Глава тринадцатая

      Катя не просыпается с болью в голове. Нет. Везение в виде кратковременной потери памяти тоже не приходит.              Она лежит на мягкой шёлковой простыне, наполовину укрытая одеялом. Пушкарёва вяло поднимает и опускает веки, поправляет руку, на которой лежит голова, облизывает пересохшие губы и чувствует, что в уголке у неё засохла слюна.              Кажется, это впервые, с момента ухода из Зималетто, когда Катя спала без снов совершенно.              Девушка поворачивается на спину, потягивается телом, закидывая руки за голову, а аромат, исходящий от постельного белья, ударяет в нос.              Понимание происходящего мгновенно стирает сонную негу, в которой пребывала Катя. Она подрывается на кровати, осматриваясь.              События вчерашнего вечера постепенно мелькают перед глазами.              Что-что она там спросила у него, перед тем как уснуть?              ***              Как провинившаяся школьница, Катя выползает из комнаты Воропаева, выходит в гостиную, в которой остались следы того, что мужчина там спал.              Девушка проходит мимо, выходя в коридор, и едва успевает остановиться, как дверь перед её носом открывается и перед ней стоит Воропаев, одетый лишь снизу. Не зная, куда себя деть, Катя проходит взглядом по его телу, сталкивается с его – она не будет думать каким – и отворачивается. Она чувствует, как неловкость и смущение ударяют по ней.              — Прости.              — М-м-м, — тянет в излюбленной манере, Катя замечает, что его голос ниже обычного, а хрипотца сильнее. — Хорошо спалось в чужой постели?              Она точно знает, что её щёки покраснели. Воропаев хмыкает, проходит мимо, заходит в свою комнату и через время выходит, надевая футболку.              — Или ты извиняешься за своё поведение?              Катя напрягается, поворачивается к нему. Он не выглядит злым или рассерженным, скорее забавляющимся.              — Поспала прекрасно, — смелеет Катя.              — Рад слышать, что хоть кто-то из нас, — она видит, что он просто потешается: на губах лёгкая ухмылка, а в глазах веселье.              Александр идёт прямо на неё и Пушкарёва, на автомате, начинает идти назад.              — Правильно делаешь, — ухмыляется мужчина, когда девушка полностью заходит в ванную. — Полотенце, мочалка, зубная щётка на стиралке. Горячая вправо, холодная влево. Моя одежда, думаю, тебе подойдёт по размеру.              ***              Воропаев провёл почти бессонную ночь, уснув лишь под утро.              Он из раза в раз прокручивал в голове произошедший вечер, ясно видя как день то, что он заинтересован в девушке сильнее, чем предполагал. Он впервые ощутил, глядя на человека, что он находится там, где нужно, что происходит то, чего он желает, что это именно то.              Он пропал.              И если до того, что она выкинула перед сном, он мог попытаться убедить себя в том, что это просто человеческий интерес, просто реальная попытка дружбы, то после – нет. То, как быстро он наклонился к девушке, которая лежала в его постели, то, как вожделенно он смотрел на её губы, то, что он чётко почувствовал желание поцеловать её – не оставляло ему выбора.              И это не было простым желанием траха. Если бы Воропаев хотел, он бы обыграл ситуацию в свою пользу, он бы нашёл нужные слова, чтобы Катя позволила ему быть с ней этой ночью и проснуться в одной постели.              Но он не хотел этого так. Он хотел обоюдно, хотел видеть её желание, которого в её глазах пока что нет.              Саша выходит на балкон, закуривает.              Александр Воропаев влюбился.              Причём, он не настолько туп, чтобы не понимать, что это определённо точно отличается от обычной заинтересованности, которая была раньше, в большинстве случаев связанная с внешними данными любовниц.              Это что-то куда большее и сложное.              Свободной рукой Саша гладит затылок, делает затяжку и через время выдыхает табачный дым.              Спустя пару мгновений он улыбается самой тёплой улыбкой, которую когда-либо кто-то мог видеть у него на лице, закрыв глаза и наклонив голову вниз.                     ***              Катя позволила себе провести в ванной больше времени, чем того требовалось, рассуждая о произошедшем вчера. Она не жалела ни о чём, Федя тоже видел её совершенно разной и если она такая, какая есть, Воропаева не устраивает, то это прекрасный момент, чтобы понять. Она не собирается носить никаких масок с Сашей, поэтому надеется, что и он не станет.              Когда она выходит на кухню, Воропаев во всю готовит завтрак.              — Что готовишь?              — Вчера готовил Кире куриный суп, так что разогреваю его, пьяньчужка. Если есть какие-то пожелания – валяй, постараюсь приготовить.              — Это привилегия друга? Или ты всем угождаешь?              — Это привилегия женщины, что побывала в моей постели, — парирует Александр, специально повернувшись, чтобы насладиться покрасневшей Катей, которая после момента смущения, закатывает глаза.              — Я обычно завтракала тем, что готовила мама, не особо задумываясь, единственное, что неизменно – кружка кофе.              — А в Германии?              — Когда как. В основном каша с чем-то.              ***              Спустя примерно полчаса они начинают завтракать.              — Кстати.              — М? — отвечает Катя, отпивая кофе.              — Хочешь поцеловаться?              Катя чудом успела глотнуть кофе до вопроса, а потому закашливается она воздухом.              — Что?              Воропаев убирает прядь волос, которая попала ей на лицо, лукаво улыбаясь.              — Вчера, лёжа в моей постели, ты спросила, смог бы я тебя поцеловать, я ответил, но ты не поверила.              — Это… ошибка… — играть с ним в кратковременную амнезию бессмысленно. Он в мельчайших подробностях распишет, что она делала.              — М-м-м, знаешь же, как говорят? Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.              Катя фыркает:              — О-о, это явно не мой случай.              — Конечно, — обманчиво соглашается Саша, — и лёжа подо мной ты не смотрела на мои губы.              — У тебя такая темень в комнате, мало ли что тебе привиделось. Да и мы с тобой друзья.              — Друзья могут быть с привилегиями, — он лукаво улыбается.              — Могут, но не в нашем случае.              — Не веришь мне, но и не даёшь возможности доказать, — упрекает.              — Саш…              — Что? Хочешь сказать что-то типа: Андрей не просто поцеловал, но и переспал со мной, так что это действие ничего не подтверждает? Ну, не забывай, что ещё важна реакция, влюблённого мужчину сразу видно.              — Допустим, но как это относится к нам? Я поняла, что ты можешь это сделать. Я верю. Но не думаю, что мне нужно тактильное подтверждение.              — Почему? Боишься?              — Ты всё равно всё ещё мой начальник.              — С твоего, надо сказать, разрешения. Но даже так: Андрей…              — Саш, пожалуйста.              Он вздыхает.              — Возвращаясь к теории о дружбе, — переключается Воропаев. — Она, с моей точки зрения, невозможна. Влечение рано или поздно появится. Если не с твоей, так с другой стороны. Ставлю на то, что хотя бы раз, но ты засматривалась на Федю. Быть может, без мысли о том, чтобы попробовать с ним что-то, но чисто разглядывала, замечала его мышцы, потому что он довольно рельефный, хорошо слажен.              — Но даже так: если вы не спите, всё нормально. Вы продолжаете быть друзьями.              — Хочешь сказать, что нет ничего такого в том, чтобы представить своего друга обнажённым?              — Но не все представляют своих друзей таковыми.              — Верно, ведь есть понятие вкуса и типажа. Но даже так, всё упирается в то, что появляется желание.              — Его можно контролировать, — парирует Катя.              — Вероятно, да, но если обстоятельства сложатся благоприятно, то они, гипотетические мужчина и женщина, могут переспать.              — Для тебя друзья с привилегиями и секс-партнёр – одно и тоже?              — Нет. Это разное. Разный уровень близости и я не о сексе. И возвращаясь к обстоятельствам. Милая, — Катя едва не роняет ложку в тарелку, — скажи, как ты можешь быть такой безрассудной? Выпившая, говоришь мужчине, что не хочешь идти домой, ложишься в его постель и что-то спрашиваешь о поцелуях? Пообещай мне, что не будешь напиваться в компании мужчин и, в частности, с Федей.              Катя обиженно дует губки.              — Во-первых, я… ты всё равно не воспринимаешь меня как женщину, так что нечего и бояться, я всё равно едва ли в твоём вкусе, да и зачем тебе что-то со мной делать, если у тебя есть регулярный секс-партнёр. А во-вторых, с Федей я пью иначе. Вчера просто… вино было очень вкусное.              Воропаев откладывает ложку, соединяет руки в замок и на них опирает подбородок, наклонив голову в сторону и вкрадчиво рассматривая Катю.              — Не воспринимаю как женщину?              — Ага.              — Не в моём вкусе?              — Верно.              — Прости, а откуда ты это знаешь?              Катя зависает, не зная, что ответить.              — В смысле? Я видела Вику, не знаю, насчёт остальных, но…              — «Но» что?              — Зачем мы вообще завели этот странный разговор? — Катя хочет перевести тему и в большей степени из-за того, что не может проанализировать непонятный ей взгляд Воропаева.              — Чтобы ты поняла, как себя вести не надо.              — Я поняла.              — Не поняла, раз пререкаешься со мной.              — Поняла, мне не шестнадцать! — возмущается Пушкарёва.              — Сомневаюсь, что в твои шестнадцать с тобой родители это обсуждали! — распаляется Саша.              — Верно, но это не значит, что я не могла получить информацию от других!              — Ладно, — Воропаев отступает, но Кате кажется, что это временно, — у тебя серьёзно есть желание переехать от родителей?              — Да.              — Помощь нужна?              — С чем?              — Переездом, Пушкарёва, переездом. Мы что начали обсуждать? У меня есть знакомый риелтор. Расходы на него оплачу сам.              — Спасибо, не надо.              — Будем считать это возвращением долга за медикаменты, что ты купила тогда в субботу, когда Кира оказалась в больнице.              — Ты мне это засчитал в зарплату.              Воропаев цокает.              — Всё-то ты знаешь. Ладно, это будет…              — Саш, правда. Я могу с этим справиться сама.              — Можешь, а я могу помочь.              — Ты всегда такой упёртый?              — Только по субботам.              — Хорошо, дай контакты, и я…              — Я скажу тебе о том, — перебивает Воропаев, — когда будет смотр квартиры. Но когда ты собираешься сказать это родителям?              — Скоро.              Воропаев допивает кофе.              — Я собираюсь поехать к Кире, ты со мной?              — Едва ли я там нужна буду.              — Мне нужна будешь.              ***               Катя всю дорогу до больницы, думала о том, что произошло. К своему удивлению, но неловкости, которую она ожидала от самой себя – не было, вернее, не в той степени, в которой была обычно.              — Мне же не нужно подниматься? — с надеждой в голосе интересуется Катя, когда замечает в окне здание больницы.              — Почему нет?              — Потому что, ну, я же, как бы, никто? — Катя неуверенно смотрит на Сашу, вернее на его профиль.              — Ты мой друг.              — Она подумает, что ты сошёл с ума.              Он лениво смеётся хрипловатым голосом.              — Едва ли это то, о чём тебе нужно беспокоиться, потому что наличие тебя в моей жизни – это мой выбор, и никто не может указывать мне на его правильность или неправильность. Вообще, Кира и сама просила тебя привезти.              — Зачем?              — Поблагодарить.              Воропаев съезжает с дороги на территорию больницы.              — Я не тот человек, который заслуживает её благодарность в какой бы то ни было мере.              — Вопрос на засыпку.              Катя заинтересованно смотрит на Сашу, который, припарковав машину, поворачивается к ней.              — Как ты думаешь, ты когда-нибудь сможешь поговорить с Кирой о том, что было со Ждановым?              Пушкарёва знает, что он, наверняка, видит, как напрягается её тело. Она сглатывает вязкую слюну, облизывает сухие губы.              — Я тоже думала об этом. И, честно сказать, я хочу это рассказать, но, боюсь, сейчас не самое удачное время, учитывая её состояние.              — Или, наоборот, удачное. Я говорю о том, что Кира начинает ненавидеть Жданова, два чувства борются в ней и твоя история может переполнить чашу.              — Она едва не…              — Знаю, — осекает Саша. — И я благодарен за то, что ты думаешь об этом, но другого удачного стечения обстоятельств, чтобы Кирина лояльность была в таком количестве – не словить.              — Она прогонит меня, а твои с ней отношения…              — Доверься мне.              У Кати сердце пропускает удар от того, каким нежным, пропитанным заботой голосом, Воропаев говорит это.              — Мне кажется, что всё равно рано…              — Запомни, Кать, жизнь не будет ждать, когда ты будешь готова. Либо ты прыгаешь в вагон и едешь, либо остаёшься на перроне и сетуешь на несправедливость жизни. Двери закрываются, поезд уезжает. И, как я и говорил раньше, важно то, как ты подашь информацию. Я – гарант того, что твоим словам можно доверять, ведь убедить меня в чём-то очень сложно.              — Кире, правда, достаточно. Пожалей.              — Именно поэтому это нужно сделать сейчас. Что толку рубить хвост по частям, когда лучше сделать это одним махом?              — Ты так жесток.              — В некоторой степени, но, поверь, я делаю это уже не столько ради неё, сколько ради вас двоих.              ***              Когда Катя переступает порог палаты, первое, с чем она сталкивается – удивлённый взгляд Киры. Для Пушкарёвой она выглядит непривычно: без макияжа и укладки, но тон лица больше не болезненный, круги под глазами едва заметны, а в глазах, пусть слабый, но блеск. Совершенно не тот взгляд, что был у неё в тот день, когда Катя подвезла её домой.              Кирин немой вопрос, который висит в воздухе, направлен не столько на Пушкарёву, сколько на Воропаева.              — Сестрёнка, как себя чувствуешь? — Саша расхаживает по палате, как у себя дома: убирает мусор в специальный пакет, просматривает одежду, которую нужно забрать, роется в тумбочке.              Кира же, что не удивительно, молча смотрит на него.              — Кать, открой окно проветрить.              — «Кать»? — удивлённо спрашивает Кира.              — Её так и зовут.              — Нет, я не об этом. Что…              Да уж, у Киры будет день откровений. Причём, почти все не очень.              — А о чём? — его непосредственность удивляет даже Катю.              — Ладно, — сдаётся Кира собственным мыслям, — я помню, что просила с ней поговорить, но почему ты так фамильярно с ней общаешься? Ты нач…              — Потому что мы стали друзьями.              Катя замечает, как вопросительно дёргается Кирина бровь. Она открывает окно на проветривание, потому что на подоконнике стоит ограничитель, который не даст открыть окно полностью.              — Друзьями?              — Ага, тебя это удивляет?              — Немного, нет, много да, — Саша улыбается.              — Привыкай. Но, дорогая, помимо того, что ты хотела поговорить с ней, и ей есть о чём поговорить с тобой.              Катя сглатывает сухим горлом, пальцы на руках и ногах начинают холодеть.              ***              Воропаев взял на себя заботу об объяснении того, как и почему компания вообще оказалась в руках Пушкарёвой, пролил свет на личность Коли, подтвердив догадки Киры о том, что именно с ним игралась Вика.              Позаботился о том, чтобы Кира поела и выпила необходимые таблетки и лишь после дал прочитать инструкцию.              Катя вся напряглась как натянутая струна, уши заложило от нервов и лучше всего она слышала собственный пульс. Волнение, страх и паника скопились в грудной области; она не знала куда деть свои руки.              Воропаев безжалостен.              По мере прочтения Кирины глаза расширились, затем её лицо исказилось от боли, а по щекам потекли слёзы.              — Что это? — едва слышно проговаривает Кира.              — Как ты поняла: инструкция.              — Катя?              Девушка сжимает губы в тонкую линию. Её всю начало трусить, но она находит в себе силы ответить:              — Это… инструкция, которую написал Роман Дмитриевич для Андрея Павловича, чтобы он… чтобы… — лавина чувств обрушивается на Катю. Погребённые чувства боли, отчаянья, несправедливости и предательства – выбираются наружу, — чтобы он… использовал мою влюблённость в него. Они, по какой-то причине, боялись Колю, хотя я говорила, что он друг, считали, что он может отнять Зималетто. Вся история с женихом – фарс, созданный из-за слухов женсовета. Я… я… — Катя чувствует, как ей не хватает поддержки, слёзы начинают течь по щекам. — П-прекрасно о-осознаю, насколько гнусно, подло и отвратительно я поступила, когда повелась на всё это… я… ошиблась. Простите… мне жаль… Мне почему-то показалось, что я …— Катя истерично смеётся, — что я… боже…              Катя снимает очки, вытирает краями кофты слёзы.              — Он знал о ваших чувствах? — бесцветным голосом спрашивает Кира.              — Я… не могу быть уверена в этом, но, предположу, что Малиновский что-то понял, да и моё поведение тогда… простите, — она надевает очки обратно и поднимает взгляд на Воропаеву.              — Так это вы та женщина, из-за которой он сходит с ума?              Катя не до конца понимает, как Кира может быть… ну… относительно спокойной, а Саша незаметно указывает на блистер таблеток.              А.              Вот оно что.              Катя на мгновение пересекается с ним взглядом и замечает неподдельную боль, что отразилась на его лице.              — Сомневаюсь. В тот день, когда я раскрыла правду, изначально этого не планировала. Я продолжала слепо верить. Я узнала об инструкции и затем смотрела на то, как он следует ей шаг за шагом, как он... заливается алкоголем, как прячется со мной в тёмных местах, как собирался поехать в Марьино со мной, лишь бы его никто не увидел. Я услышала, как звучит ложь в его красивых словах, но не позволяла к себе прикасаться так, как было раньше. Мне было интересно, неужели… неужели это действительно всё? А потом я услышала, как они с Малиновским в города играли, думая, куда бы меня отослать. В тот день, когда вы видели объятия, это была его попытка удержать. Знаете, за всё его объяснение он ни разу не извинился. Он обвинял всех и вся, но не признал, что он поступил отвратительно. И я не умаляю своей вины. Но изначально идея сделать отчёт липовым принадлежала ему.              — То есть он вами…              — Воспользовался, — одновременно сказали Саша и Катя.              — А потом решил от вас избавиться?              — Он сказал, что я не так поняла.              — Как это можно понять не так?!              Катя пожимает плечами, хватается рукой за предплечье, переведя взгляд на стену.              — А ты?              Катя непонимающе поднимает взгляд и видит, что Кира смотрит на брата.              — А что я?              — Тоже используешь её сейчас?              — С ума сошла?!              — Но ты явно воспользовался инструкцией.              — Чтобы вернуть её в Зималетто, да, но не более.              Катя непонимающе смотрит на Воропаевых, пытаясь понять, что творится в их головах.              — Прощать не обязательно, — проговаривает Катя, — но извинения должны быть принесены. Пусть я и понимаю, что они едва ли сделают легче.              Кира поворачивается к Кате, которая, облокотившись на подоконник, обнимает себя уже за плечи, потупив взгляд.              Пушкарёву подташнивает, хотя прошло достаточно много времени с завтрака.              — Я хочу побыть одна, — проговаривает Кира, — не думаю, что тебе нужно будет приезжать сегодня ещё, Саш.              — Как будет угодно, сестрёнка. Но не забывай, влюблённость, как ты мне когда-то говорила, не то, что мы выбираем, но вот пользоваться чувствами другого – это выбор.              Воропаева ничего не отвечает на это, а когда Саша цепляет пальцами инструкцию, которая лежала на пледе, говорит:              — Оставь.              Саша идёт впереди по лестнице, а Катя, потупив взгляд, бредёт за ним. Ей жутко страшно. Кира отреагировала не так, как она придумала себе в голове. Это спокойствие, пусть и относительное, внушает куда сильнее, чем если бы Кира кричала на неё.              Нет, лучше бы она кричала на неё.              Пушкарёва совершенно не смотрит перед собой, поэтому очень удивляется, когда Воропаев, стоя между этажами, разворачивается к ней и крепко обнимает.              — Умница.              — Что? — едва слышимо шепчет Катя, ощущая его руки на спине.              — Горжусь тобой.              Катю трясёт.              — Ты не виновата в том, что полюбила.              Слёзы начинают течь.              — Жданов просто чёртов кусок дерьма, который воспользовался тобой. Причём, сделал это очень жестоким образом.              Пушкарёва знает, что во всём этом есть одно огромное «но», а именно то, что Катя сама на это согласилась, зная о Кире. Но сейчас она безмерно благодарна ему, что он не стал это озвучивать.              ***              Уже сидя в машине, Катя вытирает лицо салфетками, которые из бардачка достал Воропаев.              — Кира сильнее, чем кажется.              — Я не утверждала обратного, — парирует Катя.              — Ты так сжалась, когда говорила, я даже волновался, что ты потеряешь сознание.              Катя шмыгает носом.              — Ты решил, что будешь делать с ним? Поэтому ты организовал этот диалог?              — Я организовал его для того, чтобы между вами не было никаких недомолвок.              Пушкарёва кивает, мысленно она всё ещё остаётся в палате Воропаевой.              — Итак, мы провели у Киры меньше времени, чем я планировал, поэтому чем хочешь заняться? Тебя, кстати, родители не потеряли?              Родители!              Катя бледнеет на глазах, а Воропаев, заметив это, беспокойно хмурится. Она роется в сумке и достаёт телефон.              Тринадцать пропущенных от мамы, пять от отца.              Саша укладывает голову ей на плечо и заглядывает в телефон.              — М-м-м.              — Что?              — Нежилец.              — Очень смешно, — прыскает Катя.              — Я так понимаю, что лучше тебя отвезти домой?                     ***              Стоя в подъезде перед дверью родного дома, Катя понимает, что сейчас тот самый момент: эмоциональное напряжение может выйти ссорой с родителями. По возвращении из Египта, она уже попыталась начать разговор о своём переезде, закончилось тем, что отец, сказав, что это бред и лишняя трата денег, ушёл к себе.              — Где ты была?! — голос отца донельзя строг. Катя, как мышка, пробиралась по дому, она никогда так тихо не открывала входную дверь.              С мужчиной. Спала в его кровати. Предложила себя поцеловать.              Катя прикусывает язык. Да она скорее сама в гроб ляжет, чем скажет что-то подобное!              Мама ласково трогает мужчину по плечу, мягко проговаривая:              — Она же говорила, что на концерте, и предупреждала, что может остаться у подруги на ночь.              Почти всё так и было.              — А я, понимаешь ли, не спать должен? Переживать?              Катя понимает, что из раза в раз, вне зависимости от того, что она говорит – итог один. И не важно: есть с ней кто-то или нет, это беспокойство у них, кажется, никогда не выключится. Что не удивительно – родители ведь, а с другой: ей теперь не жить, что ли, из-за этого самого беспокойства?              — Поэтому я и хочу переехать, — Катя говорит увереннее и смелее, чем делала это в прошлый раз.              — Бред. Деньги деть некуда? Тут дома, всё своё, мама вкусно готовит, ни о чём переживать не нужно.              Переживать о ваших реакциях достаточно, чтобы захотеть переехать.              — Я уже всё решила, — опасно. Может дойти до того, что Катя скажет, что хоть сегодня может переезжать. Вот только куда?              — Лен, чё эт она без нас решила?              — Думаю, на этой неделе всё начнётся.              — Чё начнётся-то?              — Переезд, пап. Я понимаю, что вы привыкли, что я рядом, но я уже… ну, взрослая, после Германии отвыкла жить с вами.              — Так привыкай обратно.              — Валер.              — Пап.              — Что пап? Что Валер? Не пущу!              — Статья 27 Конституции РФ. О свободе передвижения.              — Ты эт где вычитыла?              — В Конституции.              — И чё, хочешь сказать, она важнее отцова слова?              — Конституция – высший правовой акт страны. Так что, получается, да.              Валерий Сергеевич обиженно скрещивает руки на груди и всем своим видом показывает, что он задет. Катя замечает мамину улыбку, и девушка понимает, что, кажется, мама с той неудачной попытки поговорить об этом, мариновала отца, чтобы он не так сильно ворчал.              — Может, тогда уж с Колей?              Катя как представила, что это будет, а особенно, если он, вдруг, захочет кого-то привести и не дай бог это будет Клочкова.              — Нет, спасибо, я сама.              Отец демонстративно фыркает.              — Но это не значит, что о родителях нужно будет забывать.              — Конечно.              — Звонить регулярно, приезжать тоже.              — По возможности.              — Ты не найдёшь время на родителей?!              — Мне бы найти время на поспать, пап. Ты же знаешь, сейчас работы не початый край. Я постараюсь приезжать на выходные раз в неделю или в две.              ***              Воскресенье Катя потратила на то, чтобы собрать основные вещи, потому что в рабочие будни у неё на это времени просто не будет. Саша не звонил, вероятно, он проводит время с Кирой.              Это всё продолжает волновать Катю, и тишина постепенно становится гнетущей, но она старается отвлечься сбором вещей.              Катя закончила собирать свои книги, университетские конспекты, весенне-летнюю одежду, которую купила с Юлианной. Когда девушка решает отдохнуть, раздаётся звонок её телефона.              На экране «Кира Юр.», а у Кати сердце проваливается в пятки.              — Алло.              — Добрый день, Катя.              Катя сглатывает вязкую слюну.              — Д-добрый.              — Вы сейчас заняты?              Пушкарёва смотрит на коробки, но понимает, что разговор с Воропаевой важнее.              — Нет, не особо.              — Не могли бы приехать ко мне?              ***              Катя удивляется, когда понимает, что Воропаева нет в палате.              — Саша сегодня не приезжал.              — Нет? — интересуется Катя, а затем кладёт на стол пакет с гостинцем от мамы, который она передала, узнав, что дочь едет к подруге.              — Это?              — Мама передала, здесь пирожки с яблоком, вишней и абрикосом.              Кира странным взглядом смотрит на пакет, а затем начинает вставать.              Она хочет выбросить?              — В-вы куда? — с паникой в голосе спрашивает Катя, поднимаясь со стула.              — Хочу сделать чай.              — С-сидите, я сделаю.              Что за ситуация такая?              Катя ожидала, что Кира начнёт поносить её, не хуже, чем они с Сашей это делали в отношении Жданова.              — И себе сделайте.              — Х-хорошо.              Пока электрический чайник разогревается, а Катя достаёт две кружки из тумбочки.              — Чёрная Сашина.              И что это должно значить?              — Хорошо. Сахар?              — Нет.              Всё реально начинает походить на то, что Катя приехала к подруге, вот только единственное, что это выбивает – неловкость и чувство вины.              Чай приготовлен, аромат свежевыпеченных пирожков расходится по палате, и Катя замечает, что Кира пристально следит за ней.              — Итак, что вы хотели сказать?              — У Саши научились?              Катя дёргает рукой, когда раскрывает пакет с пирожками с абрикосом.              — П-простите?              — Переходить сразу к сути, — объясняет Кира.              — А. Ну… в некоторой степени?..              — Сколько длилась ваша связь?              Катя сглатывает, ей не нужно задавать уточняющие вопросы.              — Несколько месяцев.              — И вы… были счастливы?              — Если вы спрашиваете только обо мне, — уточняет Катя, потому что Кирино «вы» как будто было многозначным, — то думаю, я просто довольствовалась тем, что могла получить. Тогда, да, мне казалось, что я счастлива, что я, простите, особенная, что не такая, как вы, а значит и он со мной будет другим. Но я совершенно не задумывалась о том, как вы стали такой, откуда шла ваша ревность. Самое ироничное, что я сама же прятала его любовниц от вас и думала, что со мной такого не будет, — Катя позволяет иронии и боли просачиваться в голос. — Можете ли вы представить, насколько глупой наивной дурой я была в его глазах? Это сейчас я понимаю, что всё это выглядело так жалко и убого. Андрей… Павлович, он же ухлёстывал за такими моделями, где подобное ухаживание, как было описано в инструкции, – это просто жалкий лепет. Они прекрасно знали, что такой замухрышке вроде меня, будет достаточно и такого. Стараться не стоит и это оказалось правдой. Меня приласкали, и я поверила в свою же фантазию. Простите.              — Вы действительно не собирались забирать компанию?              — Нет, зачем она мне? Я была настолько слепо верна, что делала всё, лишь бы помочь и защитить его. Тогда я бы отдала всё, что у меня было, лишь бы он был счастлив.              Кира молчит какое-то время.              — После этого, он продолжал вам признаваться?              — После?              — Возвращения, — уточняет Кира.              — А, да. Помните ту вашу ссору у бара? Так вот за день до этого он признавался в любви. Смешно. Слышать одно, в то время как его действия кричат о другом. Не так давно был ещё один раз, но тогда мне помог Саша.              — Саша?              — А, он разрешил мне обращаться к нему на «ты».              — Нет, я не об этом. Что он сделал?              — Жданов, — Катя снова вернулась к обращению по фамилии, потому что с недавних пор ей противно говорить его имя. — Начал говорить, что всё будет хорошо, что вы не будете нас беспокоить, что любит меня и прочий бред. Удерживал меня, схватив за руку. А Саша дал возможность мне уйти, переключив его внимание на себя.              — И вы помогаете Саше?..              — Воплощаю усовершенствованный антикризисный план, по нашему с ним договору, после этого я ухожу и Зималетто полностью возвращается к вам.              Кира кивает.              — Так, хорошо, — отвечает Кира, беря в руки пирожок. — А как вы стали друзьями?              — Ох, — Кира вопросительно поднимает бровь. — Помните тот раз, когда я ходила в аптеку? Так вот перед этим я встретилась у подъезда с ним.              Воропаева замирает, откусив пирожок.              — Я уговорила его не заходить к вам, он был сам весьма подавлен, так что я предложила отвезти и его домой, потому что мне страшно было позволять ему ехать самому. А потом так получилось, что мы поднялись к нему и поговорили. С ним иногда очень полезно поговорить. А на следующий день у меня было какое-то странное предчувствие, поэтому я поехала к вам, обнаружила ключи, которые забыла вернуть и зашла...              — Просто предчувствие или Саша сказал что-то, что натолкнуло вас на эти мысли?              Катя неоднозначно прикусила губу.              — Хорошо, продолжайте.              — Так вот, я вызвонила его, когда вы уже были в палате. И так получилось, что я провела с ним время вплоть до вечера воскресенья.              — И ночь?              — И ночь. Н-но не в том смысле!              — Я понимаю и где вы?..              — У вас. Я уснула в его машине, а проснулась уже у вас дома. Он убирался.              Кира отпивает чай, смотрит на Катю, как бы намекая, чтобы она присоединилась.              Постепенно гнетущее чувство неловкости начинает сходить на нет.              — Спасибо за честность, — говорит Кира, откусывая уже другой пирожок.              Катя ничего не отвечает, просто потому что не знает, что говорить.              — Итак, полагаю, одна из причин, почему Саша инициировал этот разговор – это то, чтобы я поняла, что из себя представляет Андрей, — Кира откусывает пирожок и запивает чаем, — а вторая, чтобы приняла вас?              — Приняли?              Кира задумчиво наклоняет голову, внимательно рассматривая девушку.              — Ещё нет?              — Простите, что ещё нет?              Кира, вместо ответа, тянется к третьему пирожку, неоднозначно улыбаясь.              Воропаевы иногда такие загадочные.              — Я не могу сказать, что сейчас вас прощаю, но я однозначно не испытываю к вам неприязни или ненависти. Я просто… постараюсь принять это, но на это потребуется время. Всё равно едва ли когда-нибудь смогу быть с Андреем, так что ваша связь уже не так волнует меня, но осадок имеется.              — Простите.              — Не стоит, я увидела ваше раскаяние.              Кира не прогоняет девушку, получив ответы на все интересующие её вопросы. Они сидят в комфортной тишине, каждая, думая о своём, в то время как за окном вечереет.              Перед Катиным уходом, Кира говорит лишь:              — Передайте маме, что пирожки были очень вкусными.