине с родителями.              Боль в сердце настолько сильная, что Кира прикладывает руку к груди. Чувства медленно расползаются по телу, отравляя кровь, мышцы и мысли. Слова впитываются в кожу. Она сбрасывает звонок, совершенно не слыша, что там продолжает говорить Андрей, потому что это уже не важно.              Уже никогда не будет важно, что он будет говорить.              Всё её тело начинает дрожать: в голове пусто, а на сердце огромная дыра. Перед глазами всплывают тела родителей, которых они опознавали в морге; Киру начинает мутить.              Она чувствует слабость; страх, боль, паника, горе сплетаются в единый комок чувств, который перекрывает воздух.              Кира знала, что любви давно нет. Знала, ведь Саша не раз ей говорил. Но надеялась, что это ошибка, что там что-то ещё теплится. Она была готова из раза в раз зажигать этот тлеющий уголёк.              Но она даже не представляла, что там такая ненависть. Верно, может, было бы лучше, если бы её не было? Всем было бы легче…              Верно?              Кира смотрит на аптечку пустым взглядом; слезы текут сами по себе, и она не знает, как их остановить.              Один блистер, два, три…              ***              Воропаев заканчивает пересказ бесцветным голосом.              В груди клокочет сердце, а боль за сестру снова расходится по телу. Катины пальцы, которые нежно поглаживали по руке, замирают. Он смотрит ей в глаза и видит… слишком много всего: боль, понимание, ненависть, презрение, сочувствие. Она сжимает губы в тонкую линию и очень часто моргает. Сашин мир постепенно замедляется, а всё, что он может видеть, единственное, на чём он фокусируется – Катя.              Слёзы стекают по щекам, и девушка не вытирает их, лишь опускает голову.              Приятная тишина.              Саша молчит, он выплакал всё, что мог, всё на что был способен в ту же ночь, как Кира рассказала.              — Мудак, — с неподдельным презрением шипит Пушкарёва.              — Что?              — Конченый, — ещё агрессивнее.              — Прости?              — Боже, как его земля носит?! — взрывается Катя. Она хватает салфетки свободной рукой и принимается вытирать лицо. — Он что, совсем с ума сошёл? Нет, я понимаю, что он там в расстроенных чувствах, обозлённый, но… чтобы сказать такое? Такое?!              Сашин слух перестаёт улавливать ругательства, которые то и дело срываются с её языка, он просто смотрит на то, как Катя жестикулирует и понимает, что это именно то, что ему нужно было.              Человек, который разделит его ненависть, который максимально близко поймёт его собственные чувства и который почти полностью разделяет его неприязнь к Жданову. Он мог бы рассказать это кому угодно, но это было бы не то.              Воропаев мягко улыбается, поворачивает руку и позволяет своим пальцам пройти через её.              — Спасибо, — звуки буквально сотканы из частиц его благодарности, что хранится в его душе.              — Как будто я что-то сделала.              Он лениво покачивает головой.              — Ты разделила это со мной. Не ожидал, что мне станет так хорошо, а от осознания, что ты хаешь его на чём свет стоит – вдвойне.              Официант подходит к ним, и Катя инстинктивно хочет забрать руку, но Саша крепко держит её пальцы своими. Он смотрит на неё внимательно, пока она вглядывается в лицо официанта, стараясь что-то увидеть, затем переводит взгляд на него.              — Ты можешь отпустить.              — Могу, — кивает. Официант исчезает, пожелав перед этим приятного аппетита.              — Ну?              — Но не хочу, — пожимает плечами.              — Я не левша.              Саша сладко улыбается, хотя это больше походит на нахальную ухмылочку, наклоняется вперёд, ловко беря в руку вилку, зачерпывает немного пюре и бефстроганова, а затем поднимает её к Катиному рту, с ноткой веселья в голосе проговаривая:              — Скажи «а» ~              Удивлённое Катино лицо определённо стоило этой шалости.              — Я… я могу с-сама.              — Но ты же не левша.              — Так, отпусти мою руку.              — Не хочу, — уже более серьёзно.              — Что? Почему? — Катя недоумённо смотрит на него.              — Чувствую себя комфортно и безопасно.              — Что?              — И не одиноко, — честно признаётся. — Не думал, что мне нужно тактильное подтверждение, чтобы понимать, что это всё реально: что я рассказал что-то настолько личное, что доверился, что показал себя таким, не под влиянием шокового состояния или паники.              — Зато мне неловко, — пытается Катя.              — Ну же, Кать, друзья и не такое делают.              Она удивлённо поднимает бровь.              — Друзья?              — Я тут осознал, что погорячился с этим заявлением. Забираю слова назад.              — Если ты так говоришь, потому что беспокоишься, что я больше не буду разгов…              — Неа. Не из-за этого, просто…              … осознал, что не хочу исключать тебя из своей жизни.              — Просто?              — Будем считать, что я хочу проверить свою теорию, — он подпирает кулаком свободной руки голову, перед этим убрав вилку.              — Теорию?              — Ага, относительно дружбы мужчины и женщины.              — И как же она звучит? — с интересом спрашивает Катя.              — Дружбы между мужчиной и женщиной не бывает.              Катя скептично поднимает бровь, фыркает.              — Я вот с Колей дружу, и с Федей…              Воропаев мягко улыбается, замечая, что её пальцы в его руке больше не напряжены.              — Ну, во-первых, у теории есть свои «но», если так интересно, мы можем потом обсудить, а во-вторых, исключение – есть подтверждение правила.              Катя кивает, смотрит в тарелку, затем на их руки, поднимает взгляд на него.              — Ладно, хорошо, но это, — она указывает на руки, — всё равно неудобно. Давай подержимся за руки после, м?              — Для друзей это нормально: держаться за руки? — он лукаво улыбается.              — Думаю, да, мы с Федей иногда обнимаемся.              Он продолжает улыбаться, сладко, словно услышал, что Жданова отправили на нары.              — Значит, и со мной не проблема?              — Думаю, нет.              Что ж, она не смотрит на него как на мужчину, но это исправимо.              — К Кире уже начал ходить психотерапевт. Спасибо, все, из тех, что ты нашла, оказались достойными кандидатами. Ей уже назначили анализы, чтобы подобрать медикаментозный курс лечения.              — А Кристина?              — Кстати, о ней. Кира-таки позвонила ей, буквально на днях. Когда врач подберёт курс лечения, то я найму человечка для сопровождения, чтобы она могла полететь к Кристине и провести с ней время. Я бы с радостью присоединился, но, увы.              Катя нежно улыбается. И Саше до невозможного приятна такая реакция.              — Я рада. Правда. Но что ты планируешь делать со Ждановым?              — И правда – что же? — он задумчиво произносит, переводит взгляд на окно. — Помимо желания растерзать его на куски – у меня не было никакой идеи. Поглотить бизнес? Уничтожить его полностью? Думаю, мой ответ будет зависеть от того, захочет ли продолжать там работать Кира. Потому что я не представляю, что ему нужно будет сделать, чтобы она, банально, захотела позволить ему стоять рядом с собой.              — Ты так беспечно говоришь мне о том, что можешь захотеть уничтожить то, ради чего позвал меня в компанию.              — Ага.              — Разве не боишься, что я могу рассказать Павлу Олеговичу?              — А ты хочешь?              — М?              — Рассказать?              — Нет.              — Почему?              — Потому что половина этого бизнеса по праву ваша, так что вам и решать. Я, так-то, человек подневольный. Девчат, конечно, будет жалко.              — Твоя лояльность ко мне стала больше или мне показалось?              Воропаев, всё-таки, отпускает её руку. Катя ничего не ответила, лишь едва улыбнулась, поняв, что он подразумевает под этим вопросом. Они едят в тишине, каждый думая о своём.              — Он ещё к тебе подходил?              — Нет, но всякий раз, когда я оказываюсь в поле его зрения… он смотрит так, словно хочет мне под кожу забраться.              Саша выразительно цокает, всем своим видом показывая своё отношение к Жданову.              — Если этот мудак хоть как-то к тебе полезет, словесно или, не дай бог, физически: сразу звони мне. Или бей, разрешаю, решу это сам, так что о последствиях не переживай.              ***              Катя по итогу попросила вино.              — Почему ты не пьёшь со мной? — её голос звучит иначе, когда она под градусом, замечает Саша. Пушкарёва выглядит более расслабленной и беззаботной.              — Потому что я за рулём.              — У тебя же есть водитель, — вспоминает девушка, делая глоток сухого Антинори Тиньянелло, который выбрал Саша.              — Есть, но время почти десять, пятница, мало ли чем человек занят. Мы не договаривались о работе заранее.              — Ого, — удивляется Катя, растягивая гласные, — ты заботишься о его чувствах.              Воропаев сдерживает свой недовольный фырк.              — Я много о чём и о ком забочусь, если ты не заметила.              — Заметила, — девушка улыбается, — в основном о сёстрах.              — Верно, но не только.              ***              Они полностью потеряли ощущение времени.              Они обсудили всё: картины Дюрера, которыми восхищался в университетское время Воропаев, женсовет с их новыми, сумасбродными слухами о Кире, обхаяли лишний раз Жданова и Малиновского, вспомнили студенческие времена, а именно первую сессию.              Это был лучший вечер Саши за последние месяцы.              — Так, мисс, — Воропаев подхватывает её под руку, когда она путается в ногах возле машины, а другой удерживает за талию.              — Да, мистер? — она звучит донельзя довольной.              — Я и забыл, что ты такая неуклюжая.              — Я и сама об этом забыла, — Катя глупенько смеётся. Саша смотрит на то, как щёчки покраснели, как она позволяет себе быть более свободной, как улыбается, рассматривая его в ответ.              — Садись, я отвезу тебя домой.              ***              Почти подъехав к дому, Катя заявляет тоном протестующего ребёнка:              — Не хочу домой.              — Прости?              — Домой. Не. Хочу!              — Не понял, почему?              Боже, он и забыл, какой может быть пьяная женщина.              — Потому что надоело, — чуть сдержаннее отвечает девушка, заглядывая ему в глаза. Когда такое было, чтобы она позволяла себе так смотреть на него? — Чертовски, что я должна постоянно придумывать причины, чтобы не быть дома, что должна оправдываться, а я взрослая! Вот! — эмоциональнее, чем требовалось. — Когда вернулась из Германии, было такое чувство ностальгии, приятной тоски, что по дому, что по родителям, но, живя с ними снова, я поняла, что после опыта жизни отдельно – тяжело. У меня появились свои привычки, своё понимание быта… да, не идеально, но… уже иначе, не так, как было раньше. Чтобы поехать к Кире я придумала историю, чтобы поехать с вами сегодня, я её продолжила, чтобы было убедительно. Я устала. Правда. Пожалуйста, Саш. Высади возле какой-нибудь гостиницы. Дальше я сама.              Воропаев закатывает глаза. Вторая бутылка вина, которое так понравилось Кате, явно была лишней.              ***              Воропаев понимает, что Катю нужно уложить спать. Раздевать он её не собирается, поэтому укладывает в свою кровать, понимая, что ему придётся спать на диване. Он не против, просто констатирует факт.              Он обещает себе подумать о том, что он сознательно решил не заселять Катю в гостиницу на сутки, а привёз к себе.              Единственное, что он делает, распускает тугую заплетённую косу; от Киры знает, насколько это приятное ощущение, как она говорила, лёгкости на голове.              Он облокачивает Катину спину на себя, пытаясь как-то расплести, пока девушка сонно сопротивляется, пытаясь устроиться удобнее. Получается неудобно, поэтому он обхватывает её талию одной рукой, заставляя её повернуть корпус в сторону, а второй снимает резинку с волос и начинает перебирать пряди.              — Я не такая…              — Ждёшь трамвая? — шутливо парирует он.              Катя позволяет себе постанывать от удовольствия, когда, закончив с косой, Воропаев делает массаж головы. Он мягко, не цепляя волосы, надавливает и проходит круговыми движениями пальцев по голове.              — Приятно, — выдыхает Катя, полностью расслабляясь в его руках. — Нет. Ждала принца, но уже не жду.              — Отчего же? — он не прекращает делать массаж.              — Надоело.              — Никто не находился?              — Находились, но не принцы. Не настоящие.              — Какая досада, — без тени сарказма. Воропаев задумывается о том, что она слишком ему доверилась. Совершенно не боится, что он что-то может сделать.              — Ну, ты меня видел.              — Видел, а что с тобой?              — Страшила. Помню, как Малиновский назвал меня Мисс Железные челюсти… — его рука замирает.              — Боже, — недовольно выдыхает Воропаев, — тебе бы их только слушать. Они явно умом не светящие.              — Но это ведь правда, — Саша обещает себе подумать и о том, как неприятно сдавило грудь на этих словах.              — Кривда, — цокает он. — Ты просто иная, не страшная, просто другая. С другим вкусом, с другим виденьем мира. И это отнюдь не значит, что ты какая-то не такая или что ты страшная.              — Денису было тяжело со мной, даже целоваться, не знаю, сколько ему потом заплатили, чтобы он со мной переспал, — всё тело Воропаева напрягается как струна. — А Андрей… ну, он целовался только без света. Да и то подшофе. Кажется, не было ни разу, когда он был полностью трезв. В любом случае… любовь и я – шагаем в разные стороны.              Воропаев не хочет пользоваться её состоянием, потому что это не её откровение, а боль и обида, вскрытые алкоголем. Саша меняет положение, подхватывает девушку под коленки одной рукой, другой придерживает за спину и аккуратно разворачивается на кровати.              — Тебе бы тоже было сложно? — её голос наполнен грустью.              — Что?              — Поцеловать меня?              — Нет, — быстро отвечает он. Воропаев знает, что это не ложь. Он смотрит на девушку в своей постели: волосы распутаны по подушке, на лице нет этих чудных очков и она, в свете прикроватного светильника, выглядит притягательной.              — Врёшь.              Я дрочил на тебя.              — Не вру.              — Да все так говорят. Я понимаю, не хочешь обидеть. Мы же друз…              Воропаев цепляет её подбородок, и резко наклоняется к ней, заставляя замолчать. Между их губами едва сантиметр, Саша смотрит в её глаза. Он не двигается вперёд, Катя поворачивает голову в сторону его руки, которая упирается в кровать сбоку от её головы. Она сглатывает, но в глазах ни намёка на страх.              — Могу, а теперь спи, пьянь, — с нежностью мурлыкает Саша. — Продолжу, если ты спросишь у меня это на трезвую голову.